Сомнительный

      Казалось бы, пора подвести черту. Вроде бы — перемирие. Но “Мир, дружба, жвачка” — никому пока не светит. Хотя, не то чтобы банды обнялись и пошли в Макдак, но все притихли. Ведь школу-то закончили. Но у тишины всегда есть цена. Пацаны затаились. Злоба, страх, ревность — всё варится на медленном огне.       А Юнги и Тэхён... они не встречаются. Они не пара. Они, нахуй, не знают, что это вообще было. Но время от времени Шуга исчезает. И возвращается с фингалом, синяками на ребрах и ванильным запахом.       А тут, как бы и без слов понятно. Либо пиздятся, либо..       А еще на носу выпускной. Главный день в жизнь каждого школьника, ведь он пахнет свободной, светлым будущим. Но только не для Юнги.       Пиджак на плече, сигарета в зубах. На выпускной его притащили силком, и даже мать ради этого с утра выдала бабки на рубашку и “официально-праздничный прикид”. Он так и пришёл — в свежем белом и с ощущением, что пахнет не собой. Пахнет приличным. Как будто натянули маску “выпускника”, а внутри всё ещё Шуга.       Алкашка уже льётся. Девчонки снимают каблуки, пацаны курят за школой, охранник делает вид, что не видит. Шарики, ленточки, плакаты с надписью «Прощай, детство».       Директор трет лысину. Одноклассницы в платьях с блестками, от которых хочется выколоть глаза. Даже пацаны с района отличились — кто-то в кепке поверх лака на уложенных волосах, кто-то в кроссах под пиджак.       Юнги тоже курит. Параллельно скользит взглядом по толпе — лица, лица, лица. Знакомые, унылые, пустые. Все эти люди — как серые пятна на белом фоне его раздражения.       А Кима нет. Ни в углу с соком-водкой, ни у сцены, ни даже в курилке. И от этого по спине пробегает странный холодок. Шуга довольно неплохо выучил своего.. любовника? Головную боль? Тэхен любитель устроить шоу с насыщенной программой.       И сейчас Кима нет в поле зрения — значит он точно где-то готовит дичь. Это не тревога. Это интуиция. А Юнги знает: если Тэхён шатается где-то один — значит, скоро станет горячо, но похоже весело будет только одному из них.       Юнги докуривает бычок и бросает в урну, когда его задевают плечом.       — О, глянь-ка, сам Шуга. А ты чё тут — с нами, с нормальными, или ищешь, с кем в сортире уединиться?       Голос — знакомый. Хёнсу. Мелкая шавка с их района, которую Шуга когда-то оттаскал за ухо за базар про чью-то мать. Тогда отпустил. Сейчас — не факт. Юнги поворачивает голову медленно. На лице у него — ничего. Ни злости, ни удивления. Только скука.        — Ты меня перепутал с отцом, Хёнсу. Тот — да, по сортирам зависал.       Смешок раздался рядом. Кто-то из пацанов — неважно кто. Но Хёнсу уже не в духе. Он делает шаг ближе.       — Ну чё, Шуга, где твой этот, а? Ванильный? — рычит. — Гляди, как затих. Или в натуре — слухи не просто слухи?       Юнги скучал по этому, давно уже хочется размяться, а то уже четыре часа как длится эта школьная тягомотина. Чувствует, как кровь начинает гудеть в висках. Всё идёт к ебениям. Как всегда. Как он и любит.       Но прежде чем он успевает распрямиться в полную боевую стойку — в небе взрывается фейерверк.             Огромный, красный, с разлетающимися искрами. Люди оборачиваются, кто-то визжит. Прямо над школой, будто кто-то запустил его с заднего двора.       Второй выстрел. Потом третий. И в паузе между ними — запах. Запах гари.       Юнги разворачивается. На асфальте, в нескольких метрах от спортивного зала, горит бензиновая надпись. Пылает ровно, красиво, как по трафарету.       “Сладкий мальчик — мой”       Хёнсу теряет дар речи. Все теряют. Потому что это... это не просто фейерверк. Это заявление.       А Шуга — Шуга ухмыляется. Потому что только один человек в этом ебучем городе способен на такую огненную поэзию.       Ким.       Тэхён.       Псих, пироман, его личная катастрофа.       Секунда — он просто впитывает момент. Впитывает взглядом огонь, крики, запах бензина, разинутые рты, и абсолютную панику в глазах училки по ОБЖ. А потом начинается вакханалия.       Кто-то орет: “Огнетушитель, блять!” Кто-то уже тащит воду из учительской. А Юнги... Юнги улыбается. Он не просто доволен — он ликует.       “Сладкий мальчик — мой.” Мину надо найти его. Найти, заехать по роже за такую выходку. И сразу после — поцеловать до крови. Но сперва — вырваться из кольца.       — Ну шо, пидор, спалился? — Кто-то сбоку с ухмылкой. Они окружили его. Они хотят крови. Но закон Шуги прост — “Хочешь крови — получи”.       Юнги бьёт первым. С хрустом лопается чья-то губа. Белая рубашка окрашивается красным — мать будет не в восторге. Но ему плевать. Он в своей стихии. Он дышит через бой, кулаки — продолжение его мыслей.       Мгновение — и он вырывается. Плечом в бок, коленом в живот, локтем в челюсть.       Кто-то орёт: “Вызовите ментов!”       Кто-то уже орёт в трубку: “Алло, у нас тут ПОДЖОГ!”       Но Шуга уже несётся через толпу, расталкивает, бежит к спортзалу. Туда, где есть проход на задний двор. Туда, где Тэхён. Он там. Он ждёт.       И в этот момент его кто-то хватает за рукав. Резко, дерзко, как будто вырывает его из этой реальности. Шуга разворачивается — готов вмазать, вывернуться, сломать руку.       Но замирает. Запах.       Ваниль.             Родной. Психованный. Домашний, блять, запах катастроф. Если бы не он — Юнги бы отправил этого чувака на пол. Но не сейчас. Его тащат. Без церемоний. Плечом в стену, локтем в косяк. Музыка гремит, сирены орут, мир плывёт. Но Юнги всё ещё чувствует, как пальцы жмут его запястье. Он знает этот захват. Это не “спаси”. Это — "ты мой".       Тэхён тянет его туда, за спортзал, где между бетонной стеной и старым блоком столовой — тёмный, забытый технический спуск. Заколочен для безопасности, ага. Три доски, криво прибитые, и табличка “НЕ ВХОДИТЬ. ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ”.       “Всё как он любит,” — думает Юнги, и дыхание обжигает грудь. Тэхён молча отдёргивает доску. Уверенно, как будто делает это каждый день. Они просачиваются внутрь. Там — темно, сыро, пахнет пылью, ржавчиной, бензином и…       Ванилью. Конечно.       Там, в тёмном коридоре под школой, как только за ними закрывается прогнившая доска и шум улицы глохнет, Тэхён начинает смеяться.       Низко, хрипло, как будто давно держал это в себе. Он откидывает голову к потолку, смех отдаётся эхом в бетонных стенах.       — Я ведь предупреждал, — хрипит он, хватая воздух. — Выпускной будет горячим.       Юнги молчит. Грудь ходит ходуном от бега, язык пересох, во рту вкус пыли и злости. Он почти захлёбывается собственным адреналином.       — Ты долбанутый, — выдавливает наконец. Голос хриплый. Не потому что злится — потому что боится, что начнёт смеяться вместе с ним.       Тэхён улыбается — широко:       — А ты думал, я тебя цветами поздравлю, сладкий? — спрашивает он, делая шаг ближе. В воздухе опять ваниль. Ваниль, бензин и бешенство. Он хочет этот взгляд. Он живёт ради него.       Он хочет гореть.       Тэхен хватает его за воротник. Тянет ближе.        — Поздравляю с выпускным, Мин Юнги, — шепчет Тэхён, почти в губы. — Свобода наступила.       И это "почти" — самая ебучая пытка. А после Шуга думает, что это действительно подарок. Потому что Ким не просто поджёг надпись. Он поджёг его. У Шуги всё сводит. Он чувствует — этот момент случится сейчас. Не через “ещё чуть-чуть”, не “ещё один взгляд”. Сейчас.       И он делает то, чего не должен. То, за что можно сдохнуть от собственного ЧСВ. Он хватает Тэхёна за футболку, толкает его к стене. С глухим звуком бетон встречает их обоих, но Тэхён — не жертва. Он — катализатор. Он хватает Юнги за бёдра и прижимает к себе, будто и правда собирается спалить его изнутри. Когда-то Шуга оказался прав, Тэхен тащится от огня, кончает, завороженный его силой.       — Ты просто... блядь... невыносимый, — шипит Юнги сквозь зубы.       — А ты — самый красивый, когда бесишься, — отвечает Тэхён, и они сталкиваются лбами.       Их поцелуй не романтика, это — авария. Язык на вкус как сигареты, кровь и что-то сладкое — возможно, это тот чупа-чупс, возможно, сам Тэхён.       Руки жмут, не разбирая, где ткань, где кожа. Шуга вжимается в него, как будто надо запомнить это касание всем телом.       Не нежно. Не медленно. Небезопасно.       Он всё ещё в белой рубашке — той, что сам купил. Но Тэхён тащит пуговицы вниз, рвёт одну, вторую. Ему мало, ему не нравится такой “правильный” вид Юнги. Где-то снаружи всё ещё сирены. Где-то, может, ищут виновников пожара. А Тэхен не останавливается. Он кусает Мина за ключицу — оставляет яркий след, а потом говорит шёпотом:       — Будешь носить это на выпускных фото. Чтобы все знали — ты мой.       Юнги смеётся. Хрипло. Развязно, так как только он умеет:       — Хочешь, чтоб все знали?       — Нет, — Тэхён скалится. — Хочу, чтобы ты знал. Каждый раз вспоминал, когда чешется.       И Юнги снова целует. Потому что не может иначе.       — Сними, — рычит Тэхён, потянув за ворот его рубашки.       — Сам сними, если так хочется, — Шуга хватает его за запястье и швыряет спиной к стене. Рубашка хрустит тканью, оставшиеся пуговицы летят на пол.       Руки Тэхёна тут же на поясе, сбиваются с ремня.             — Много выпендриваешься для сладкого мальчика, — шепчет он в угол его губ.       — А ты много треплешься для психа, — отвечает Юнги и вжимается сильнее.       Шорох ткани. Звук молнии. Тэхён, будто на автомате, расстёгивает всё на Юнги, но делает это медленно, с наслаждением, будто именно этот процесс его возбуждает до дрожи. И когда Шуга остаётся в одних трусах — вонзается взглядом.       — Серьёзно? Серые? — ухмыляется.       — Я не знал, что сегодня трахаться будем, — цедит Юнги, хватает его за шею и тянет к себе. — Но если бы знал — всё равно бы их надел. Чтобы ты бесился.       И Тэхён бесится. Стягивает свои штаны, вжимается телом, грудью, животом. Между ними пульс — скачет. Юнги стонет, тихо, хрипло.       Ким стягивает с него последние куски одежды, опускается на колени, проводит языком по бедру, зубами — оставляет царапину.       — Блядство, Тэхён, — выдыхает Юнги, опираясь о стену. Пальцы — в его волосах. Дергает. Юнги едва успевает отдышаться, как Тэхён уже стоит, нависает..       — Думаешь, я тебя в подвал притащил просто по душам поболтать? — рык. Низко. Шуга огрызается.       — Ага. Хотел выговориться. Может, ещё поплачешь?       Ответ — толчок. Тэхён, как танк, вдавливает его в стену, ловит запястья и припечатывает к бетону. Юнги дёргается. Усмехается.       — Не вздумай меня жалеть, псих.       — Жалеть? — Тэхён улыбается так, будто сейчас откусит ухо. Даже страшно немного. Ким проводит губами по скуле, языком по подбородку, будто размечает территорию.       Шуга дергает головой в бок — зубы царапают шею Тэхёна. Тот зашипел. Усмехнулся. Припечатал к стене сильнее.       — Получишь, Юнги, — шепчет Тэхён.       — Ага, надеюсь, будет. А то я даром рубашку испачкал, — усмехается Мин, облизывая кровавую губу. Руки дергаются — Юнги вырывается, толкает Тэхёна обратно, меняются местами. Теперь он прижимает его. Обхватывает за горло — несильно, но достаточно, чтобы дыхание стало громче.       — Ну что, псих? Будешь слушаться?       Тэхён задыхается от смеха, из-под прищуренных глаз смотрит:       — Никогда.       Бедра Юнги — личный фетиш Кима. Тэхен изучает лицо, напротив, когда медленно проводит пальцами по внутренней стороне. А позже и вовсе опускается на колени.       Юнги стонет — тихо, глухо, будто в нём сгорает сигарета. А потом хватает Тэхёна за волосы, вжимает лицо ближе, не церемонится. Он не шепчет, не просит.       Ким в ответ только усмехается. Сладкий мальчик? Нет, не сегодня.       Он слизывает каплю пота с внутренней стороны бедра Юнги. А потом, прижимаясь губами, ставит метку. Зубами. До красной полоски. Шуга лишь запрокидывает голову и закатывает глаза. Видел бы кто, какие метки Тэхен оставляет на нем из раза в раз. Но эта не сравнится ни с чем.       — У тебя такой вкус, будто сам хочешь, чтобы я тебя сжёг, — шепчет Ким.       Юнги сплевывает:        — Да я бы бензином облил себя, если б знал, что ты подожжёшь.       Тэхен продолжает. Упорно. Исследует каждый сантиметр. Каждую реакцию.       На лёгкий укус — Юнги скрипит зубами.       На нежный поцелуй — замирает, будто не привык.       На то, как ладонь скользит вниз — чуть всхлипывает. И это не слабость. Это признание: "Да, мне нужно. Да, я хочу. Да, я твой".       Ким встает и чуть подается вперед, коленом раздвигает ноги. Юнги вскрикивает, но вместо удара — хватается за него. Губами. Целует с яростью. С ненавистью. С обожанием. Всё сразу.       Тэхён дрожит.       — Покажи мне всё, — шепчет. — Я хочу знать, где жарче. Где больнее. Где сильнее хочется.       Юнги хрипит:        — Ни хуя тебе не покажу.       — Тогда придётся найти самому.       У обоих стоит так, что кажется искры из глаз скоро полетят. Но, вероятно, этого Тэхен и добивается, ведь он обожает когда Юнги кончает без дополнительной стимуляции. Только от того, что он в нем.       Тэхён давит, но и даёт свободу. Его ладони держат крепко — как будто не отпустит никогда. А движения — будто хочет выучить Юнги наизусть.       Ким разворачивает Шугу спиной к себе.       — Вот тут, да? — проводит пальцами ниже живота. Юнги выгибается, прижимается голыми ягодицами к паху Тэхена. А Ким смеется в его шею. Он не торопится, хотя всё внутри просит рвануть. Но он играет — исследует.       Юнги теперь не отвечает.       Он стонет. Хрипло. Пьяно. Беззащитно. Он поддаётся, разлетается под руками Тэхёна. Каждое движение, каждый нажим — вызывает новую вспышку: в животе, в пояснице, между ног. Знал бы, что Ким станет так мучить — растянул бы себя еще дома, лишь бы не ждать, пока Тэхен лично этим займется.       — Ты мой, Шуга, — выдыхает Тэхён, прижимая его к себе. — Сладкий Разводит ягодицы в сторону. Пальцы уже в смазке. Когда только успел? А еще, конечно, она с запахом ванили. А как же блять по-другому. Тэхен входит одним пальцем, а после вводит сразу второй. Растягивает, ищет то, от чего Юнги сойдет с ума окончательно.       — Горячий, — добавляет третий, погружая пальцы почти до костяшек. А Мина ноги почти не держат.       — До одержимости мой.       И Юнги верит. Даже если завтра всё сгорит — сегодня он принадлежит. И они оба звучат, эти звуки: влажные, отчаянные, хриплые, животные. Юнги — охуенно живой. Он выгибается навстречу, просит, матерится и всё время цепляется за Тэхёна, будто тот его последняя грань реальности.       Тэхён чуть отстраняется — рассматривает. Юнги весь в царапинах, с распухшими губами, затравленный, красивый до боли. Он дышит, как после забега. Как будто пробежал через весь ад, чтобы оказаться в этом подвале.       С ним.       — Готов? — тихо.       Юнги кивает.       — Давно, — выдыхает. — Слишком, блять, давно.       И тогда Тэхен убирает пальцы. Он распределяет смазку по члену, приставляет головку ко входу и наслаждением наблюдает, как член постепенно погружается в Юнги. А то, как Мин подается назад, буквально вопит о нетерпении. Тэхен тоже долго терпел. И сейчас он должен поздравить своего мальчика с праздником как следует. Он втрахивает Юнги в стену, наслаждаясь стонами.       А когда они переходят в крики, Ким удовлетворенно целует Шугу в макушку — он нашел простату. Шуга прикусывает губу до крови, потому что Ким в нём, и это… Больше, чем просто секс.       Это — месть за всё молчание.       Это — сигнал “я твой, понял?”       Это — его чёртов пироман.       — Давай, сладкий, — Тэхен прикусывает мочку уха, — ну же, кончи для меня.       Юнги разрывает от наполненности, от тяжелого дыхания за спиной, того как крепко чужие ладони сжимают его талию, насаживая на член. Каждый раз, когда Ким попадает по простате, выбивая стоны. Он на грани, они оба на грани. Фейерверки взрываются перед глазами, Юнги кончает на стену перед собой, так ни разу и не прикоснувшись к себе. А Тэхен кончает следом, кусая Шугу за плечо. Продолжает дико вбиваться в разгоряченное нутро.       Юнги усмехается, приходя в себя.       — Ты об этом пожалеешь.       — Да? — Тэхён облизывает пересохшие губы. — Пожалуй. Но сначала — ещё раз.       Сегодня начинается лето.       Сегодня в глубине этого подвала пахнет ванилью, гарью, юностью и похотью.       И это, блять, самый счастливый день в жизни Мин Юнги.