«Скверные»: Истории

      Элизабет очнулась в тишине, непривычной для дворца Калидума. Она лежала неподвижно, позволяя памяти возвращаться постепенно. Сначала проявилось ощущение ткани: белая ночная рубашка холодила кожу. В этой одежде она встретила утро ареста и в ней же предстала перед стражей, ворвавшейся в ее покои. Тогда ткань стала знаком беспомощности, теперь же ощущалась иначе и не возвращала прежнего унижения. Ее прохлада приносила покой и удерживала сознание от нового надлома.       С этим ощущением она подняла голову. Императорские покои встретили ее привычными очертаниями: колонны поднимались к своду, сквозь занавеси в комнату проникал мягкий свет, узоры каменного пола отражали бледное сияние утра. Все находилось на своих местах, но в этом порядке чувствовалось отсутствие людей. Во дворце не было слышно шагов, не доносились голоса слуг, из внутреннего двора не раздавалось пение птиц. Пространство сохраняло прежний вид, но жизнь из него как будто исчезла.       Она опустила ноги на пол и поднялась с ложа. Холод камня под ступнями прошел по телу резкой волной. Мысли выстраивались ясно. Память возвращала события без искажений: зеркало в Метрополе, рассыпавшееся на острые грани, стекло у горла, последние дни в Калидуме перед заточением, сырость темницы, плесень на камне, лицо Сегин у решетки, ее пальцы на горле и чужая хватка за спиной. Образы возникали последовательно и не приносили ни боли, ни облегчения.       На этом фоне у нее возникло предположение, что все завершилось. Смерть настигла ее там, где она ее ждала, а пространство вокруг представляло собой предел за границей конца.       Мысль только успела сложиться, когда тишину прорезал женский голос:       — Ты наконец-то проснулась.       Элизабет вздрогнула. Она не услышала ни скрипа двери, ни шагов. Голос прозвучал так, будто человек находился здесь все это время и только теперь заговорил. Она резко обернулась и замерла.       У входа в комнату стояла молодая женщина. Черты ее лица повторяли черты самой Элизабет, однако во всем остальном она казалась существом иной природы. На ней было платье из черного шифона с глубоким вырезом, открывавшим ключицы и линию груди. Талию перехватывал металлический пояс с узором золотых листьев, от которого ткань спадала мягкими складками. Плечи закрывали позолоченные наплечники из пластин в форме листьев. У основания шеи лежал широкий золотой воротник, от которого тонкие цепочки тянулись к плечам и соединялись с украшениями на наплечниках. Каштановые волосы мягкими волнами спадали до плеч и смягчали строгость лица. По линии волос проходила тонкая золотая диадема в форме ветви Нар’Калидрасса, священного древа Калидума.       Сознание Элизабет дрогнуло, и мысль о покорности возникла сразу. Сам облик этой женщины требовал преклонения. Перед внутренним взором встала картина: она опускается на колено и этим жестом возвращает порядок, занимая место в системе, где ее роль была определена задолго до этого.       Элиэна встретила ее взгляд и улыбнулась. Улыбка была тихой и понимающей. Элизабет показалось, что Элиэна догадалась о возникшей у нее мысли, и от этого внутри поднялся стыд. Вся жизнь, прожитая в образе императрицы, предстала плохо сыгранной ролью. Она ясно поняла, что при первой встрече с подлинной властительницей была готова склониться перед ней без раздумий. Этот порыв возник сам собой, и именно поэтому воспринимался особенно унизительно. Элизабет отступила на шаг и в итоге удержалась от поклона.       Тогда Элиэна подошла ближе. Ее шаги звучали ровно. Остановившись рядом, она взяла Элизабет за ладони. Пальцы сомкнулись мягко, но твердо. Она подвела Элизабет к ложу и усадила рядом.       Элизабет всматривалась в лицо напротив и все отчетливее видела, насколько оно похоже на ее собственное. Линия губ, разрез глаз, изгиб бровей совпадали, и со стороны их можно было принять за сестер. Но рядом с Элиэной это сходство теряло значение. Элизабет остро ощущала собственную нелепость на ее фоне.       Разочарование в роли, к которой она была привязана, резало изнутри. Все, чему она училась и чем гордилась, в одно мгновение превратилось в ничто. На глаза выступила слеза и медленно скатилась по щеке, и Элиэна подняла руку, стерев ее с лица Элизабет.       Ее жест был легким и уверенным, без намека на снисхождение, и Элизабет задержала дыхание, невольно прижавшись щекой к ее руке. В этом прикосновении она почувствовала присутствие другой реинкарнации и вместе с этим возвращение к чему-то родному и одновременно незнакомому, к существованию, о котором прежде не знала, но по которому, едва встретив, поняла, что тосковала всегда. Тепло ладони давало опору, к которой тянулось все внутри нее. Она придвинулась ближе и обняла Элиэну, не отдавая себе отчета в этом порыве. Желание сделать это оказалось сильнее сомнений. Внутреннее напряжение ослабло, когда Элиэна ответила крепким и надежным объятием. Она держала ее молча, позволяя дыханию выровняться и сердцу вернуться к устойчивому ритму.       Через некоторое время Элиэна мягко отстранила ее и заговорила спокойным голосом:       — Элизабет, я рада, что тебе стало лучше и что ты смогла прийти в себя. Пусть формальности не станут стеной между нами. Мы одно целое, и твое появление здесь — лучшее тому подтверждение. Скажу прямо: я не Элиэна. Как и ты не Элиэна. Меня зовут Элизабет — так же, как и тебя. Место, где ты оказалась, — Обитель. Начало нашей личности. Наша душа. Одна, расколотая надвое.       Слова отозвались болью, почти невыносимой. Необходимость говорить с этим воплощением ложилась на нее тяжестью, но в голове не возникало ни одного вопроса. Она не знала, что могла бы спросить или сказать, потому что любое слово, казалось, грозило нарушить хрупкое равновесие и выставить ее еще более беспомощной.       Она медленно окинула комнату взглядом. Колонны, занавеси, узоры пола — все казалось знакомым и в то же время чужим, как отражение дворца Калидума в потускневшем зеркале. Мысль возникла сама собой: неужели именно это и было Обителью, местом, где начиналась их душа? Неужели династия Неопалимых держала другую Элизабет — или, вернее, Элиэну, поскольку назвать ее своим именем было трудно, — взаперти в этих стенах?       Ответ пришел без слов. Элиэна протянула руку, заключила ее ладонь в свою и накрыла второй сверху. Ее улыбка соединяла в себе материнское и сестринское и в то же время отражала саму Элизабет — только лишенную слабости, завершенную, такой, какой она так и не успела стать. В этом тепле растворялось сопротивление, и слова, которых прежде не находилось, начали подступать к губам.       Но она не успела произнести ни одного. Элиэна заговорила первой, уловив ее мысль еще до того, как та оформилась. В этом проявлялась их близость: Элиэна чувствовала ее целиком, знала каждую трещину и страх, видела раскрытой до конца и при этом не отвергала, а принимала такой, какой она была.       — Нет, для династии Неопалимых Обитель выглядела иначе. Сейчас мы находимся во дворце Калидума, потому что именно так проявляется начало нашей личности в его истинной форме. Неопалимым она открывается в искаженном виде. В такой Обители они и держали меня все это время. Ты удивишься, но их Обитель напоминала резиденцию рода Тремэйнов. Для них это стало злой иронией: тайные собрания проходили в доме, где столетиями жила самая прославленная семья Метрополя. Поэтому ты понимаешь, насколько мы близки. Пока ты жила в изоляции резиденции Тремэйнов, я жила в изоляции Обители, принимавшей ее облик. И пока ты во время приступов сбегала в Калидум, я сбегала туда, чтобы закрыть Обитель.       Близость Элиэны обволакивала. Ее голос звучал мягко, участие ощущалось искренним, а слова о сходстве действовали успокаивающе, как долгожданный сон. Но чем дольше Элизабет слушала, тем отчетливее ощущала трещину в этом очаровании. Они не были одинаковыми. В ней самой не хватало целостности и силы, которые в Элиэне чувствовались с первого взгляда. По этой причине стремление сгладить эту разницу вызывало тревогу у Элизабет: речь Элиэны звучала слишком ровно и слишком правильно, как будто она выстраивала мост, по которому Элизабет предстояло в будущем пройти.       При этом ей не давала покоя и другая мысль. Возможность того, что Элиэна уловит ее сомнение, заметит колебание и отвернется, пугала ее. Впервые за долгое время рядом оказалось существо, принимавшее ее целиком, и одна только мысль потерять это принятие сжимала сердце.       Элизабет с трудом собиралась с мыслями, но понимала, что молчать дальше невозможно. Элиэна, по-видимому, уловила ее состояние и дала ей возможность заговорить первой, не перехватывая слова до того, как она их сформулирует.       — Я… многое слышала о тебе, — тихо произнесла Элизабет. — От Адриана, от слуг. Ты всегда вызывала у меня восхищение и вместе с тем страх. Наверное, это прозвучит глупо, но я хочу понять. Если ты действительно та, о ком мне рассказывали… ты совсем не похожа на ту, какой тебя описывал Адриан. По его словам, Элизабет из Обители была холодной и жестокой. Он утверждал, что именно ты расширила династию Неопалимых, создала сеть элавиров в Трибунале и с самого начала стремилась лишить Метрополь независимости, поддерживая их замыслы. Так на чьей ты стороне? Ты и правда действовала вместе с Неопалимыми? И как тогда объяснить твои побеги из Обители?       Слова прозвучали неровно, но Элизабет все же испытала облегчение от того, что смогла их произнести. Этот вопрос определял не только разговор, но и саму возможность доверия между ними. Ей было важно понять, стояла ли Элиэна за тем злом, которым стала нынешняя династия Неопалимых.       Элиэна не ответила сразу. Несколько мгновений она молчала, удерживая ее взгляд. Тишина затянулась, и Элизабет ощутила, насколько тяжело ей было сохранять открытость. Казалось, ее душу распахнули настежь, и любое изменение во взгляде Элиэны могло ранить ее непоправимо. Возникло желание опустить глаза, но она не смогла. Мысль отвернуться пугала: вместе с этим могла исчезнуть и та близость, которая возникла между ними.       — Я не могу сказать, на чьей стороне нахожусь, Элизабет, — наконец ответила Элиэна. — Мир никогда не делился на белое и черное. Да, династия Неопалимых в нынешнем виде — мое создание. Да, я внедрила элавиров в признанные роды Метрополя и поддерживала эту систему, расширяя ее возможности на протяжении всего своего правления. Власть Калидума всегда была противоречивой и держалась на паразитизме. Иначе наш Предел не выжил бы.       В ее словах не было ни оправдания, ни попытки смягчить сказанное.       — Элавиры как явление появились еще при Эйдене, — продолжила Элиэна. — Именно он впервые отправил калидумцев в Свободный Омут, сделал их элавирами и научил переправлять в Калидум души жителей других Пределов, восполняя наше население. Я же придала этому механизму системность. Власть — это шахматная партия, и за каждым действием следует противодействие. Когда Метрополь начал расширять границы, подчинил Ифескар и Энкардис и когда появились эмиссары, Калидум оказался под угрозой. Элавиров стали выслеживать, и поток душ резко сократился. Внедрив их в Трибунал, я восстановила этот поток. Продвигая нужные решения и сдерживая рост Эмиссариата, элавиры обеспечивали Калидуму выживание.       Она ненадолго замолчала.       — Расширение династии Неопалимых стало следствием этого, — добавила она. — Элавирам в Трибунале нужна была причина сохранять верность Калидуму и не действовать самостоятельно. Я пообещала каждому поколению, что один из них — лучший и наиболее полезный для империи — войдет в династию, вознесется до Неопалимого и получит силу, сопоставимую с сильнейшими из нас.       Элизабет молчала. Перед ней сидела та, кто спокойно называла себя создателем системы, которую она сама привыкла считать чудовищной. Пугала не только жестокость этой системы, но и легкость, с которой Элиэна произносила каждую фразу. Она не оправдывалась и не отводила взгляд.       — Ты знаешь, Элизабет, что династия делится на первое и второе поколение, — сказала Элиэна и чуть сжала ее руку. — К первому относятся Муфрид, Сегин, Неккар и Каэль. Все они застали Калидум таким, каким он был при Эйдене. Каждый из них был сильнейшим Неопалимым в его окружении, хотя все уступали самому Эйдену. Муфрид командовал гвардией Неопалимых, Сегин возглавляла Орден Благих Сестер, Неккар был Наместником Калидума, а Каэль…       Она на мгновение прервалась.       — Каэль был Хранителем Истории, пока не сжег ее и не сбежал в Свободный Омут.       Имя прозвучало резко, и Элизабет невольно вздрогнула. Она сразу поняла, о ком идет речь. В словах Элиэны слышалось то же презрение, которое она сама испытывала к главе Метрополийского Эмиссариата.       — Сейчас Муфрид, Сегин, Неккар и Каэль по-прежнему сильнейшие среди Неопалимых, — продолжила Элиэна. — Второе поколение — пятеро элавиров, вознесшихся за заслуги перед Калидумом, — уступают им по силе.       Чем больше она говорила, тем сильнее внутри нарастало противоречие. Каждое новое признание отталкивало и одновременно притягивало. Возразить хотелось, но слова не складывались. Элизабет поймала себя на том, что перестает искать возможность вмешаться в разговор и просто слушает.       — Неопалимым всегда нужна строгая иерархия, иначе мы не сможем жить в согласии, — сказала Элиэна. — Чем больше коррозии поглощает Неопалимый, тем сильнее он становится. Когда престол занимал Эйден, объем поглощенной им коррозии во много раз превышал объем коррозии у остальных, включая Муфрида, Сегин, Неккара и Каэля. Когда я заняла престол, вся его коррозия перешла ко мне, и я стала сильнейшей. После моей смерти ее не присвоил никто, и она ушла в Свободный Омут.       Память откликнулась рассказами о величии Эйдена. На губах мелькнула едва заметная улыбка. В образе, которым ее кормили легенды, всегда было больше чужих фантазий, чем правды. Теперь перед ней сидела Элиэна — строгая, уверенная, и в ее присутствии прежние представления о герое начинали казаться наивными. Эйден был властным и сильным Неопалимым, но той же властью и силой обладала она. Перед Элизабет возник образ не противоположностей, а равных, стоявших рядом и в этом равенстве сохранявших единство и преемственность.       — Я отреклась от престола в пользу династии Неопалимых, рассчитывая, что они исполнят мою последнюю волю и будут править Калидумом сообща. Как девять признанных родов удерживали равновесие в Метрополе, так и равенство между Неопалимыми должно было удерживать его в Калидуме.       Она сделала паузу, и в голосе прозвучала едва заметная горечь.       — Но все сложилось иначе. Неккар догадался, что моя коррозия и коррозия Эйдена не исчезли после моей смерти, а остались в Свободном Омуте, ничейные. Из-за этого в династии начался разлад. Каждый из первого поколения, кроме разве что Каэля — или Джозефа, как он теперь себя называет, — стремился присвоить их, чтобы стать сильнейшим. Второе поколение тоже раскололось, выбрав покровителей среди первого и начав поддерживать их решения.       Сказанное прозвучало как признание того, что система, которую Элиэна создавала, дала трещину и выявила ее собственную ошибку.       — До сих пор династия сохраняет видимость единства, но сама необходимость существования Обители указывает на раскол, — продолжила Элиэна. — При мне все собирались не только здесь, но и во дворце Калидума. Теперь это невозможно. Они не доверяют друг другу и не способны встретиться лично. В Обитель при помощи ключей переносятся их души, а не тела. Здесь они не могут причинить друг другу вред, тогда как при встрече лицом к лицу это возможно.       Она говорила ровно, перечисляя факты, но в коротких паузах и в том, как ее взгляд задерживался на Элизабет, чувствовалась усталость.       — Шансы на выживание при дуэли между представителями первого поколения равны: пятьдесят на пятьдесят. Между первым и вторым — сто к нулю. Муфрид, Сегин, Неккар и Каэль способны поглотить душу любого вознесшегося элавира. Между самими бывшими элавирами шансы также равны.       Элизабет вздрогнула. Такая арифметика власти звучала страшнее любых легенд. В легендах сохранялось место случайности и спасению. Здесь оставались только цифры.       — Династия понимает, что массовое кровопролитие приведет к краху, — продолжила Элиэна. — Каждый из них — столп системы, которую создала я. Убери половину — и конструкция рухнет. Но если падут двое или трое, она выстоит. Поэтому каждый боится занять это место и избегает личных встреч с другими.       В ее голосе прозвучала горькая насмешка. Даже сильнейшие жили в страхе друг перед другом.       — Обитель действительно стала узлом всей династии, — сказала Элиэна. — Потому я и сбегала оттуда, протестуя против решений, которые не могла принять. Я не хотела, чтобы созданная мной система превратилась в то, чем она стала. И не хотела, чтобы распри Неопалимых отражались на жителях других Пределов. Калидум всегда жил в тени, и именно в изоляции он процветал.       Ее голос стал тверже.       — Современная династия лезет на рожон. И одно из их последних решений… чудовищно. Бесчеловечно по отношению к моему наследию, к наследию Эйдена и к самой морали Калидума. Но главное — оно грозит вывести их распри в открытую фазу противостояния.       Последние слова прозвучали как приговор. Тишина, последовавшая за ними, показалась тяжелее всего сказанного прежде. В этот момент стало ясно, что речь идет не только о прошлом, но и о том, что может произойти дальше.       — Я покончила с собой, чтобы не допустить этого, — произнесла Элиэна.       По коже Элизабет прошел холод.       — Без Обители они не смогут осуществить свой замысел. Им необходимо не только провести собрание, но и казнить одного из смертных элавиров, а затем совершить ритуал. Династия хочет извлечь коррозию из Свободного Омута и отравить ею один из Пределов — Ифескар. Разрушив Ифескар, они нарушат цепочки поставок эры в Метрополь. А без эры Метрополь окажется беззащитен.       Слова ударили в самое сердце. Как наследница Тремэйнов, Элизабет слишком хорошо знала цену эры для Метрополя и его колоний. Без нее рухнет вся система, на которой держится власть Метрополя.       — Эра — главный ресурс империи. Благодаря ей работают все метрополийские механизмы, и она же служит основным оружием эмиссаров. Джозеф создал эмиссаров, чтобы противостоять нам, Неопалимым, чтобы научиться убивать таких, как мы, Скверных инферналов. Во время моего правления я не вмешивалась в его деятельность. Эмиссары не могли проникнуть в Калидум, но служили гарантией того, что Неопалимые не станут вмешиваться в другие Пределы Омута. Джозеф защищал свои территории, а я не хотела, чтобы мы покидали Калидум. Это было равновесие, устраивавшее обе стороны. Поэтому я позволяла ему развивать эмиссарство и Метрополийский Эмиссариат, пока это не мешало деятельности элавиров. Тем самым он создавал противовес Калидуму, а существование такой силы было для меня необходимым. Я не доверяла Неопалимым и должна была знать, что в мире, кроме меня, сильнейшего из них, есть сила, способная уравновесить их, если меня внезапно не станет.       Она говорила без гордости и без оправданий. Мысль о том, что создательница династии могла так спокойно признавать заслуги Джозефа и видеть в эмиссарстве необходимый противовес, потрясла Элизабет.       — Но современная династия хочет покинуть Калидум. Это неизбежно приведет к войне с эмиссарами. Погибнет огромное число эмиссаров и Неопалимых. Пострадают и обычные люди — смертные элавиры, живущие в других Пределах Омута, и местные жители. В последний раз я сбежала из Обители не ради временного срыва собрания, а чтобы предотвратить его совсем, разрушив саму Обитель. Я отравила себя коррозийным ядом, потому что раны от него не заживают. Пока я нахожусь в состоянии живого трупа, династия не имеет доступа к моей душе.       С каждым словом тяжесть в груди нарастала. Казалось, Элиэна не просто делилась с Элизабет историей своей жизни и своего правления, а постепенно подводила разговор к неизбежному итогу, к мысли, которую нельзя высказать без долгого объяснения. Элизабет не знала, готова ли услышать эту мысль, но Элиэна все равно произнесла ее.       — Но есть один способ оживить меня — через тебя. Наши души можно поменять местами, Элизабет. Сегин способна это сделать. Твое тело смертно, мое — бессмертно по природе Скверного. Твои приступы мешают тебе овладеть своей силой. Если поместят тебя в мое тело, ты истечешь кровью и умрешь. Если поместят меня в твое — я приду в себя, Обитель откроется и больше не закроется из-за моих побегов.       Пауза повисла тяжело. Элиэна не спешила продолжать, и именно в этой тишине Элизабет поняла, что больше не помнит, в какой момент утратила контроль над разговором. Сначала она собиралась задавать вопросы и спорить, но теперь лишь слушала. Мысли метались, и вместе с этим крепло ощущение подвоха: к этому признанию Элиэна вела ее с самого начала. По коже пробежали мурашки. В этот миг Элизабет ясно поняла: все с самого начала было ловушкой, и выхода из нее больше не существовало.       — Мне жаль, Элизабет, — наконец произнесла Элиэна. — Жаль всего, что с тобой произошло. Скажу прямо: я не стояла ни за одним из решений династии в отношении тебя. Я не выбирала Тремэйнов в качестве твоих родителей. Я не знала, что тебя будут мучить приступы. Я не знала, что во время этих приступов ты будешь попадать в Калидум, а Неккар с Муфридом станут этим пользоваться, заставляя тебя хранить образ Элиэны.       Слова звучали как попытка отвести от себя общую вину. В них слышалась искренность, но легче от этого не становилось. Элизабет не могла избавиться от ощущения, что за этим признанием скрывается нечто большее. Впервые за весь разговор она подумала, что предупреждения о жестокости Элизабет из Обители могли оказаться правдой.       Элиэна перевела дыхание, переходя к тому, ради чего с самого начала вела этот разговор. Как оказалось, признание в том, что Элизабет придется умереть, чтобы могла жить другая, не было тем итогом, к которому она ее вела.       — Но я виновата перед тобой, и виновата тяжело, потому что твоя сказка разрушилась из-за меня. Муфрид ударил тебя, потому что в нашу последнюю встречу в переулке я задела его, и он выместил злость на тебе. Этот удар останется на его совести. При задержании он мог поступить благороднее, но не стал. Он никогда не был человеком чести и свой шрам получил заслуженно: Эйден разбил ему лицо за заговор с Неккаром. Но то, что останется на моей совести навсегда, — это твоя встреча с Адрианом.       Все оборвалось сразу. Почва ушла из-под ног так резко, что она не успела даже испугаться, хотя ожидала подвоха, ожидала потрясения, признания — какого угодно, но только не такого. Еще мгновение назад внутри держалось хрупкое ощущение, что сказанное можно выдержать, понять и пережить. Теперь не осталось и этого.       Она вскочила с ложа и резко отпрянула, стараясь увеличить расстояние между ними. Дыхание сорвалось, сердце забилось так быстро, что каждый удар отдавался болью. Колени подгибались, руки дрожали, воздух стал густым и тяжелым, не желая входить в легкие. Паника накрыла ее целиком.       Элиэна осталась сидеть. Она не протянула руку и не шагнула следом — только изменила осанку: выпрямила спину, раскрыла плечи и застыла с таким видом, в котором исчезла та близость, с которой она встретила Элизабет в начале.       — Нет, — выдохнула Элизабет, закрывая лицо руками. — Это неправда. Этого не может быть. Ты не могла со мной так поступить…       Она повторяла это, цепляясь за слова как за тонкую преграду, за которой еще можно было не знать и не понимать. Но голос дрожал, и с каждым повторением в нем было все меньше силы.       Элиэна не прерывала. Она дождалась, пока отчаяние выгорит до конца, и только потом заговорила:       — Неккар не приходил обсуждать с тобой предложение Карлайлов о браке, потому что не знал о нем. Династия никогда не отдавала приказ о женитьбе. Более того, Неопалимым не нужен новый Эйден.       Смысл этих слов дошел не сразу. Сначала внутри возникла пустота, потом что-то болезненно сжалось в груди. До этого мгновения она, несмотря ни на что, продолжала держаться за мысль, что ее существование имело смысл, пусть страшный, пусть чужой, но все же вписанный в замысел династии. Теперь рухнуло и это. Ее роль, ее предназначение, ее место в игре Неопалимых оказались выдумкой.       Эта мысль ранила глубоко. Слезы подступили, но не принесли облегчения. В памяти одна за другой поднялись ночи с криками, кошмары о Муфриде, Неккаре, Адриане, и вместе с ними пришло понимание, что самым честным был первый сон. В нем перед ней стояла другая Элизабет, державшая ее сердце в ладони и готовая раздавить то, что считала подделкой.       — Тебя использовали, да, — продолжила Элиэна. — Для поддержания образа Элиэны, согласной с решениями династии. Но никто и никогда не собирался возрождать власть императора и императрицы.       Эти слова прозвучали без злобы, но от них стало холоднее, чем в сырости темницы.       — Ты знаешь Неккара пятнадцать лет, Элизабет, — сказала Элиэна, и в ее голосе впервые проступила жесткость. — И до сих пор не поняла, что он никогда не хотел быть Наместником Калидума. Он всегда стремился к большему, к трону. Именно он яростнее всех требует извлечь коррозию из Свободного Омута и присвоить ее себе. Поэтому ему не нужен новый Эйден. Даже номинальный, даже в качестве пешки. Пока существует новый Эйден, народ будет видеть в нем преемника и никогда не признает Неккара императором, каким бы сильным он ни стал.       Каждое новое слово ложилось тяжелее предыдущего. Дыхание сбивалось, затем становилось прерывистым, и вскоре каждый вдох начал причинять боль. Паника нарастала, потому что она догадывалась, к чему ведет этот разговор. Но Элиэна не спешила. Она объясняла каждую деталь с такой обстоятельностью, от которой становилось только страшнее.       — Карлайлы — сложная семья, — произнесла она тихо, но твердо. — Всегда такими были, но нынешние два поколения — худшие. Альбер и Мэделин, «отец» и «мать», давно ненавидят друг друга, и эта ненависть уже не скрывается. Из одного поколения элавиров Трибунала вознестись и войти в династию может только один. Оба претендуют на это место. Но правда в том, что династия собирается их обмануть. К вознесению готовят Порриму — ту самую жертву для ритуала, о которой я говорила.       Имя прозвучало тяжело, и Элизабет сразу поняла, о ком идет речь. Поррима — калидумское имя Офелии Хьюбел, младшей сестры Мэделин Карлайл, жены Восточного Префекта Ифескара. Она вспомнила, что у всех элавиров Трибунала было два имени: метрополийское и настоящее, калидумское.       — Со следующим поколением все проще, — продолжила Элиэна. Ее голос не дрогнул. — Среди детей только один претендует на вознесение — Адриан Карлайл. Его самомнение так велико, что ему мало просто стать Неопалимым. Он жаждет большего. И я воспользовалась этим. Я внушила ему, что ты, как императрица, не сможешь долго поддерживать свою роль.       Эти слова ударили в самое сердце, но Элиэна не остановилась.       — Я сговорилась с несколькими представителями династии, с Сегин и с теми из второго поколения, кто поддерживал ее и не хотел, чтобы Неккар занял трон. Возвращение Эйдена, пусть даже мнимое, могло разрушить его планы: народ Калидума не простил бы второго покушения, второй попытки переворота. Те, с кем я договорилась, повлияли на Карлайлов и за спиной Неккара подготовили почву для шантажа и сделки с Виктором Тремэйном, по которой ты должна была выйти замуж за Адриана.       В горле поднялось жгучее давление. Ком в груди нельзя было ни проглотить, ни вытолкнуть. Глаза затянулись слезами, губы дрогнули, и первый всхлип сорвался беззвучно. Она пыталась отвести взгляд, но это не помогало спрятаться от Элиэны.       — Я виделась с Адрианом в Обители. Несколько раз говорила с ним. Это ужасный человек, отвратительный, жалкий садист, достойный имени Карлайлов, — сказала Элиэна. — Я внушила ему ненависть ко мне, к моему титулу, к образу женщины настоящего Эйдена, к тому идеалу, которого он не заслуживает. И когда он понял, что прикоснуться ко мне нельзя, он перенес свое презрение на тебя. Так начались события вашей первой и последней встречи.       Напряжение, копившееся все это время, сломало ее окончательно. Элизабет опустилась на колени, пальцы вцепились в волосы, лоб уперся в ладони. Плач вырвался тяжело и вязко, словно из нее выдавливали последние остатки надежды.       Перед глазами встал последний вечер в Метрополе. Воздух еще хранил тепло дня, и в мягкой вечерней тьме Адриан схватил ее за горло и вжал спиной в древесный ствол. Его пальцы перекрывали дыхание, другая рука скользила по телу, оставляя после себя ощущение грязи и унижения. Беспомощность жгла сильнее боли. Ее излом, сама природа неполноценного Скверного инфернала с приступами делали ее слабой, неспособной сопротивляться. Тогда ей впервые открылось будущее, сведенное к побоям, унижениям, ночам с Адрианом и телу, которое перестанет ей принадлежать. Мысль о смерти приблизилась и больше не отступала. Именно там, в Метрополе, она захотела умереть.       Но после возвращения в Калидум это желание исчезло, растворившись вместе с памятью об Адриане. На его месте возникла странная безмятежность, которую она приняла за спасение. Позже пришло понимание: это было начало безумия. Оно подступало незаметно, и корни его уходили в тот вечер, в прикосновения, лишившие ее того, что она берегла сильнее всего. Для нее всегда было важно быть неприкосновенной возлюбленной Эйдена, судьбоносного императора Калидума. Но Адриан разрушил это чувство чистоты. Его руки осквернили не только ее тело, но и память, вырвали уверенность в том, что в ее жизни может оставаться нечто святое.       В темнице этот надлом стал окончательным. Ночи приносили кошмары, в которых ее обесценивали и ломали, заставляли ощущать наслаждение в унижении, а затем втаптывали в грязь, снова напоминая о бесчестии. Она теряла связь с образом Эйдена, и каждый сон все глубже тянул ее вниз. Тогда рядом появилось эфирное облако — осадок ее тускнеющего рассудка. Она видела его каждую ночь, видела, как оно растет, как душа покидает тело и застывает рядом, беспомощная и чужая. Она оплакивала себя, наблюдая собственное исчезновение со стороны. Но однажды облако пропало. И тогда стало ясно, что оплакивать больше нечего. Безумие завершило свое дело, и даже тени души не осталось. Связь с реальностью оборвалась.       Сначала это принесло ей облегчение: можно было не чувствовать и не помнить. Но когда в темницу вошла Сегин, мнимая легкость обернулась ужасом. Безумие стало очевидным, а вместе с ним вернулась память о той ночи, когда она захотела умереть. Первое, что она попыталась сделать, придя в себя, — исполнить это желание, пока Сегин не остановила ее, пока не заставила вернуться в роль императрицы, пока не отдала на растерзание Адриану.       Теперь Элизабет сковало другое понимание. Все, что привело ее к падению, не сводилось к Адриану, схватившему ее в саду и угрожавшему насилием, и не сводилось к Муфриду, приказавшему раздеть ее перед гвардейцами. Страшнее было признать иное: у истока всего стояла Элиэна. Унижение, безумие, желание умереть вели к ней, к ее второму воплощению, к той, на кого она равнялась всю жизнь, в ком при первой встрече увидела спасение и возвращение домой и в ком впоследствии разочаровалась.       Элиэна медленно поднялась с ложа. Ее шаги были тихими, походка — неторопливой. Остановившись рядом, она посмотрела на Элизабет сверху вниз. В этом взгляде не осталось жалости.       — Адриана возмутило, что ты оказалась такой же, как я, — произнесла она. — Ты называла себя императрицей, претендовала на внимание Эйдена. Но в его глазах я была неприкосновенной, подлинной Элиэной. А ты — подменой, заранее обреченной провалиться. Как и Муфрид, он поднял на тебя руку из-за меня, и я позволила этому случиться. Это было частью моего замысла.       Элизабет слушала, и каждое слово входило в сознание с тяжестью приговора. Перед ней стояла не просто правительница Калидума, а та, кто привыкла распоряжаться чужими судьбами как пешками на шахматной доске. Равнодушие, с которым она сломала ее жизнь, поражало.       — Я никогда не хотела сделать из Адриана Эйдена. Я лгала тем, кто жаждал возвести его на трон. Неопалимые думали, что плетут интриги против Неккара, поддерживая твой брак, — продолжала Элиэна. — Но они не знали того, что знала я. Никто из них не понимал, какое место в моей душе занимала верность Эйдену, живому и мертвому. Для Калидума эта верность давно стала символом, красивой легендой, укреплявшей мою репутацию. Народ видел в ней святыню, Неопалимые — инструмент власти. Они знали, что у меня не было фаворитов и случайных связей, и многие считали это способом завоевать признание. Я не пыталась их переубеждать и обращала свои чувства в оружие. За годы правления я сама отбирала элавиров и внедряла их в Трибунал, вела с первого шага, отдавала приказы, учила плести интриги в пользу Калидума и, обращая их в Неопалимых, делала послушными продолжателями своего дела.       В ее голосе не было ни сомнения, ни колебания. Она говорила так, как говорят о давно проделанной работе, результат которой не подлежит пересмотру.       — В конце концов это и сделало их предсказуемыми. Кроме умения плести интриги, они ничего не знали и потому смотрели на мир только через выгоду и расчет. В них не осталось ни веры, ни идеала. Поэтому никто не усомнился, когда я предложила посадить на престол замену Эйдена, никто не усомнился, когда я предложила укрепить твое положение через брак с судьбоносным императором. Даже Сегин, поддержавшая этот заговор, поверила, что я хочу сделать из Адриана нового Эйдена и пресечь амбиции Неккара. Она с самого начала не верила в мои чувства к Эйдену и считала мое воцарение предательством религии, к которой всегда относилась ревностно. Ей было нетрудно внушить желание поддержать наш заговор: она увидела в моем предложении подтверждение подозрений, в которые верила всю жизнь. Я не показывала никому, что любовь к Эйдену значила для меня на самом деле. Для них я оставалась правительницей, стратегом, носителем власти. В их глазах наш заговор был игрой против Неккара, но для меня он всегда оставался способом раздавить тебя, когда придет время. Твоя смерть не сулила выгоды династии, но сулила выгоду мне и потому стала частью моего плана.       Элизабет хотелось рассмеяться сквозь слезы. Она знала, какими были Неопалимые: искусными в интригах, привычными к манипуляциям, умеющими плести сети, из которых невозможно выбраться. Но рядом с Элиэной даже их хитрость выглядела грубой и прямолинейной. Никто из них не мог сравниться с той сложностью интриг, на которую была способна она.       — Я знала, что ты не выдержишь прикосновений Адриана. Я хотела, чтобы твоя душа надломилась, чтобы мысль о смерти пришла к тебе как собственное решение. Все было рассчитано так, чтобы ты сама сочла этот выбор своим. Ты должна была умереть, чтобы Сегин не смогла поменять наши души и оживить меня за твой счет.       Элизабет захлебывалась рыданиями, но страшнее самой боли было другое: Элиэна знала ее слишком хорошо. Она увидела в ней ту же верность Эйдену, то же стремление сохранить неприкосновенность, которыми когда-то жила сама и которые сумела скрыть от остальных. Именно поэтому она ударила туда без колебания, сознательно разрушив последнюю святыню, связывавшую Элизабет с образом Эйдена и в то же время отражавшую ее собственные чувства.       — Ты не должна была возвращаться в Калидум, — продолжила Элиэна. Голос ее звучал тяжело и властно. — Но ты вернулась. Ты позволила схватить себя и посадить в темницу. Неделя свободы перед заточением была твоим последним шансом все закончить. Ты могла умереть тогда, и на этом все было бы решено. Но ты выбрала иллюзии. Теперь ты в руках Сегин, а она не упустит возможности исправить собственные ошибки и прикрыть неудавшийся заговор против Неккара. Тебя убьют, чтобы воскресить меня. И это несчастье навсегда останется на твоей совести.       Эти слова окончательно лишили Элизабет опоры. Вместо привычного отчаяния в ней поднималось другое чувство. Слезы иссякли, дыхание стало тяжелым, сердце билось неровно, кровь гудела в висках. Бессилие отступило. На его месте поднималась ярость, тяжелая и непримиримая.       Она подняла голову. Последняя нить покорности оборвалась. Перед ней стояло чудовище, и мысль о том, что ее душа была разделена с ним, выжигала страх перед смертью. В этом лице, в этой холодной ясности проступало все то зло, которое веками рождала и множила династия Неопалимых: ложь, предательство, презрение к чужой жизни. И вместе с ненавистью возникла новая мысль. Если ее слабость была слабостью самой Элиэны, в которую та не постеснялась ударить, то и эта ненависть принадлежала не ей одной. В ней отражалось то, что Элиэна когда-то уничтожила в себе сама.       Элизабет было стыдно за прежнюю слабость, за слезы, за страх, за покорность перед Неопалимыми. Склоняться перед Элиэной она больше не собиралась. Речь шла не о личной обиде. Перед ней было зло, которому нельзя служить ни молчанием, ни бездействием, ни страхом. Именно ему она должна была противостоять до конца, даже если конец означал неизбежное поражение и смерть.       Она сорвалась с места, пытаясь ударить Элиэну, но порыв оборвался сразу. Стоило занести руку, как пальцы Элиэны сомкнулись на ее запястьях мертвой хваткой. Суставы отозвались болью, кожа побелела под жестким нажимом. Воздух вырвался из груди, и весь мир сузился до этих точек прикосновения.       В следующую секунду хватка перестала быть человеческой.       По коже Элиэны побежали темные трещины. Они расходились сетью и выпускали наружу силу, похожую на яд. Ногти вытянулись и заострились, и в их блеске появилось что-то хищное. Легкая ткань платья перестала выглядеть одеждой. Она срасталась с телом, уходила в трещины и превращалась в оболочку той тьмы, что исходила из самой сущности Элиэны. Черный материал дышал вместе с этой силой, превращая ее фигуру в единое целое с изломанной кожей.       Элизабет подняла голову и встретила ее взгляд. В ту же секунду из груди вырвался сдавленный вдох. В глазах Элиэны не было сомнений и жалости. В них ощущалась тяжесть силы, к которой невозможно приблизиться и которую невозможно поколебать. Она смотрела так, как смотрят на пустоту, не заслуживающую ни гнева, ни настоящего усилия. Когти и черные трещины на коже оставались напоминанием о том, против кого Элизабет осмелилась поднять руку и как легко ее можно было сломать, если бы Элиэна пожелала.       Глаза Элизабет задрожали, наполняясь слезами. Чем дольше она пыталась выдержать этот взгляд, тем сильнее становилось ощущение беспомощности. Первой не выдержала она. Ресницы опустились, и взгляд скользнул вниз, к цепям на ключицах Элиэны. Эти цепи давно стали для нее символом унижения, знаком оков, которыми ее держали в подчинении. Но на Элиэне они выглядели иначе. Только теперь Элизабет поняла, зачем существовали подобные украшения. Металл не ограничивал силу, а подчеркивал бессмысленность самой мысли о подчинении Неопалимого — тем более такого, как она.       Элиэна удерживала ее ровно столько, сколько посчитала нужным. Затем пальцы разжались. Элизабет отшатнулась и упала на каменный пол. Холод камня ударил в локти и колени.       Стало ясно: она проиграла. Проиграла свою душу и проиграла свою жизнь.       Тело дрожало. Слезы стекали по лицу и не приносили облегчения. Сила Элиэны оказалась непреодолимой, и ужас окончательно подавил сопротивление.       — За что?! — Крик вырвался резко, в нем смешались отчаяние и гнев. — Что я тебе сделала? Почему ты так жестока ко мне? Я не хотела занимать твою роль! Я не знала о замыслах Неопалимых! Я не знала, что должна была умереть! Если бы знала, я бы умерла! Но зачем было доводить все до Адриана, до его прикосновений? Неужели в тебе нет ничего святого? Я любила Эйдена, скорбела по нему… За что?!       Слова вырывались из обломков надежд. Ненависть, еще недавно скрытая внутри, звучала открыто.       В тот же миг выражение лица Элиэны изменилось. Спокойствие исчезло, как только прозвучало имя Эйдена. Элизабет сразу поняла, что сказала лишнее. Взгляд Элиэны потяжелел, и в этой темной глубине она впервые увидела то, чего всегда боялась, — собственную смерть.       Ярость вспыхнула резко. Когти вытянулись, их почерневшие кончики блеснули темным светом. Трещины на руках раскрылись глубже, и из них выступила дымка коррозии. Эти руки утратили человеческий вид. На фоне черного шифона и золотых украшений ее преображение выглядело продолжением той власти, которой она обладала.       Элизабет застыла. Сердце сбивалось с ритма, дыхание рвалось рывками. Она ждала удара. Вот он — тот самый миг из ее кошмара. Сейчас Элиэна бросится вперед и убьет ее. Когти пронзят грудь, сломают ребра, и сердце будет вырвано наружу.       Но удара не последовало.       Элиэна глубоко вдохнула, пытаясь совладать с собой. Когти втянулись, трещины сомкнулись, и темная дымка исчезла. Пальцы вновь приняли человеческий вид. Лицо вернулось к холодному спокойствию, но под этой внешней неподвижностью ощущалась тяжесть существа, едва не переступившего черту.       Она медленно выдохнула.       — Ты никогда не любила Эйдена, Элизабет. Тебе должно быть стыдно даже произносить его имя. Все твое существование — плевок в его душу и измена всему, чем он был для меня и для Калидума. Никто никогда не предавал его так, как предала ты. Никто никогда не обесценивал его любовь ко мне так, как обесценила ее ты.       Сердце Элизабет болезненно сжалось. Она всегда считала, что хотя бы в этом осталась чиста перед Элиэной. Любовь к Эйдену и скорбь по нему были для нее последним оправданием.       — «Скорбящая императрица»… — Элиэна тихо рассмеялась.       Смех прозвучал резко и горько. Лицо Элизабет вспыхнуло от стыда.       — Я никогда не была скорбящей императрицей. То, что я переживала, нельзя назвать скорбью. Это было горе, которое жило во мне двести лет — каждое утро, каждый день и каждую ночь. А ты устраивала спектакль. Рыдала напоказ, чтобы слуги разносили слухи о твоем горе, а потом смеялась с подругами, обсуждая фантазии о нем. Ты позволяла себе сокрушаться о мужчине, которого никогда не знала. А я потеряла его, едва успев обрести.       В уголке ее глаза появилась слеза. Она не стала ее вытирать, будто одно это движение могло разоблачить ее и показать уязвимость в ее образе.       Элиэна наклонилась и кончиком пальца подняла подбородок Элизабет.       — В Обители я видела твою жизнь. Каждый день. Слышала твои мысли и видела твои поступки. Самым тяжелым в моем заточении было именно это — проживать твою жизнь вместо своей. Каждая твоя фантазия о том, что если ты возродилась, значит, и он должен был вернуться, причиняла боль, потому что это была ложь. Эйден пожертвовал собой ради Калидума. И каждый день своей жизни я проживала, чтобы отдать честь этой жертве.       Пальцы отпустили ее лицо. Голова Элизабет опустилась.       Элиэна прошла мимо и остановилась за ее спиной.       — Неккар и Муфрид никогда не свергали его, потому что свергать было уже нечего. Эйден умирал. И я — его сопряженная пара — встретила его в последний год его жизни. Он умер через три месяца после нашей свадьбы. И я не знала. Не знала до самого конца.       Она наклонилась ближе, и голос прозвучал почти у самого уха Элизабет:       — И все потому, что он был сильнейшим из Неопалимых.       Полотнища ее одежды тихо скользнули по камню.       — Наша природа — природа Скверных инферналов — противоречит самой идее выживания. Чем больше коррозии мы вбираем и чем сильнее становимся, тем ближе подталкиваем себя к смерти. Калидуму нужна иерархия среди Неопалимых, чтобы сохранялся порядок, и в то же время необходимо искусственно восполнять население, потому что иначе мы вырождаемся. Для этого Эйден использовал элавиров: они переправляли души из других Пределов Омута, а здесь, в Калидуме, их очищали от коррозии, позволяя переродиться. И эту коррозию поглощали они — Эйден, Каэль, Неккар, Муфрид и Сегин.       Элиэна медленно двинулась по кругу. Каменный пол глухо отзывался под ее шагами, а тень от широких полотнищ ложилась на плечи Элизабет.       — Эйден был вынужден поглощать больше остальных, чтобы сохранять иерархию. Сильнейшим из Неопалимых мог быть только один. В конце концов он заплатил за это собственной душой. В нем накопилось слишком много коррозии, и его душа треснула. Он мучился и сходил с ума почти пятьдесят лет, боясь, что вместе с его смертью поглощенная коррозия вырвется наружу и отравит Калидум, уничтожит то, чем он правил больше пятисот лет.       Завершив круг, она остановилась перед Элизабет.       — Ты понимаешь, Элизабет? Он знал, что умрет, но его беспокоило не это, а то, как это отразится на Калидуме. Именно поэтому он был достойным императором. Он хотел стереть себя из Истории, вырезать собственное имя со страниц, чтобы избавиться и от своей треснувшей души, и от всей поглощенной коррозии. Но это означало лишить себя возможности перерождения и уничтожить память о самом себе.       Элиэна выпрямилась и скрестила руки на груди. Тяжелые складки ткани разошлись у ее ног, очерчивая границу, которую Элизабет не имела права переступить.       — Ты не представляешь, что я испытала, когда поняла, что моя сказка никогда не существовала, — продолжила она. — Эйден с нашей первой встречи знал, что умирает, и все равно молчал. Он целовал меня, и я верила, что впереди миллионы поцелуев. Он обнимал меня, и я верила, что это будет вечно. Что он и я, муж и жена, император и императрица, будем править Калидумом, пока стоит этот город. Но он умирал и молчал, потому что решил: если вычеркнет себя из Истории, я забуду о нем и продолжу править, как истинная императрица.       Она смотрела прямо на Элизабет, не отводя взгляда.       — Знаешь, в чем самая жестокая шутка, Элизабет? В том, что истинным императором Калидума был не он, а я. Я — истинная императрица Калидума. Потому что я его Хранитель.       Элиэна не пошевелилась. Ее руки по-прежнему были скрещены на груди, а голос прозвучал низко и гулко, отражаясь от стен покоев:       — Ты знаешь, что такое Хранитель, Элизабет? Знаешь? Это Неопалимый, чья душа насыщается коррозией до такой степени, что перестает принадлежать телу и становится частью самого Омута. Все Пределы Омута — это души таких Неопалимых. Всего их пять. Когда-то было пять. Сегин — Хранитель Талассарии. Муфрид — Сакралинна. Неккар — Энкардиса. Каэль — Метрополя.       Ее губы дрогнули, но взгляд не изменился.       — Забавно, не находишь? Бессмертный глава Метрополийского Эмиссариата — это Неопалимый, чья душа и есть сам Метрополь. Думаю, ты уже поняла, кем был Эйден. Он был Хранителем Ифескара. И именно из-за тебя, из-за того, что ты не смогла покончить с собой тогда, когда это было нужно, династия отравит Ифескар. Последнее, что от него осталось, они обратят в прах.       Элиэна сделала шаг вперед. Ее тень легла на колени Элизабет.       — Ну а я была Хранителем Калидума. В отличие от других Неопалимых, которые сначала копили коррозию, а затем рождался их Предел, я родилась в уже существующем Калидуме. В этом и заключался парадокс Истории Калидума. Судьбы всех калидумцев были предрешены, потому что сам Предел жил ради того, чтобы однажды я — его Хранитель — появилась. На протяжении пятисот лет Эйден правил Калидумом и оберегал его для меня, любил его так же, как под конец жизни полюбил и меня. И пожертвовал собой, чтобы спасти меня, чтобы спасти Калидум, чтобы уберечь его от заражения коррозией.       Ее голос опустился до шепота.       — А из-за тебя, дрянь — из-за меня — Неопалимые отравят Ифескар, его Предел. За его жертву мы обе заплатим уничтожением его Предела. И с этим грехом жить придется мне, а не тебе. Потому что ты умрешь.       После этих слов она замолчала. На щеках выступили новые слезы и скатились по коже. Скрыть их больше не получалось, и Элиэна отвернулась. Полотнища ее одеяния качнулись, и она отступила к балкону.       Элизабет смотрела ей вслед и вдруг заметила то, что раньше ускользало: каждый раз, когда эмоции брали верх, Элиэна отворачивалась и уходила. Она не позволяла себе плакать перед другими — в отличие от нее, от «скорбящей императрицы».       Тишина затянулась. Слышно было только дыхание.       — Ты сказала, что Эйден стер себя из Истории Калидума. Но если так, почему ты помнишь его? — голос Элизабет дрогнул, но она продолжила, глядя на спину Элиэны: — И ты говорила, что унаследовала всю его коррозию, хотя ее не должно было остаться. Разве не так? Почему память сохранилась? Почему его коррозия досталась тебе?       Элиэна остановилась у выхода на балкон. Свежий воздух шевелил ткань ее платья, но она стояла неподвижно, глядя вперед.       Воспользовавшись этим моментом, Элизабет медленно поднялась, добралась до ложа и, подогнув ноги, села на край.       Еще недавно в ней горела ненависть, но теперь она ослабла. Слова о смерти Эйдена, о его жертве и о двухстах годах скорби разрушили прежнюю уверенность. Ярость не исчезла, но рядом с ней появилось другое чувство — понимание того горя, которое несла в себе Элиэна.       Элизабет вдруг ясно увидела собственную роль в этой истории. В конце концов именно она стала тем звеном, которое не выдержало. Она подвела Элиэну, потому что не смогла вынести тяжесть ее ожиданий. Подвела Эйдена, потому что не сумела защитить его Предел.       И самое горькое открытие состояло в другом: когда-то сама Элиэна, вероятно, была похожа на нее. У нее тоже была своя сказка — иная, но такая же всеобъемлющая, в которую она верила без остатка. Только если Элизабет должна была умереть, чтобы спасти Ифескар и душу Эйдена, то сказка Элиэны разрушилась иначе. Она оказалась иллюзией: человек, которого она любила, с самого начала знал, что умирает и что у них нет будущего, но внушил ей другое и предпочел молчать. Он решил стереть себя из памяти мира, чтобы избавить ее от боли. И этим оставил ей только пустоту, в которой ей предстояло жить дальше.       Элизабет увидела, насколько поверхностным был ее прежний взгляд на Элиэну. Да, та не переставала быть чудовищем, олицетворением жестокости и власти, но в ее облике проступала внутренняя логика. Элиэна пережила то, что сама Элизабет не считала возможным пережить, и в этих условиях сумела сохранить себя не разбитой, а сильной, умной, царственной и решительной. Все, что прежде казалось бездушной тиранией, обретало объяснение — мрачное, но непреложное.       В груди поднимался стыд: за то, что она ничего не знала, за то, что ее беспомощность обернулась катастрофой, грозившей стереть не только память об Эйдене, но и все его наследие. А ведь они обе любили его, только разной любовью — Элиэна всей тяжестью своей души, Элизабет всей беспокойной мечтательностью сердца.       Наконец Элиэна заговорила:       — Одна душа, расколотая надвое. Так говорят о нас — о нашем перерождении. Одна Элиэна породила две Элизабет: одной досталось тело, другой — душа. Сам этот парадокс — следствие другого. Две души, слитые в одну.       Она глубоко вдохнула.       — Я не отпустила Эйдена. Когда он умер… я просто не смогла. И заплатила за это очень дорого. Я любила его и по сей день люблю. Я верила, что наша сказка не должна была закончиться. Я не просто поглотила его душу как Неопалимая, присвоив себе всю коррозию, которую он когда-либо держал. Я сделала его частью своей души.       Ее пальцы сжались, и она повернулась к Элизабет.       — И поэтому, когда имя Эйдена исчезло со страниц Истории Калидума, народ не забыл о его существовании, хотя уже не помнил, каким он был. То же самое касается и Ифескара. Он должен был исчезнуть из Омута, когда душа Хранителя распалась. Но она стала частью меня. Я единственная помнила его лицо. Благодаря мне до сих пор существует Ифескар.       Она говорила спокойно.       — Обитель — мое начало личности, и она же стала началом личности Эйдена после смерти. Я правила Калидумом так, как он завещал. И за все это время не позволила себе ни одной слезы о нем, кроме как здесь, в Обители. Спектакль был недостоин его памяти. Эйден был единственным, кто имел право видеть мои слезы. И потому, когда горе накатывало, я возвращалась сюда. Здесь жил его дух, наполняя чертоги моей души. Эти покои были его дворцом. Этот Калидум был его городом, возведенным ради меня.       Она опустила голову.       — Двести лет стали моим пределом. В конце концов моя душа треснула так же, как треснула душа Эйдена. Я ушла в Свободный Омут, чтобы умереть там, в окружении Скверны и безмолвия, чтобы моя коррозия не отравила ни один из Пределов, а растворилась в пустоте. Я отреклась в пользу династии Неопалимых, надеясь, что они будут править вместе, сдерживая друг друга, а не начнут искать нового лидера. Но все вышло иначе.       Она перевела дыхание.       — Когда я поглотила его душу, когда умирала сама, я надеялась, что мы переродимся оба. Что получим второй шанс и встретимся вновь. Две души, слитые в одну. Но это так и не сработало. Я и правда переродилась, но не одна — вместе с тобой. И это окончательно разрушило мою память об Эйдене.       Слезы выступили на глазах.       — Всю жизнь как Элиэна я помнила его. Помнила, как он любил меня, каждое слово, каждое прикосновение. Но когда я вернулась как Элизабет, память сохранилась лишь частично. Я помню его слова, но не помню его голос. Помню его присутствие рядом, но не помню, каким он был. Я помню тепло его прикосновений, но не знаю, было ли это его тепло или мое.       Она на мгновение замолчала.       — Двести лет своего правления я возвращалась в Обитель, чтобы ощутить его присутствие. Это утешало. Пусть он и не был рядом, я могла представить его, почувствовать объятия, найти утешение в поцелуе. Но с твоим появлением я забыла его. И больше не могу представить.       Она подошла ближе и коснулась лица Элизабет.       — Я так устала, Элизабет, — тихо сказала она. — Каждый день после перерождения я просыпалась в пустой резиденции Тремэйнов.       Элиэна опустилась рядом на ложе.       — Ты считаешь настоящую резиденцию Тремэйнов ужасным местом? — спросила она спокойно. — Ты не видела Обитель, в которой я жила все эти годы. Обитель была моим домом. Местом, куда я возвращалась, чтобы восстановиться и снова почувствовать тепло любимого мужчины. Пройтись с ним по садам дворца Калидума. Встретить рассвет в его объятиях и проводить закат, лежа на его груди.       Ее речь лилась трогательной легендой, но в паузах между словами проступала пустота — память, к которой больше нельзя было вернуться. Элиэна опустила глаза, и ее лицо на мгновение стало беззащитным.       — А династия превратила мою Обитель в шутку. Каждого из этих Неопалимых я знала. И каждый, получив возможность поиздеваться надо мной, воспользовался ею, не задумываясь. У меня не было никого, у кого я могла бы просить защиты.       Рука, сжатая в кулак, дрогнула.       — Если бы Эйден был рядом, он бы этого не допустил. Но Эйдена нет — и больше никогда не будет. И мне придется жить с этим. Смотреть, как они казнят Порриму и используют ее, чтобы отравить Ифескар. Бежать из Обители, зная, что с моим уходом она останется открытой для Неопалимых.       Она замолчала, и Элизабет почувствовала в этом молчании разлом.       — Я не знаю, где искать укрытие, Элизабет. И не знаю, что мне делать. Впервые я не знаю, что делать. У меня всегда были планы, ходы, способы повернуть события, но сейчас… ничего. Я проиграла.       Ее голос осип к концу фразы.       — И что самое печальное — я проиграла не из-за тебя. А из-за того, что ошиблась в расчетах. Возможно, твоя боль от прикосновений Адриана, твой ужас перед тем, что он обещал тебе в Калидуме, могли подтолкнуть тебя — меня — к самоубийству. Но наша общая вера в сказку всегда была сильнее.       Она подняла глаза на Элизабет.       — Из-за нее я не смогла отпустить Эйдена, когда это следовало сделать, — сказала она глухо. — И из-за нее же я останусь одна. Это моя кара и моя расплата. Я надеюсь лишь, что ты обретешь покой, которого я уже никогда не узнаю.       Последние слова прозвучали тихо.       — У нас осталось не так много времени, Элизабет. Если ты хочешь что-нибудь сказать мне, то скажи. Я заслуживаю твою ненависть, я предала тебя — и это предательство оказалось напрасным. Я не рассчитываю на то, что ты простишь меня. Я не заслуживаю твоего прощения. Но я могу выслушать тебя. И могу принять все, что бы ты мне ни сказала.       Она сидела рядом, скрестив руки. Пальцы впивались в локти, и в этом напряжении угадывалась дрожь.       Элизабет не отрывала взгляда от ее лица. Сердце билось так сильно, что каждый удар отдавался в висках, но мысли не складывались в слова. Она могла бы обвинить Элиэну — сказать, что та разрушила ее жизнь и обрекла на смерть. Могла бы проявить сочувствие и признать тяжесть ее скорби. Могла бы попросить прощения за собственную слабость. Все это было правдой, но ничего не изменило бы.       Значение имела только тайна, которую она могла открыть.       Мысль возникла в тот момент, когда Элиэна призналась, что после перерождения больше не может вспомнить Эйдена. Тогда Элизабет поняла: раскол затронул не только их судьбу, но и память. Элиэна сохранила прошлое — слова, прикосновения, воспоминания о браке и прожитых годах. Ей досталось другое: тело и знание об облике Эйдена. Она знала, как он выглядел.       Элизабет закрыла глаза на мгновение, собираясь с силами. Ненависть, прощение и оправдания теряли вес перед этим знанием. Только оно имело значение.       Она открыла глаза и заговорила:       — Элиэна. — Голос прозвучал неровно, но отчетливо. — Я хочу задать вопрос. Когда ты отправила ко мне Адриана… ты рассчитывала, что я не узнаю в нем Эйдена и не поверю, что это он?       Элиэна медленно повернула голову. Ответ прозвучал низко и уверенно:       — Вопрос был не во внешности. Я знала, что ты верила в то, что Эйден тоже мог переродиться, как ты. И решила, что если дам тебе надежду, будто он вернулся — в облике Адриана Карлайла, — ты поначалу примешь это за истину. В конце концов ты, как и все в Калидуме, никогда не знала, каким он был на самом деле. Но при встрече Адриан должен был выдать себя. Я верила, что когда проявится его истинная личина, это станет для тебя ударом. Ты не смогла бы поверить, что Эйден способен быть таким, как Адриан, — жестоким, грубым, безразличным. Даже если бы ты поверила его лицу, ты бы отвергла его сердце.       Элизабет почувствовала резкую боль в груди. Теперь она была уверена: Элиэна не знала правды.       Она подсела ближе и взяла ее руку. Пальцы Элиэны были холодными и напряженными.       — Ты ошибалась, — тихо сказала Элизабет и улыбнулась. — Я знала, что Адриан не Эйден. С того самого мгновения, как увидела его в гостиной резиденции. Я знала это, потому что всегда знала Эйдена. В каждой моей грезе он приходил ко мне одним и тем же. Его лицо никогда не менялось. Разве ты, наблюдавшая за моей жизнью из Обители, не видела его рядом со мной? Разве, слыша мои мысли, ты не поняла, что я не признала в Адриане Эйдена именно потому, что знала, как выглядит он сам?       — Я… — Элиэна запнулась. — Нет. Я его не видела. А твои мысли… Я слышала, как ты сравнивала Адриана с Эйденом, но не слышала, чтобы ты… сравнивала его с кем-то, кого уже знала.       Элизабет поняла: даже наблюдая за ее жизнью, Элиэна не могла увидеть того, чего сама была лишена возможности помнить.       Элиэна сжала ее пальцы так сильно, что побелели костяшки. По щеке скатилась слеза, и она не отвела взгляда.       Элизабет придвинулась ближе и обняла ее.       — Прости меня, — прошептала она. — Я лишила тебя того, что должно было принадлежать тебе. Я отняла Эйдена, даже не понимая этого.       Элиэна молчала, лишь крепче прижала ее к себе.       — У него были темные волосы до плеч, — тихо сказала Элизабет. — Глаза почти черные. Он был высоким, сильным, с военной выправкой. Лицо казалось упрямым, и улыбка появлялась редко. Он выглядел хмурым и задумчивым. Но когда улыбался, менялся целиком. Его улыбка всегда начиналась с глаз — и именно это делало ее по-настоящему теплой. Надеюсь, с моей смертью ты вспомнишь его. Надеюсь, хотя бы это я смогу тебе вернуть…       Элизабет готова была сказать больше, но в этот миг ощутила прикосновение к шее. Холодная линия перерезала дыхание изнутри. Воздух оборвался, и из разрыва рванулся эфир. Он исходил так же естественно, как кровь из глубокой раны, и с каждым выдохом тело теряло силу. Глаза расширились, пальцы еще держались за руку Элиэны, но в глубине сознания она уже знала: время подошло к концу.       Элиэна почувствовала, как вес в ее руках изменился. Она резко отстранила девушку, и голос сорвался криком, в котором звучал чистый ужас:       — Элизабет!       Крик разнесся под сводами, и от него дрогнули стены, но тело уже обмякло. Голова безвольно склонилась, и Элиэна, захлебнувшись отчаянием, уложила Элизабет к себе на колени, обхватив обеими руками, как ребенка. Пальцы метались по лицу и шее, в попытке вернуть дыхание, но в ответ была только неподвижность.       Элизабет еще видела ее. Взгляд цеплялся за лицо Элиэны, полное ужаса и боли, но слова больше не поднимались, а дыхание рвалось пузырящимся эфиром. Он вытекал из горла серебристыми потоками, в которых проступали бордовые прожилки. С каждой вспышкой тело теряло вес, плоть растворялась, и сопротивляться этому было невозможно.       Элиэна держала ее крепко, но Элизабет таяла прямо на глазах. Волосы рассыпались искрами, кожа крошилась, руки исчезали в потоке пыли. Эфир поднимался выше, заливая покои сиянием, в котором бордовая эра пульсировала, оживая. Элиэна склонилась ниже, прижала ладони к груди Элизабет, но тело распалось до конца. На ее коленях клубился свет — дрожащий, упрямый, то сжимавшийся, то готовый рассеяться. Он тяжелел в ее руках, и вдруг из него вырвалось движение. Серебристая пыль осыпалась, открыв в глубине расправляющиеся крылья.       В воздухе возник элир. Он был соткан целиком из бордовой эры, густой и насыщенной, и лишь последние искры серебристого эфира еще цеплялись за его крылья. Бабочка дрогнула, расправила крылья, и тогда ее свет стал цельным и ровным — душа Элизабет в конце концов обрела завершенность.       Элиэна замерла. Сердце сжалось, разум не принимал увиденное. Элиры рождались только в Калидуме, в качестве замены души покинувшего Предел живого элавира. Они были знаком города, его живой силы. Но Элизабет не была настоящим элавиром. Ее смерть не могла вызвать появления элира. Это противоречило всему, что знала Элиэна.       Элир тем временем облетел вокруг нее и коснулся крыльями щеки. Прикосновение обожгло кожу, и в этом огне было что-то личное, обращенное прямо к ее душе. Элиэна поднялась. Она не понимала, что это значит, но чувствовала, что в этом кроется ответ.       Он покружил по комнате, не спеша выбирая путь, затем направился к балкону. Элиэна пошла за ним и вышла наружу, успев увидеть, как элир вылетел в сад. Перед ее глазами раскрылось утро — ясное и тихое. Золотой свет скользил по аркадам, тонко вырезанные каменные узоры сияли и дышали жизнью. Внизу лежали аккуратные клумбы и подстриженные кусты, деревья с тяжелыми кронами поднимались вдоль аллей, кое-где сверкали оранжевые плоды. Узкие дорожки вели к живописному пруду в центре.       Элир закружил над этим садом, и его бордовые искры таяли в прозрачном воздухе. В отражении пруда они вспыхивали особенно ярко, и вода удерживала их свет в своей глубине. Поднявшись выше, бабочка сделала круг и устремилась к галерее напротив. Там, между колонн, сиял ровный свет утра, и тень, проступавшая в проходе, начала приобретать очертания.       Сначала это был смутный силуэт, но постепенно он становился четче. Фигура выпрямилась, обозначились ровные плечи и строгий военный стан. Черные волосы были короче, чем описывала Элизабет, но глаза были именно такими, как она сказала, — мрачными. На нем была форма рядового гвардейца Калидума — строгая, лишенная всякой роскоши, но оттого еще более настоящая. В его облике не было ничего героического или возвышенного, но именно в этой простоте заключалось все его достоинство.       Элир завис у его руки, и когда крылья распахнулись, бордовый свет залил колоннаду, обведя его в сияние. Элиэна застыла на краю балкона. Сердце пропустило удар, грудь сжалась до боли. Юноша поднял голову, и их взгляды встретились.       В тот же миг память раскрылась. Слова, прикосновения, дыхание, горечь расставаний, годы ожидания — и последнее, самое пронзительное воспоминание: улица Калидума. Тогда она нырнула в переулок, увидела его на улице — в облике элавира, одетого в форму эмиссара, — но не узнала и ушла, загнав себя в тупик, где позже ее настигли Неопалимые. К горлу подступила тошнота: именно тогда она встретила его вновь, Эйдена, перерождение, в которое давно не верила, и не узнала его. Тогда их пути пересеклись впервые со дня его смерти, и произошло это в тот день, когда она решилась умереть.       Теперь все обрело страшную ясность. Если бы ее план свершился, если бы Элизабет погибла, совершив самоубийство, а Сегин утратила последнюю возможность воскресить ее, она так и не узнала бы, что Эйден вернулся. Еще тяжелее было осознание другого: тогда она обрекла бы его на жизнь со знанием того, что он застал ее в последние мгновения и не успел остановить.       Она видела: это был не фантом и не наваждение. Перед ней стоял Эйден — живой, такой, каким она не смела надеяться его увидеть. И в этом мгновении, где прошлое прорвалось в настоящее, ее долгие два века скорби сжались до одного чувства — невозможной, но обжигающе реальной встречи.