Примерный заключённый | A Good Prisoner

      Каким же долгим и вялым ощущалось мирное время. Когда же что-то серьёзное, наконец, просочилось в настоящий момент, то ударило с той же безжалостной яростью, с какой тело встречает бетон после падения.       Сонная, счастливая ночь.       Утро, текущее медленно, словно сироп.       А потом… когда пришёл бетон…       Гермиона услышала собственный крик ещё до того, как поняла, что кричит. Это было странно — кричать. Отдалённо, будто под водой… глухо и пусто. Крик был следствием опасности. Когда ты на линии огня, или бежишь от чего-то.       Неужели она, проведя время в доме Малфоя, забыла, что есть и другой повод кричать?       Горе.       Горе.       Она стояла на коленях, царапая пальцами номер Ежедневного Пророка, который ей принесла Пэнси. Царапала так, словно пыталась добраться до того, что скрывалось под словами, и выцарапать оттуда иную историю, иную реальность, вместо той, что была отпечатана навеки этим ужасным кроваво-чёрным шрифтом.       Каждая буква была отвратительна-невыносима-оскорбительна тем, что нечто столь чудовищное можно заключить в такие обыденные, ничтожные буквы на газетной бумаге.       — Я не понимаю, — повторяла она Пэнси снова и снова, то ли между криками, то ли во время них; это уже не имело значения. — Я не понимаю… я не понимаю.       Пэнси выглядела так, будто ей стало плохо, и впервые Гермиона поняла крошечную долю той боли, что та пережила, когда погиб Невилл. Гермиона никогда не была влюблена в Рона, нет. Но то, что они пережили вместе, всё же было как-то по-невинному дорого. А невинность во время войны ценилась выше всего. Невинность была утраченным, безвозвратно потерянным сокровищем. И пусть между ними уже давно всё стало глухим и пустым — Рон и Гермиона навсегда были связаны временем до войны.       Когда погиб Гарри, Гермиона три недели не могла произнести ни слова. Немой шок лишил её голоса. Рон тогда тоже был разбит. Они не могли смотреть друг другу в глаза. Она была уверена, что он начал её ненавидеть. Рон ушёл, как только смог, в другое убежище, к другим людям, в другие битвы; туда, где можно было оставить всё позади.       Их было трое.       А теперь она осталась одна.       Гермиона рыдала на холодном мраморном полу; под коленями тупо и нестерпимо ныло. Ожерелье на её шее загудело. Оно разогрелось на мгновение, отозвавшись импульсом энергии. Магия Малфоя, уловившая всплеск её паники.       Гермиона знала, что он идёт, ещё до того, как он появился. Сначала она увидела его туфли.       — Что случилось? — раздался голос Малфоя.       Гермиона даже не подумала о том, чтобы ответить. Она была слишком разбита. Его вопрос казался бессмысленным. Когда он коснулся её плеча, она не отреагировала — была слишком далека от всего.       Малфой молчал.       А потом, уже громче обратился к Пэнси:       — Что случилось? Что ты с ней сделала?       — Я просто дала ей газету, — дрожащим голосом ответила Пэнси. — Это уже было в выпуске, Драко. Она имела право знать… они ведь были вместе.       Пэнси, конечно же, понимала.       Газета теперь была скомкана в руках Гермионы. Она не отдала её, когда Малфой попробовал вырвать её, лишь прижала к груди и захлебнулась рыданием. Без слов, в муках.       — Что там написано? — услышала Гермиона его голос, полный ярости.       — Уизли, — выплюнула Пэнси. — Просто… Уизли.       И потом наступила тишина.       Гермиона дрожала на полу, прямо у его ног.       Послышался шелест ткани. Сдержанная, приглушённая команда. Пэнси вышла из комнаты, её каблуки застучали по холодному полу.       Затем он опустился рядом с ней. Его рука легла на её плечо, и тепло оказалось рядом.       — Гермиона, — тихо сказал он. — Идём. Пойдём в комнату, поднимайся. Здесь холодно.       Она посмотрела на него. Сквозь опухшие глаза мир казался слишком ярким и мучительным.       — Рон мёртв, — прошептала она.       — Мне жаль, милая. Идём, пойдём отсюда. Мы можем поговорить об этом…       Он не выглядел удивлённым. Гермиона даже не допустила мысли, что…       — Ты убил его? — прошептала она.       — Нет, — сразу сказал Малфой.       — Ты знал? — спросила она.       Малфой не ответил. Его губы сомкнулись в жёсткую, тонкую линию. Израненная боль в груди Гермионы обострилась и превратилась в ярость.       — Почему ты не… — она захлебнулась собственным прерывистым дыханием. — Почему ты не сказал мне? Когда ты узнал?       Малфой снова потянулся к её руке, опустив взгляд, словно пытаясь увидеть, дрожат ли её пальцы.       — Не трогай меня, — сказала Гермиона, резко отпрянув.       Его глаза метнулись обратно к её лицу. Он снова и снова что-то искал в нём.       — Я не убивал его, — повторил он.       — Не трогай меня, — громче сказала Гермиона.       Девушка, пошатываясь, поднялась на ноги, и когда Малфой попытался помочь ей, она резко толкнула его в грудь.       — Я не думал, что ты узнаешь об этом вот так, — тихо сказал он. Теперь между ними была дистанция, возникшая от её толчка, но он не стал её сокращать. Малфой, похоже, понимал, что если сделает шаг к ней, то только увеличит пропасть, растущую между ними. — Я не хотел, чтобы тебе было больно.       Гермиона отвернулась от него. Он попробовал последовать за ней, но когда его рука потянулась к ней, она ударила её и снова оттолкнула его. Она вышла из оранжереи, где сегодня утром её нашла Паркинсон. Гермиона тогда думала о том, чтобы набрать апельсинов для сока и…       «Гермиона» — сказала Паркинсон тем тихим, неустойчивым тоном, что всегда означал только одно: кого-то больше нет.       Малфой пошёл за ней, но Гермиона даже не обернулась. Она не могла вынести его взгляда.       Она шла по коридору, и, хотя девушка надеялась, что он оставит её в покое, когда она войдёт в их комнату, его шаги — ровные и размеренные — всё так же звучали позади, на выверенном расстоянии.       Гермиона зашла в шкаф и со всей силы захлопнула дверь, прежде чем он успел войти за ней.       Она сползла на пол. И там, окружённая мягкими складками своих платьев и тёмными, тяжёлыми линиями его одежды, Гермиона плакала.

***

      Малфой не оставил её одну надолго.       Гермиона и не ждала этого, но всё равно ощутила тупой, отдалённый всплеск ярости, когда раздался тихий стук в дверь.       — Уходи, — сказала она. — Пожалуйста.       — Выйди.       — Нет.       — Гермиона. Выйди сейчас же.       — Кто убил его?       Малфой замолчал на мгновение, и она почти слышала, как он перебирает варианты в голове — сказать ей или нет. Успокоит ли это её.       — Это неважно, — наконец сказал он. — И… это была ошибка. Несанкционированная.       Она дико и сломленно рассмеялась.       — Ошибка! — сказала она. — О, прекрасно. Ошибка. Кто-то умер, и это всё оказалось просто ошибкой, как мило…       — Ты любила его? — ровно и спокойно спросил Малфой.       Гермиона с силой ударила кулаком в закрытую дверь между ними, ненавидя его. Что с ним не так? Почему он не понимает? Он был из другого мира…       Малфой открыл дверь. Конечно, замок был для него пустяком. Он мог открыть его даже без заклинания.       Гермиона отползла от него, но он поднял её, поставив на ноги. Прижал к себе. Она слабо оттолкнула его, но он был сильнее. Её щека уткнулась в его грудь, слёзы пропитывали перед его рубашки.       — Я ненавижу тебя, — выдохнула она, зажмурив глаза. — Ненавижу тебя.       — Это неправда.       — Правда, — прошипела она, вырываясь из его рук. Его объятия не поддались, но затем из её горла вырвался жалобный, почти звериный звук — боль, страх — и он тут же отпустил её. — Ненавижу тебя, ненавижу.       Ей было необходимо, чтобы это стало правдой.       — Позволь мне всё исправить. Не отталкивай меня.       Ей нужно было держаться как можно дальше от него. Гермиона оттолкнула Малфоя и, когда он попытался удержать её, вцепилась когтями в тыльную сторону его ладони. Ей хотелось, чтобы в доме было больше дверей, которые можно было бы захлопнуть, больше ваз, чтобы швырнуть, и окон, чтобы разбить. Она заметила свою свечу у высокой стены с окнами.       Малфой схватил её за запястье, прежде чем она успела швырнуть свечу.       — Отпусти! — закричала она.       — Гермиона, — предупредил он.       Она попыталась ударить его кулаком в грудь другой рукой; он перехватил и её, и она закричала так, словно он причинил ей боль. Он снова отпустил; Гермиона знала, что он не выдерживал звука её страданий.       Она рванулась от него, задела лампу и разбила её об пол. Ступая по осколкам, она выбежала из комнаты, чувствуя, как стекло прорывает ткань носков, прилипает к ней и с каждым шагом впивается в ноги.       — Гермиона! — взревел Малфой. Она побежала, снова притворно вскрикнув от боли, когда заклинание левитации подхватило её, но почувствовала злорадное удовлетворение, когда он снова отпустил. Малфой издал раздражённый рык — возможно, на самого себя, за свой инстинкт отпускать её.       Она знала, что он был на пределе. Это означало лишь одно: нужно нанести как можно больше урона, прежде чем он схватит её и удержит.       Носки прилипали от крови. Гермиона наслаждалась болью. Ей хотелось уничтожить свой комфорт, хотелось забыть, что она могла быть мягкой, избалованной и счастливой в этих стенах, пока снаружи каждый день творились невообразимые ужасы. И только когда девушка добралась до своего нового книжного шкафа, она поняла, что всё это время неосознанно двигалась к нему.       Гермиона скинула книги на пол. Швыряла их в окна, в кофейный столик, в его стол. Ворон мяукнул откуда-то из угла кабинета и испуганно выскочил. Гермиона не обратила на это внимания. Она рвала страницы книг и топтала их босыми, кровоточащими ногами. А когда добралась до «Истории Хогвартса», то сорвала обложку с такой силой, о которой и не подозревала. Кожа, ткань, нитки, клей — всё разлетелось, словно ничего и не было. Словно ничего не значило.       Внезапно Малфой оказался рядом. Он прижал её к стене, зарычав, когда она попыталась вырваться.       Его большая ладонь с сильными пальцами стиснула её челюсть, заставив посмотреть ему в лицо. Она попыталась укусить руку, но он лишь сильнее сжал подбородок.       Глаза Малфоя горели яростью. В них было что-то, что могло бы быть болью, если бы он был способен чувствовать человеческие эмоции.       — Довольно, — прошипел он. Гермиона попыталась оттолкнуть его, но его руки были словно железные оковы; он оскалился.       — Я ненавижу тебя, — всхлипнула она.       — Ненавидишь меня? — прошептал Малфой, наклоняясь ближе. — Думаешь, я злодей? Чудовище? Это я вытащил тебя из того крошечного, грязного убежища, Гермиона. Я один заботился о тебе. Уизли оставил тебя гнить там, ему даже не пришло в голову вытащить тебя из той дыры, он не заслуживает твоего траура…       — Не смей произносить его имя! — завизжала Гермиона.       Ярость блеснула в глазах Малфоя.       — Я спас больше тридцати членов Ордена, — сказал он, и если бы она не знала его, то могла бы подумать, что в голосе прозвучала нотка отчаяния. — Я не планировал смерть Уизли. Я не могу спасти всех… он всего лишь один человек…       — Я ненавижу тебя, — закричала Гермиона. Она слышала яд в своих словах, жгучую кислоту, выдававшую такой уровень страдания, о котором она и не подозревала. Столько лет войны… и всё ещё открываются новые глубины боли.       — Ты не ненавидишь меня, — прорычал Малфой внезапно тихо. — На самом деле, я думаю, ты, возможно, любишь меня.       Гермиона отпрянула, будто он ударил её.       Она не могла поверить, что он произнёс это вслух. Ту мягкую, уродливую сердцевину, вокруг которой они кружили всё это время.       — Нет, — сказала Гермиона, и её собственный голос прозвучал искажённо. — Я никогда не смогу любить тебя.       Теперь они были очень близко, среди разбросанных обломков её некогда прекрасного книжного шкафа. Гермиона не знала, куда смотреть. Вдруг она оказалась не в силах вынести вида изуродованных кожаных переплётов; разодранных страниц, похожих на сломанные крылья птиц; бледных лоскутов, разбросанных по тёмному полу.       Её начало трясти, и пальцы Малфоя ещё сильнее вжались в её лицо.       — Хватит, — сказал он, его глаза впились в её.       — Я имею право уничтожать всё, что хочу! — всхлипнула она. — Это были мои книги, я их любила, я уничтожаю то, что мне дорого… я не причиняю боль тебе, я сама страдаю…       Внезапно Малфой наклонился вперёд, его рука всё ещё крепко удерживала её лицо, иначе она бы отпрянула от резкого движения. Его лицо оказалось прямо напротив её, неровное дыхание обжигало её губы. Он прижал лоб к её лбу.       — Это причиняет боль мне, — прошипел он.       Гермиона оттолкнула его с яростным рыданием, но Малфой не отступил, а так и остался прижат к ней, неотрывно глядя ей в глаза.       — Пожалуйста, — взмолилась она, обессиленно оседая. Его рука удерживала её лицо, зажимая челюсть неподвижно, и она всхлипнула. — Пожалуйста, Малфой. Оставь меня одну. Хоть ненадолго.       — Вчера ночью ты называла меня Драко, — мягко сказал он.       Гермиона не ответила.       Через мгновение он отпустил её.       Гермиона осела. Закрыла лицо руками и медленно сползла на пол.       Малфой стоял над ней, наблюдая. Ей казалось, что теперь его дыхание звучит чуть тяжелее, но она не могла быть уверена — собственные рыдания гулом отдавались в ушах.       Наконец он ушёл.       Когда дверь его кабинета закрылась, Гермиона подползла в угол комнаты и обняла колени. Она не хотела садиться на его диван, не хотела ложиться на подушку зелёного пуфа, который так долго был её местом.       И когда через несколько часов на столе появились горячая еда, чай и новые книги, Гермиона не притронулась к ним.

***

      Это было жалко — быть такой беспомощной. Жалко осознавать, что, когда всё рушилось, когда ей хотелось причинить Малфою боль, у неё не было ничего, что могло бы помочь с этим.       В жалкой попытке облегчить душу Гермиона заставила себя представить, будто могла бы напасть на Малфоя. Попыталась вернуть себе тот настрой, какой был у неё в первую неделю, что она провела здесь. Что можно использовать как оружие? Как сбежать?       Не зная, чем заняться, Гермиона начала ломать свой маленький книжный шкаф на щепки. Разрушала память о доброте Малфоя, о его снисходительности. Но не в том бешенстве и боли, что были раньше, нет. Теперь в ней не осталось чувств.       Она ломала дерево с безразличной, отстранённой механичностью, то разламывая крупные куски коленями, то наваливаясь на них всем телом, пока они не трескались на ковре. Одну обломанную щепку она спрятала под ковёр, а затем попыталась убедить себя, что в случае чего сможет использовать её, чтобы ударить Малфоя.       Глупая, детская игра в притворство.       Она чувствовала себя бессильной. Никчёмной. Птицей со сломанным крылом, злящейся на свою клетку. Кровь на носках засохла, стала липкой и жёсткой.       Ночью она вышла. Гермиона знала, что Малфой наверняка ходит по своей комнате, с каждой минутой всё нетерпеливее и отчаяннее ожидая её.       Он сидел прямо у дверей кабинета, притащив туда стул и поставив его напротив. Увидев девушку, он сразу встал.       Она избегала его взгляда. Не хотела видеть выражение его лица.       — Я скучал, — сказал он тихо. — Я… мне жаль.       Гермиона опустила глаза и увидела, как Ворон кружит у её щиколотки, с тревогой глядя на неё своими большими жёлтыми глазами.       — Мне уже немного лучше, — тихо солгала Гермиона. Потом добавила: — Я хотела попросить об одолжении.       — О чём?       — Можешь убедиться, что в том убежище никто больше не пострадал? — прошептала она. — Там, где твои люди нашли Рона. Я не хочу, чтобы там ещё кто-то погиб. — Её голос сорвался на последнем слове.       — Никто не пострадал, — сказал он.       — Просто проверь, ладно? — прошептала Гермиона. — Я хочу, чтобы кто-то убедился. Я хочу, чтобы ты убедился.       Она знала, что Малфою было бы трудно отказать ей в такой мелкой просьбе даже в обычный день. А уж тем более сейчас, когда всю ночь между ними была дверь, и когда слова «я ненавижу тебя» яростно сорвались с её губ…       — Покажи мне свои ноги, — сказал он. — Тогда я пойду.       Он исцелил её раны, потом обмотал ступни бинтами и аккуратно закрепил их. Её старые носки выбросил, натянул новые.       — Спасибо, — пробормотала Гермиона.       Когда Малфой наконец вошёл в камин, это ощущалось иначе, чем в любые другие разы. Он был встревожен. Казался взволнованным — почти обезумевшим от расстояния между ними. И пока зелёное пламя охватывало его тело, он встретился с ней взглядом. Его глаза были полны голода и боли. Радужки колебались между серым и зелёным. Он исчез.       Гермиона ещё долго сидела в темноте, просто думая. В её голове уже оформилась мысль. Решение, хоть и болезненное.       Когда она наконец встала, то направилась в широкий вестибюль с высоким потолком.       Остановилась у подножия мраморной изогнутой лестницы.       — Нотт? — позвала она. — Нотт. Ты здесь?       Рот ощущался сухим и шероховатым, словно был наполнен песком.       Он появился у перил всего через несколько мгновений. Гермиона не удивилась бы, узнав, что он всё это время терпеливо ждал в своей комнате, когда она позовёт его.       Тёмные глаза Нотта были мягкими и полуприкрытыми, когда он спускался по лестнице. Его руки оставались в карманах.       — Мне жаль, — сказал он, внимательно глядя на неё.       — Не так уж жаль, уверена, — произнесла Гермиона. Её голос звучал пусто. — Я готова уйти сейчас же. Скажи Шеклболту.       На лице Нотта не отразилось ни капли удивления. Лишь лёгкий отблеск тепла в глазах. Может быть, даже удовлетворения от того, что теперь она больше не связана с Малфоем.       — Он просил, чтобы ты сказала что-то, что могла бы сказать только ты, — произнёс Нотт. Он пересёк оставшиеся несколько ступеней, остановившись слишком близко к ней. Его рука поднялась к её волосам почти рассеянным жестом. Подушечкой пальца он провёл по завитку. — Думаю, он боится, что я его обманываю, — сказал Нотт. — Хочет убедиться, что это действительно ты.       Была ли она всё ещё самой собой? Она совсем не чувствовала этого.       — Скажи ему, что я три недели не произносила ни слова после смерти Гарри, — сказала Гермиона. — И что Рон назвал меня бессердечной на глазах у всего убежища за то, что я не плакала. Он был там, он это вспомнит.       Гермиона смотрела в пустоту, пока вспоминала тот случай. Спустя миг она смутно осознала, что её взгляд упёрся в гобелен за спиной Нотта. На нём была изображена охота. Поверженая лиса, умирающая на земле.       — Ладно, — сказал Нотт. — Я передам.       Через мгновение он медленно наклонился и очень легко поцеловал Гермиону в щёку. Когда она никак не отреагировала, он выпрямился и направился обратно вверх по лестнице.       Гермиона вернулась в комнату Малфоя. Ноги ныли. Порезы уже зажили, но воспоминание о боли продолжало жить в её теле.       Она опустилась на край кровати, чувствуя себя жёсткой и пустой, как кукла.       Девушка сидела и ждала, пока минуты медленно тянулись. Тик, тик, тик. Проклятие и благословение её жизни было в том, что всё всегда проходило.       Время шло вперёд и дальше, и дальше, унося её, как разбитый обломок; от настоящего к будущему; от карающих волн сегодняшнего дня к карающим волнам завтрашнего. Что ещё оставалось делать? Абсолютно ничего.       Абсолютно ничего.