а жнецы здесь унылые

      Чон Хосок встречается лицом к лицу со своей внезапной кончиной в двадцать один.       Возраст этот достаточно маленький, чтобы успеть набраться опыта жизни в полном его проявлении, однако довольно весомый, если речь идёт о достижениях и интересных событиях. С самого раннего детства он был тем самым ребёнком, которым мама и папа гордиться могли лишь отчасти: слишком начитанный, местами — дотошный, вместо тусовок предпочитающий спорт и срачи в интернете, Хосок всегда был умным сукиным сыном. Однако все свои знания он порой не использовал по назначению: интеллектуальное превосходство над окружающими, если те были самоуверенным быдлом, включалось быстрее, чем он успевал хоть когда-то подумать. А оттого ещё лет в тринадцать он стал олицетворением госпожи Иронии и господина Сарказма. Те друг другу понравились и родили любимую дочку, которой дали красивое, сложное имя — Пассивная Агрессия, и та тоже стала частью Хосока.       С Чонгуком и Намджун-хёном он познакомился уже в универе, куда поступил на курс политологии. Каким-то макаром его там занесло в секцию регби, и он даже втянулся.       Намджун-хён учился на третьем курсе истории искусств, Чонгук был перваком факультета управления бизнесом. И они были теми самыми его супербро, что всегда поддерживали и смиренно терпели колкие шуточки.       Но это всё в прошлом. Прямо сейчас он пребывает в небольшом ужасе и непонимании факта, как же всё обернулось именно так. Потому что прямо сейчас в его заднице находится член, у него самого стоит так, что можно поле пахать пятой ногой, и ему так хорошо, что аж стыдно.       Он правда не хочет знать, как именно они пришли к этому. Это просто случилось: в какой-то момент после того, как они сдали экзамены, этот придурок опять начал за ним откровенно таскаться, как в анекдоте. Том самом, где мужик купил игуану, она его укусила и с грустным видом ходила за ним почти неделю, а когда мужик-таки обратился к врачу, то узнал, что питомец у него ядовитый и везде шастал за ним не из чувства стыда, а потому что терпеливо ожидал, пока его владелец уже всё-таки сдохнет и его можно будет сожрать.       Так и тут: в какой-то момент Юнги начал ходить за Хосоком с таким грустным видом, что поначалу хотелось даже спросить, кто у него умер из родственников. А потом спрашивать уже расхотелось из страха нарваться на бредни, полные абсолютно дебильных метаний.       Хосок не хотел знать причину, из-за которой Юнги решил загрустить. Но Юнги в один день решил, что Хосок знать её просто обязан, и поэтому вломился к ним в комнату под предлогом совместной прогулки с Чонгуком. Хосок был уверен, что это пиздёж: ещё накануне Чонгук дал всем понять, что весь день будет с Тэхёном. Да и в комнате на тот момент Чон был один, а его дебильный куратор всё вздыхал, и вздыхал, и вздыхал, чем спровоцировал диалог года:       — Прекрати так дышать.       — Мне что, нельзя теперь и дышать?       — Можно. Но не дыши так откровенно манипуляторски.       — Покажи письку, — вдруг сказал Юнги, глядя на него прямо в упор.       Сука, Хосок был уверен, что именно за этим он и пришёл. И его возмущению предела в тот момент не было: этот придурок действительно почему-то решил, что если они один раз спонтанно вздрочнули, то теперь вместе и ещё раз потрахаются?       Нет.       Нет!       — Да... — здесь и сейчас стонет Хосок, ощущая, как чужой член внутри него движется, каждым толчком задевая заветную точку. Ноги дрожат, и он, может быть, пожалеет о том, что всё же позволил себя поиметь этому белобрысому чёрту, но это будет чуть позже. Пока что Чон натурально готов улететь на Луну и вернуться обратно, чтоб сообщить каждому встречному: Мин Юнги чёртов Бог. Вернее, сын Божий.       Блять. Или никому об этом не сообщать, чтобы все эти лавры впредь доставались ему одному.       — Нравится, когда я делаю так? — аж непривычно. Ни дурацких дедовских фразочек, ни придурковатого вида. Только хриплый вопрос, лёгкий укус за ушную раковину и предательское прикосновение к напряжённой спине: Юнги нежно царапает пальцами сверху вниз от загривка до копчика, а затем снова ведёт касание вверх — теперь лишь подушечками.       Хосока от такой ласки дёргает так, будто он за оголённый провод схватился мокрой рукой. Такой Юнги его не просто шокирует, он его подчиняет — и Чон охотно на это ведётся. Словно другой человек.       Будто бы... настоящий?       — Скажи, — давит тем временем Мин. Вместе с глубоким и резким толчком.       — Да, чёрт возьми, — у него сейчас ноги разъедутся. Никогда поза догги не была так тяжела для Хосока, насколько она невыносима сейчас. Единственное, чего ему сейчас хочется, так это того, чтобы этот доминант доморощенный просто заткнулся и делал ему хорошо.       И парадоксально настолько же отчаянно хочется, чтобы он не замолкал.       — Мне сделать так ещё раз?       Вскрикнув в подушку, в которую отчаянно вцепился пальцами, Хосок кончает на простынь, не касаясь себя. Это уже второй раз, чёрт возьми. Он и сам не догадывался, насколько чувствительный.       — Я приму это за согласие, ладно? — тон вежливый, слегка неуверенный и вместе с тем слишком нахальный, чтобы можно было поверить как в вежливость, так и в дурацкую робость.       Хосок хочет кричать.       И Хосок очень громко кричит, когда Юнги ускоряется в нём.

***

      — Так мы встречаемся? — это лучшее, что можно спросить в эту минуту, не так ли? И Хосок, опустив глаза, чертыхается: распухший рот от минета, влажные красные губы, что сейчас испачканы в сперме, и яркий румянец от возбуждения на обычно мертвенно-бледных щеках становятся тем самым контрастом, который пережить, не спустив уже в третий раз, становится сложно.       — Ты уверен, что сейчас лучший момент для таких вот вопросов? — устало вздыхает Чон, откидываясь назад на подушку и закрывая глаза. Он потный. Постель под ним мокрая. Хочется в душ.       И почему-то поцеловать этого конченого.       — Лучше и не придумаешь, — уткнувшись носом ему в плечо, бурчит Юнги, и в этот момент Хосок чувствует лёгкое прикосновение губ к своей коже. От такой нежности вдруг становится очень тепло на душе. — Так что ты ко мне всё-таки чувствуешь?       Чон только вздыхает, прикрыв рукой глаза. Этот придурок совершенно спонтанный. Очень часто нелепый, невероятно абсурдный, заботлив до чёртиков и очень умён, пусть и пытается всем доказать абсолютно обратное. Непредсказуемый чёрт, невзирая на то, что сын Божий. Но на качелях катает. Однако не на таких уж опасных. Скорее, абсурдных.       Пожалуй, этот кринж на ножках заслуживает, чтобы ему ответили честно.       И потому, вздохнув, Хосок ему говорит короткое:       — Всё.       — Это что значит? — нахмурившись, уточняет Юнги, поднимаясь на локте.       — Это значит, что я ощущаю к тебе весь спектр эмоций. Ты меня раздражаешь, я тебя ненавижу, иногда хочу прикопать в куче навоза, а иногда ты настолько смешной, что я кручу твои дебильные шутки в своей голове. Ты взбалмошный, я — нет, и поэтому иногда я к тебе чувствую зависть. Потому что я не способен на все твои буйства. Но некоторые из твоих идей я осуждаю и поэтому порой тебя презираю...       — Я не вижу тут ничего положительного, — перебивает Юнги, несколько скиснув.       — Не перебивай меня, сука! — восклицает Хосок. — Я не закончил!       — Это ты так в любви признаёшься?       Чон медлит. И чувствует, как его лицо цепенеет.       — Может быть.       — Тогда с большим интересом слушаю дальше, — с широкой улыбкой заявляет этот дебил.       Хосок молчит.       Юнги начинает чувствовать себя неуверенно:       — Ты сейчас сердишься?       — Не то чтобы я прямо-таки злюсь, но если бы ты сейчас горел в огне, а у меня в руках была вода, то я бы её выпил, — серьёзно отвечают ему.       Дурак поникает.       И в этот момент Чон чувствует это. Противное, совершенно немужественное желание прижать к груди эту гадину, чтобы, вздохнув, сообщить ему правду. Честную, искреннюю и беспрекословную.       — Но я хочу, чтоб ты знал. Невзирая на спектр негативных эмоций, которые ты у меня вызываешь, желание поцеловать тебя всегда доминирует.       Так он заканчивает это признание.       Опустивший до этой минуты глаза, Юнги резко их поднимает. И у него, кажется, начинают губы дрожать. Нет, блять, не кажется: у него прямо сейчас слёзы в глазах. Запаниковав, Хосок почти отстраняется, однако в этот момент сын Божий с совершенно греховным «Сукаблятьнаконецто» его сжимает в крепких объятиях, начиная зацеловывать с неожиданной яростью.       — Скажи мне, мы вместе?! — восклицает Юнги ему прямо на ухо с таким щенячьим восторгом, что было бы совершенно ужасно ответить иначе.       — Блять.       — Скажи!       — Да!       И тут случается... вполне очевидное вместе с неочевидным. Потому что за дверью раздаётся невнятный грохот, который Хосок сразу же идентифицирует как звук той самой пробки, что вылетает из бутылки шампанского. Что подтверждается приглушёнными воплями:       — Он согласился! — это, кажется, скотина Чонгук.       — Он сказал это! — это определённо сволочь Намджун.       — Вы нарушаете сто пятое правило... — мог бы договорить номер один в рейтинге лучших студентов, но прямо сейчас Чимин его перекрикивает:       — Мы шестеро геев! Счастливых геев, мать вашу!       — Новости! Новости! — раздаётся вдруг вопль Сокджина — Сын ректора всё-таки смог добиться расположения короля Академии!       — Сокджин, пошёл нахуй!       — Закрой свой ебучий рот!       — Только посмей написать об этом статью!       Слыша всё это, Хосок только и может, что вдруг рассмеяться.       В конце концов, теперь это всё — его жизнь.       И теперь он даже совершенно не против.