Солнечная Пустошь

Инга тщетно боролась с приступами сна, нежась в теплой постели на заре пробирающего до костей холода в бездушной квартире. Июль не был благосклонен погодой: за окном таяли черные тучи — предвещался ливень; зеленая листва окрасилась в хаки, качаясь на промозглом ветру. Прохожие были одеты по-осеннему — неочевидный пейзаж для кануна наитеплейшей поры. Светало рано — вырисовывался диссонанс меж картиной извне и биоритмами; на часах значилось пять утра. Очи были скомканы пылью сна, затворяя зашторки при любом послаблении к дреме, а тело не желалось повиноваться сомнительным затеям разума. Инга в бессилии превнезмогла последние этапы пробуждения и приняла вертикальное положение, осматривая окресности небольшой комнатушки в человеческом муравейнике. Ночная залежалась холодным потом, так что пробираться дальше, вылезая из теплого укрытия, было сложнее вдвойне. На ее небольшие средства была куплена новенькая посудомойка: ныне ей и не предпалогалось, как она была способна мыть замшелой губкой фактически часть еды, ограничиваясь одним или двумя споласкиваниями. Доселе для нее главной целью было отордать куски снеди, но впредь ей важна была не только визуальная чистота, но и глубинная. Никто не справится с этим более лучше, как кипяток и тоскичные средства. В холодильнике ворошился давний ужин: ароматный, свежий, с теплом припасенный на черное время, но была загвоздка: Инга, когда переплавляла содержимое тарелки в бокс, ненароком уронила частичку на далеко не грязный стол; тогда она не считала это чем-то из ряда вон, но сейчас же она вожделенно всматривалась в вид вкусной пищи, перебарывая себя в желании отведать неподабающе стерильную еду. «Огребать последствия дороже будет» — девушка выбросила снедь с наинеприятнейшим ощущением раздражения и сжиравшего изнутри голода. Приходилось готовить в ограниченный срок, и времени попросту терять было нельзя: Инга вынула нож из только что отработавшей посудомойки и взялась разрезать тщательно измытые под кипятком овощи. Помытые яица и помидоры скопом слетели на сковороду, долго прожариваясь на среднем огне. Быстро поев в силу недостатка времени и утолив прихоти желудка, Инга помчалась на учебу, ощущая скользкое чувство мнимой грязи после каждого своего прикосновения хоть с чем-то мало-мальски уличным.

***

Университет. Май. Девушка безнадежно маталась по древним коридорам старинного корпуса. Пыль, сколько бы ее ни убирали, будто появлялась на месте тут же из медленно разрушающейся шпаклевки стен; кроссовки соприкасались с лакированным линолиумом гулом в голове — ни единая жизнь, кроме нее сейчас, не означала своего присутствия в одной из кишок большого организма-здания. Солнечный свет бился едким ультрафиолетом в загрязненные окна; часть его отражалась на улицу и слепила прохожих, а часть овладевала своей долей холла. Окрашенные сполна пигментом глаза лицезрели приток желтизны, а мозг невольно забывал проблемы и отдавался свечению. Наполненный глаз сном вмиг пробуждался от притока света, но привкус от недосыпа крепко оседал в разуме. Девушка зашла в пустую аудиторию — пока никого нет. Сегодня она пришла раньше всех, как обычно, и принялась расчехлять тетради да книги, медленно просыпаясь морально. Ее буйный характер в корне не мешался с репутацией в университете: отличница, приходящая на пары раньше всех и занимающаяся в аудитории исключительной учебой. У нее были неполадки с учителями, но неполадки те граничились личностным отгошением и взглядами интересов; никто из них не смел отрицать ее приверженность к знаниям, но та была попросту неудобной, а иногда и чрезмерно неприятной. Постепенно солнечная аудитория начала пополняться новыми душами. С каждой минутой, с каждым часом и с каждой отсиженной парой в воздухе материализовывался зной — духота сбивала настрой познания; в спасение из окна редко дул теплый ветер, а проходящее на улице развлекало больше, чем монотонный голос лектора. В обед Инга засеменила к близ лежащему филиалу, дабы отведать пищи со своими наиближайшими со школы друзьями — Максом и Лукой. Сей отдел не шибко отличался от ее родного: та же старость, та же ветхость. Лишь только ремонт был совсем чуть новее. — Эй, остолопы! — Инга кинула спиной к ней повернувшимся парням первое, что пришло в голову. — Смотрите, кто прибыл. — Лука обернулся к сзади идущей, — что, заскучала там одна? — Здесь не заскучаешь. Вы где обедать будете? — Мы, вот, идем как раз в столовку. Наверное, нет смысла спрашивать, будешь ли ты с нами. — Наконец ты это понял за пять лет нашей дружбы. Эй, Макс, ты с нами? Спреди стоящая фигура смотрела куда-то вдаль в окно на протяжении всего диалога, словно вовсе не замечая пополнение в тесном коллективе. Он ответил только спустя один толчок в плечо: — А? Что? — Ну ты и дурной. Ладно, айда, джентльмены. Трое отправились в путь во всея обитель университета. Она была точно школьной: длинные белые столы со стульями, на чьих спинках красовались поперечные полоски с ободком произвольной формы; противные серо-розовые обои; по периметру выстроенные стенные колонны, единственная задача которых, видимо, служить помощью для сотрясения мозга у бегущих за едой студентов. Инга сим днем позабыла напрочь о подготовке обеда и залавировала в пока мелкую очередь буфета. Двое остальных оказались более предпринимательными и сразу же заняли неплохое место близ входа. Не дожидаясь своей попутчицы, они принялись уплетать принесенное, однако в глазах Макса читалось странное недоверие к виду свежего бутерброда. — Что-то не так? — резонно возник Лука, отметив замятение напротив сидящего. — Я просто… Я не уверен. — Он не отрывал взгляд от блюда, ни разу не удосужившись наградить им своего живого собседеника. Словно замер на месте, оказался прикован к объекту воззрения. — Что? В чем не уверен? — Этот бутерброд я сам не делал и вижу в нем помидоры… или что это? — А, — Лука жадно перемалывал мясорубкой свою часть обеда, попутно вещая, — что не так с ними? — На них у меня аллергия. — Чего? Какая аллергия? Ты же ел их раньше, что стряслось? — Его встрясти надо, — в разговор вмешалась Инга, подходившая с порцией только что изготовленной и пухло пахнующей сырной булочкой, быро схватив ту всеми ладонями и жадно принявшись поедать. — Как-то участилась в последнее время. Неважно. Когда мы там на природу собираемся? — Макс было решил перевести тему. — Еще сессии не сдали, он уже об отпуске думает! — Инга ненадолго засмеялась, а поверх ее возгласов поддержавший веселье Лука добродушно заявил: — Ты что, чат не читаешь? Мы планируем в честь последнего года Яна закатить два отпуска: поход и кэмпинг. Поход у нас где-то в 18 июня будет, а кэмпинг — 5 июля, так как кто-то очень любит природу. — А мы вообще поздравлять его как-то будем? — Инга обратилась больше к Максу, чем безыдейному Луке. — А надо поздравлять? — понедоумевал последний. — Конечно, дубина. Или хочешь сказать, что на твое день рождение нам необязательно подарки тебе дарить? — Ладно-ладно. Хм… Инга вновь, но уже с большей пристальностью всмотрелась в зияющую синеву глаз Макса, и тот, будучи под прицелом настырного взгляда, выдал неплохую идею, первую, что пришла в голову: — А, может… отпразднуем в походе? Ну, в палатке первой ночи можно. — О, а это неплохо. Знаешь, тебе намного больше к лицу говорить, чем некоторым. — Инга взяла небольшую паузу, — предлагаю, как только поедим, торжественно вручить диплом типа университета, но нарисованный Авророй, под какую-нибудь его любимую песню, а после всю ночь провести в импровизированной вечеринке, а? Как смотрите? — Ну и фантазия у тебя, конечно… — Уж лучше, Лукочка, с фантазией быть, чем с пустой, как у тебя, головой. — Ну, ладно, пойдет. Нормальная идея. Чипсы еще притащить незаметно надо. — А тебе лишь бы еды. Но неплохо, да, могу протащить. С Авророй еще посоветоваться надо. Черт, еще же группу следовало бы создать отдельно от Яна! И почему мы так поздно за это взялись? — Ох, уже предвкушаю, как славно повеселимся в ту ночь. Главное, ха-х, чтобы не скатилось ничего, — Лука взялся за опустошенный бокс и привстал с сиденья, — уже пары вот-вот начнутся, давайте уже сматываться. Двое спешно послушались и удалились из-за своих мест, а после отправились доживать последние минуты занятий.

***

Солнце стаяло в малиновом закате, но ночь еще не успела настигнуть город: сейчас он красился однотонным темно-голубым, еще розоватым свечением, но уже загорались уличные фонари, а в домах исподволь вспыхали звёзды квартир на ограниченном небе многоэтажек. Настоящие давно закрыл непробиваемый смог, заменяя пейзаж темной синевы на краски отраженного света фонарей, переливающиеся, аки тусклое северное сияние с проекцией людской природы. Инга мешкалась до метро, а после — до неуютного дома. В квартире было так же, как и поутру: пусто, холодного, еще и мокро от попавшего под дождь длинного пальто. Жутко неприятно, а главное — капли попали на обветревшиеся губы. Подумать только: почему-то мало кто задумывается, что, облизывая губы, докасаясь ими до теплой еды и поглощая беспорядочно, с них мы съедаем всю ту нечистоту и пыль, что получили, бегая по улицам, прислоняя ручку к губам, просто оставшись дома и рефлекторно проведши пальцем по ним. Почему бы не исправить сие, лишь только подставив лицо под струю горячей воды, обмакнув обветревшие губы, а после протерев едким мылом стократно измытыми руками? Инге жутко желалось еды, но без выполнения послеуличной рутины она была невозможна. А вдруг, если она впустит в свой организм аскариду, пробирающуюся ее по нежным легким, сердцу, а после разносимую по кругу кровообращения в незнамо какие органы? Жуткое раздражение новой волной захлестнуло ее сознание: она все тщательнее и тщательнее отмывала свою кожу с мыслями «недостаточно»; еще чуть-чуть — и покажется слой хрупких сосудов, ввплеснув кнаружи все заполнявшее их содержимое. Инга делала сию процедуру каждый день, инда когда оставалась дома, и результат не заставлял себя ждать: в сухости на коже расцвели глубокие узоры морщин, в прорезях коих стучала, пульсировала кровь, с каждым стуком нанося слабую жгучую боль; они нуждались в очередной дозе жесткой воды, ведь только под ее покровом боль ненадолго затихала и придавалась приятному ощущению кранного потока. Убираться по сему поводу было вдвойне неприятнее: сколько же после уборки придется мыть руки? Три раза, пять? Любой контакт с мало-мальски грязной, по ее мнению, поверхностью, заканчивался отдиранием очереденого эпителия, однако выход нашелся: аккуратно лавировать меж сим уровнем загрязненности, докасаясь только до проверенных мест, а нечистые обходить как можно чаще, не замечая их существование на корню. Холодильник был почти пуст. В последнее время Инга отказалась от свинины из-за вычитки многообразия в ней паразитов, а в частности свиного цепня; от говядины по причине говяжего; от дичи по причине эхиноккока. Лишь только куриные сальмонеллы оставались неприятными, но все же не столь опасными для жизни, как все до. Если мясо скота будет заражено — считай, пропало: пусть и цисты большинства погибают под температурой и довольно продуктивно, но никто не скажет наверняка, осталась ли где-то в глубине одна сверхустойчивая финна, жадно поджидающая возможность впиться в тонкую кишку своим сколексом, а того и, глядишь, разнести свое потомство по всему необъятному организму хозяина. Особенно Инга боялась за мозг. Кем она будет, когда личинки поработят его? Патология Макса включала в себя не самую большую возможную кисту в мозге, но и при ней он вел себя весьма подозрительно, странно. Постепенно его результатв на тестах ухудшались, память становилось хуже, а сам он, как бы неразговорив был до этого, в диалогах терялся напрочь. И ведь, самое страшное, что симптомы зачастую латентны, непредсказуемы, смертельны. Жизнь ее перестала быть прежней. Впредь только компульсивный, впивающийся сколексом, острым хитином страх, паника и раздражительность; любая бракованная пища отправляется на утиль, когда желудок стонет от боли, а новая вожделеется так, будто нонче времена изголодавших. Притупленная раздражительность, агрессия, плохой сон — сие сопровождалось каждодневно. Но во всем были свои плюсы: развивалась креативность: нелегко взять бутерброд двумя вилками; ощущение новой еды сопровождалось бесконечным принятием и вдвойне искорметным восторгом; блюда стали насыщеннее, изящные. Но какой ценой?