«Скверные»: Истории

      Страх накрыл его в тот миг, когда исчезло само ощущение мира. Реальность утратила звук и провалилась в тяжелую тишину, где мысль распадалась, а дыхание обрывалось на полувдохе. Пространство сжалось, холод сдавил грудь, и сознание, оторванное от тела, медленно угасало. В памяти удерживался один образ — Сегин, спокойная и жестокая, стоявшая над ним в ту секунду, когда поняла, что он готов пойти против нее, и одним жестом стершая его из Калидума. Она не просто заставила его исчезнуть, а оборвала связь с телом, лишив его чувств и мыслей и заперев разум там, где не было ни времени, ни опоры. Он не понимал, что с ним происходит: сон ли это, смерть или мгновение перед возвращением в Метрополь с клеймом провала, который он не смог предотвратить.       Пустота отступала медленно. Сначала вернулось дыхание — слабое, неровное, но ощутимое. Воздух вошел в легкие, и тело, прежде лишенное веса, вновь обрело плотность. Изнутри поднялось тепло, мышцы откликнулись на него глухим напряжением. Под спиной обозначилась мягкость ткани, на груди — прохладная тяжесть покрывала. Через эти ощущения к нему возвращалась реальность, будто сознание заново собирало себя.       Окончательно она вернулась через прикосновение. Чужой палец провел по его груди, и по коже прошла резкая волна мурашек.       Аллан открыл глаза. Комната была залита солнечным светом. Светлый камень стен, полупрозрачные занавеси у балкона, мозаичный пол и потолок с позолоченными кессонами складывались в строгую симметрию императорских покоев. Все находилось на своих местах, как в выверенной системе, где каждая деталь подчинялась единому порядку. Пространство казалось знакомым, но память не давала объяснения, каким образом он оказался здесь и почему он узнавал это место.       На подушке рядом лежала Элизабет. Ее лицо было обращено к нему, глаза — спокойные и внимательные. Но стоило их взглядам встретиться, как в сознании Аллана всплыла темница, где он нашел ее сошедшей с ума. Тогда она едва напоминала живого человека. Теперь рядом лежала девушка, в которой не осталось следов того состояния: в ее выражении читалась ясность и свобода от того хаоса, в котором он видел ее в последний раз.       Он смотрел на нее, не решаясь принять происходящее за реальность. Комната ощущалась чужой, но присутствие Элизабет не позволяло отнести увиденное ко сну. Вместе с облегчением нарастало напряжение: он не понимал, что произошло между темницей и этим утром.       — Доброе утро, — негромко произнесла Элизабет, и звук ее голоса отозвался в нем тяжелым сжатием в груди.       Этот голос он помнил не по Калидуму, где застал ее телом с перерезанным горлом, и не по темнице, где она утратила рассудок. Он помнил его по тем фантазиям, которые возникали у него в подземной тюрьме Метрополийского Эмиссариата. Тогда ему было запрещено даже думать о ней: их краткая встреча на экзамене едва ли могла считаться знакомством, а разница в положении делала саму мысль о близости невозможной. И все же в одиночестве заключения он представлял ее рядом. Со временем этот образ закрепился в памяти настолько прочно, что избавиться от него оказалось невозможно, несмотря на всю недопустимость этих мыслей.       Он помнил и тот сон — единственный, в котором она не исчезла. Когда он прошептал: «Останься со мной», Элизабет легла рядом и позволила ему прижать ее к себе. Он запомнил запах ее волос, дыхание, совпадавшее с его собственным, и редкую тишину, в которой на короткое время отступало все, что обычно держало его в напряжении. Тогда ему казалось, что это мгновение можно удержать, если только не позволить себе проснуться. Но утром он открыл глаза в тюремной камере Эмиссариата — один, с ее образом, который так и остался с ним.       Через несколько часов появился Джозеф и сообщил, что подготовка завершена и эксперимент можно начинать. Аллан не мог избавиться от ощущения странного совпадения: сон и разрешение отправиться в Калидум возникли почти одновременно, будто наставник знал, о ком он думал всю ночь. Эта мысль тревожила, но вместе с тем придавала уверенности. Аллан опасался, как Джозеф воспримет его скрытую привязанность к Элиэне. Однако если тот действительно догадывался, его молчание можно было принять за знак доверия. Так или иначе, эксперимент начался с надежды — и закончился тем, что от нее не осталось ничего.       В Калидуме его встретила мертвая Элизабет — холодная, с рассеченным горлом. Он долго не мог отвести взгляд, когда впервые увидел ее во дворце. Она лежала на каменном алтаре в простом белом платье. Кровь вытекала из раны, стекала по коже, пропитывала ткань на груди и, достигнув края, собиралась в темном углублении у подножия алтаря. В ту ночь Аллан не сомкнул глаз, снова возвращаясь к их первой встрече в Калидуме — короткой и случайной. Тогда она исчезла в переулке, в том самом месте, где, как он узнал позже, перерезала себе горло.       Ему повезло: к моменту его возвращения в Калидуме вспыхнуло восстание Неопалимых. Смерть Элизабет стала искрой, от которой загорелся весь город. Часть Неопалимых обвинила верхушку в предательстве и покинула гвардию и Орден Благих Сестер, жители начали открыто говорить об измене. По улицам шли бои, дома горели, и только императорский дворец сохранял видимый порядок. Крыло, где находилось тело Элизабет, изолировали от остальной резиденции. Неопалимых туда больше не допускали, опасаясь перехода на сторону мятежников. Охрану поручили гвардейцам-инферналам — смертным, не связанным с распрями между Неопалимыми. Этим Аллан и воспользовался: под видом одного из таких стражей он проник во дворец.       Желание найти Элизабет оказалось сильнее страха. Он выучил распорядок, форму и походку солдат, освоил их манеру речи и оказался среди тех, кто охранял зал с алтарем. Каждый день, по несколько часов, он стоял на посту рядом с другим гвардейцем. Смотреть прямо на алтарь он не решался, но постоянно чувствовал ее присутствие в комнате. Иногда в зал приходили Благие Сестры — такие же смертные, как и стража, — и очищали камень от крови, собиравшейся у подножия алтаря. Порой появлялись представители верхушки — Неккар и Муфрид. Они всегда спешили и говорили вполголоса, и, как ни прислушивался Аллан, разобрать слова ему не удавалось.       Потом он узнал, кто она. Случайно — из разговоров гвардейцев и слуг, шептавших ее имя с благоговением. Элиэна. Выяснилось, что она была не только дочерью Джозефа, о которой тот упоминал в Метрополе, но и императрицей Калидума — вдовой Эйдена, правившего Пределом с самого его основания.       Сначала Аллан не поверил. Сам титул не соотносился с той девушкой, которую он знал как Элизабет Тремэйн. Но вскоре он услышал то, что изменило все: Элизабет была перерождением Элиэны. Двадцать лет назад Элиэна умерла — отреклась от престола и ушла в Свободный Омут, — а спустя год вернулась в новом теле, став Элизабет Тремэйн.       Эта правда выбила у него почву из-под ног. Она стала недосягаемой вдвойне. Если прежде между ними стояло социальное неравенство — она, госпожа Тремэйн, и он, скариец-эмиссар, — то теперь между ними лежала целая жизнь, прожитая до него: империя, трон, мертвый супруг и память о другом времени. Аллан пытался понять, кем она была на самом деле, какое место занимала в Калидуме и почему даже смерть не лишила ее власти над этим миром.       Он расспрашивал о ней все, что мог: о ее правлении, о связи с Эйденом, о том, почему ее называли воплощением Предела. Среди инферналов незнание подробностей считалось обычным, но во дворце имя Элиэны произносили с почти религиозным почтением. И чем больше Аллан узнавал, тем сильнее чувствовал собственное бессилие. Эйден, говорили, был сильнейшим из Неопалимых, а Элиэна — его сопряженной супругой. Их союз считался частью Истории Калидума и не подлежал забвению.       Даже не будучи калидумцем, Аллан понимал, что означала сопряженная пара. Джозеф объяснял, что такие пары считались предназначенными друг для друга, и только в их союзе рождались дети, сохранявшие чистоту Предела. Калидум вырождался: все больше калидумцев не находили своих сопряженных супругов. Обычно такие пары рождались в одном поколении, но со временем калидумцев становилось меньше, и предназначенные супруги оставались одинокими и бездетными. На этом фоне союз Эйдена и Элиэны считался редким исключением. Элиэна родилась спустя пять столетий после него и была Хранителем Калидума — человеком, чья душа была связана с самим городом. То, что именно она стала сопряженной супругой Эйдена, окончательно закрепило его право на престол, которое долго вызывало сомнения.       Эта история поражала тем, как о ней говорили. Во дворце ее пересказывали как легенду — правдивую и потому еще более невероятную. Все время своего правления Эйден нес бремя, которому не позавидовал бы никто. Его власть оспаривали, сомнения звучали постоянно, и он удерживал престол не столько за счет одобрения народа, сколько за счет собственной решимости не отступить. Союз с Элиэной — с душой самого Калидума — должен был стать ответом на эти сомнения, но пришел слишком поздно. Эйден умер через год после их встречи и через три месяца после свадьбы. Его смерть воспринимали как знак несовершенства мира, в котором неверие народа не позволило правителю прожить жизнь, предназначенную ему судьбой.       После его гибели Калидум впервые поверил в собственную Историю. То, чего не смогли утвердить войны и законы, утвердили смерть императора и скорбь его супруги. С тех пор Эйдена продолжали именовать царствующим императором, а Элиэну — императрицей Калидума, хотя оба давно ушли из жизни.       Эта мысль ранила. Аллан понял, что для Элиэны не существовало другой любви, кроме той, что связывала ее с Эйденом. Ее скорбь длилась два века. Она знала его всего год, но продолжала любить всю жизнь — так говорили во дворце. Аллану стало стыдно: за собственные мысли, за то, что позволял себе думать о ней, за то, что всматривался в ее лицо и пытался представить ее живой. Его чувство казалось недопустимым. Он не имел права даже удерживать в памяти ее образ — не после того, как узнал, кем она была. Но чем настойчивее он пытался от этого избавиться, тем сильнее возвращалось то, что он не мог подавить. Она нравилась ему, и сердце каждый раз сбивалось с ритма, стоило ему вспомнить ее или представить рядом — представить себя на месте Эйдена.       Все изменилось, когда во дворец прибыла Сегин. Бывшая Настоятельница Ордена Благих Сестер, равная Муфриду и Неккару по силе и положению, она появилась без предупреждения, и с ее приездом началось то, что уже нельзя было остановить.       В тот день Аллан стоял на посту у алтаря. Воздух в зале был тяжелым, с примесью крови и каменной пыли. Свет из высоких окон ложился на пол узкими полосами. Когда Сегин вошла, разговоры стихли. Она остановилась у алтаря, внимательно осмотрела рану, лицо и руки Элизабет, затем обратилась к Муфриду и Неккару. Говорила негромко, без лишних интонаций, но с такой уверенностью, что каждое слово звучало как решение. Из ее слов Аллан понял главное: в Калидуме существовали две Элизабет — одна мертвая, другая живая, лишенная рассудка. Их души можно было поменять местами. Только так можно было вернуть жизнь той, что лежала перед ними.       Сама возможность казалась невероятной, но в голосе Сегин не было сомнений. Закончив, она направилась к выходу. Аллан стоял у двери рядом с другим гвардейцем и старался ничем не выдать напряжения. На пороге Сегин остановилась, повернула голову и посмотрела на него. В ее взгляде мелькнуло узнавание — быстрое и точное. Она задержала его на мгновение, затем отвернулась и вышла.       Эта сцена не выходила у него из памяти. Вечером он вновь возвращался к ней, чувствуя, как тревога не отпускает. А утром Сегин сама нашла его.       Аллан не стал отрицать. Он сразу понял, что она знает все — кто он, зачем прибыл и кого ищет. Он рассказал правду: о поручении Джозефа, о собственной растерянности и о том, что приказ невозможно выполнить, если одна Элизабет мертва, а другая лишилась рассудка. Он ожидал, что Сегин передаст его Неккару и Муфриду, но она лишь слушала, не перебивая.       Когда она заговорила, ее голос звучал спокойно и уверенно. Джозеф поручил вернуть Элизабет, сказала она, но не уточнил, какую именно, потому что сам не знал, что их две. Калидуму нужна одна, чтобы вернуть другую к жизни, а Джозефу подойдет любая. Эти цели можно совместить. Если Аллан заберет Элизабет с алтаря, каждый получит то, к чему стремится.       Он не сразу поверил ее словам. В ее доводах была слишком выверенная логика, и именно это вызывало недоверие. Сегин заметила его сомнение и ответила коротко: Элизабет бежала от Неопалимых и погибла, потому что отказалась попасть в руки Муфрида и Неккара. Теперь они хотят вернуть ее, чтобы подавить восстание и снова заключить под стражу. Побег в Метрополь, сказала Сегин, станет для нее выходом.       Чем дольше Аллан слушал, тем яснее ощущал облегчение. Слова Сегин открывали возможность — и для Элизабет, и для него самого. Он мог выполнить приказ Джозефа и вернуть ту, ради которой остался в Калидуме, ту, о которой думал ночами и чье имя избегал даже в собственных мыслях. Ее объяснение придавало оправдание его решению и превращало то, что он долго считал преступлением, в допустимый шаг.       В конце концов он согласился. Ему хотелось верить, что он поступает правильно: спасает одну жизнь и при этом не нарушает приказ Джозефа. Так он пытался объяснить то, что не мог спасти обеих. Но когда Аллан остался один, понимание пришло резко. Сегин не солгала, но не сказала главного: чтобы вернуть жизнь мертвой Элизабет, нужно было отнять ее у другой. В тот вечер он понял, что своим согласием подписал ей смертный приговор.       Эта мысль лишила его последних оправданий. Разговор с Сегин заставил увидеть то, что он долго отказывался признавать. Задание Джозефа перестало быть для него экспериментом. Калидум приобрел для него личный смысл. Аллан хотел спасти Элизабет, но не ту, которую знали как госпожу Тремэйн. Его тянуло к той, что лежала на алтаре, к той, которую он когда-то встретил на улице, увидел мертвой и затем часами охранял. Ее образ держался в памяти с настойчивостью, которую он больше не мог игнорировать. Он думал о ней ночами и теперь понимал, что именно это чувство определяет его поступки.       Кульминацией стала встреча в темнице. Когда он увидел Элизабет Тремэйн — живую, но сломанную болью, — он понял, что даже это не изменило его решения. Согласившись на сделку, он позволил Неопалимым забрать ее жизнь, а сам продолжал держаться за другую — мертвую. Вина проявилась особенно остро в тот момент, когда ему пришлось удерживать Тремэйн, вырывавшуюся из его рук, пока Сегин завершала захват. Именно тогда в нем впервые возникло сомнение — не из жалости, а из страха, что он допустил ошибку.       Обе Элизабет стремились к смерти. Осознав это, Аллан понял: ошибка заключалась не в том, кого он выбрал, а в самом факте выбора. Любая попытка спасти одну неизбежно означала предательство другой.       Теперь, проснувшись в покоях дворца, он ощущал странную легкость. Все, что произошло раньше, отступило. Эксперимент, приговор, вина больше не давили так, как прежде. Вместо этого в памяти всплыла та давняя фантазия, в которой Элизабет осталась рядом. Тогда они уснули в его комнате в Восточной Префектуре. Теперь они проснулись в покоях Калидума. Утренний свет наполнял комнату, занавеси едва колыхались от воздуха с балкона, а рядом лежала она. В этот момент Аллан перестал думать о ее положении в Калидуме и о собственном праве находиться рядом. Его внимание удерживало только выражение ее глаз, в которых читались счастье и доверие.       Элизабет заметила его состояние. Она шевельнулась, протянула руку и заправила за ухо прядь его волос, мешавшую ей приблизиться. Затем приподнялась и коснулась его щеки поцелуем. Аллан не успел осмыслить происходящее — реакция возникла раньше мысли. Он перехватил ее запястье и прижал к постели, наклоняясь над ней. Ее прикосновения дразнили его. Он слишком точно помнил тот сон, в котором она лежала под ним, тянулась к его поцелуям и отвечала на каждое прикосновение. Сдерживать себя он не собирался. Именно такой он запомнил ее и именно такой хотел видеть сейчас. Когда он навис над ней и их взгляды встретились, Элизабет ответила улыбкой, в которой угадывались ожидание его порыва и согласие.       В этот момент Аллан впервые ясно почувствовал собственное тело. Руки, крепкие, с тонкими бордовыми линиями эры на коже предплечий, казались непривычными. Дыхание стало глубже, вес — больше. Опустив взгляд, он увидел плечи и грудь взрослого мужчины. Тело выглядело зрелым и сильным, словно ему было около двадцати пяти лет. Мысль о том, что на самом деле ему шестнадцать, мелькнула и исчезла.       Когда он снова посмотрел на Элизабет, она внимательно наблюдала за ним. На мгновение в ее глазах отразилось его лицо. Аллан узнал себя, хотя сразу принять это оказалось трудно. Скулы стали резче, линия губ — тверже. Волосы отросли и тяжелыми черными прядями легли у висков. Кожа сохраняла теплый золотистый оттенок, характерный для калидумцев и редкий для скарийцев. Глаза — темные, почти черные — казались глубже, чем он помнил.       Он не сразу понял, что смотрит на самого себя. В отражении был человек старше его настоящего возраста, но взгляд оставался прежним — тем, которым он привык смотреть на Элизабет. Между ними повисла пауза. Оба чувствовали, как память постепенно возвращается, но пока не складывается в слова.       Покрывало сползло, открыв плечи и грудь Элизабет. Утренний свет лег на ее кожу. Аллан замер, осознав, что она лежит перед ним нагой. Она оставалась расслабленной и уверенной, будто происходящее не вызывало у нее сомнений. Эта уверенность передалась и ему.       Линия шеи переходила в изгиб ключиц. Дыхание ровно поднимало грудь. Кожа сохраняла живую матовость, и свет на ней не задерживался, а скользил. Аллан смотрел на нее и постепенно начинал понимать, что перед ним не просто девушка. В ее облике угадывалось нечто от самого Калидума — от того города, каким он когда-то знал его: обращенного к морю, наполненного светом и ветром.       В Элизабет чувствовалась та же гармония, что и в городе. Волнистые каштановые волосы отражали мягкий золотистый свет, в темно-карих глазах скрывалась глубина, напоминавшая тишину Библиотеки Калидума. Но сильнее всего отозвалось другое — ее принадлежность к этому месту. Она была связана с городом так же естественно, как свет с его улицами.       Память поднималась медленно. Сначала возвращались отдельные ощущения — свет, запах соли, теплый ветер с моря. Затем пришло понимание: это были не образы из сна, а фрагменты жизни, которая возвращалась к нему. Время перестало ощущаться прямой линией, прошлое и настоящее сходились в одной точке. Глядя на Элизабет, он видел Калидум и вместе с городом узнавал самого себя — того, кем был раньше.       В ее лице оживала память о Пределе и о власти, которую он когда-то держал в своих руках. С каждым мгновением становилось яснее: его связь с Калидумом уходила глубже, чем он предполагал. Он принадлежал этому городу не только по праву рождения.       Он был его императором.       Его звали Эйден.       Имя вспыхнуло в памяти так четко, будто прозвучало вслух. Он вспомнил не слова и не лица, а чувство — то, с каким стоял у окон дворца и смотрел на Элиэну, наблюдая, как закат ложится на остров. То же чувство он испытывал теперь, глядя на Элизабет. В ней сходилось все: любовь и власть, город и живая плоть — все, ради чего он когда-то жил и ради чего погиб.       Погиб.       Слово потянуло за собой другое воспоминание — последние годы его жизни. Он вспомнил утро, когда впервые проснулся с тяжестью в голове. Тогда боль показалась случайной, но вскоре вернулась и начала повторяться. Сначала приступы возникали редко: в висках на мгновение вспыхивал свет, оставляя после себя пульсирующую пустоту. Со временем боль закрепилась, стала частью сознания, мешала сосредоточиться, лишала сна и постепенно подтачивала силы.       Иногда она отступала, но тогда приходили сны. В них Калидум выглядел иначе. Город разрушался в молчании, цвета бледнели, воздух становился тяжелым. По стенам и улицам расходились трещины, из которых проступала коррозия, на мостовых лежали тела жителей, и он знал, что их смерть связана с ним. Со временем эти видения начали появляться и днем. Он видел туман, трещины и мертвые тела там, где их не было.       Аллан замер, продолжая нависать над Элизабет. Эти воспоминания слишком точно совпадали с кошмарами, преследовавшими его с детства. Его охватил страх — перед тем, как вся его жизнь внезапно получила объяснение. Столько лет он пытался понять, что происходит с ним, надеялся, что, став эмиссаром, сможет противостоять кошмарам о блуждающих душах. Теперь он понимал: это был не недуг. Это была память — эхо последних лет жизни, которое не исчезло после перерождения.       Он был Эйденом, а Эйден был им — юношей из Ифескара, сыном Восточного Префекта. И Элизабет… все это время она была Элиэной — той, которую он не узнал на экзамене в Метрополийском Эмиссариате, не смог остановить тогда на улице Калидума и чье безжизненное тело охранял, выдавая себя за гвардейца-инфернала.       Мысль обрушилась на него. Он видел тело Элиэны — результат того, что она сама перерезала себе горло, вызвав восстание Неопалимых. Этот поступок стал ее последним сопротивлением, попыткой показать Калидуму — его Калидуму, — что она не приняла власть, возведенную на их общей крови. Все вдруг обрело смысл, который невозможно было отвергнуть.       Две Элизабет — одна мертвая, другая живая, лишенная рассудка. И одной из них он сам подписал смертный приговор, сам держал ее в руках, не позволяя исполнить последнюю волю — умереть и тем самым лишить второе воплощение шанса на возвращение.       Сделка с Сегин — с его Сегин — Неопалимой, которая пять столетий возглавляла Орден Благих Сестер при его власти. Ее холодная уверенность, ее взгляд, ее молчание теперь становились понятными. Она знала, кто он. Узнала сразу, еще тогда, в зале с алтарем, и не сказала об этом ни Муфриду, ни Неккару. Вместо этого предложила сделку, понимая последствия: заставила его — Эйдена — самому принять решение, выбрать между двумя воплощениями Элиэны и согласиться пожертвовать одной ради спасения другой.       Теперь он не мог винить династию Неопалимых в гибели Элизабет Тремэйн. Решение принял он сам, а Неопалимые, включая Сегин, лишь исполнили его. Ответственность за смерть Тремэйн лежала на нем — на Эйдене. Именно в этом и состоял ее расчет. Она сняла с династии вину и переложила ее на того, кому принадлежал Калидум.       Эксперимент Джозефа тоже перестал быть загадкой. Джозеф был Каэлем — его ближайшим другом, тем, с кем он когда-то делил не только власть, но и страх перед гибелью Калидума. Теперь Аллан понимал, почему наставник говорил с ним с таким вниманием и почему стремился завоевать его доверие.       «Мой интерес — не обмануть тебя, а завоевать доверие, и не того ученика академии, которым ты являешься пока что, а человека, которым ты станешь в будущем…»       Тогда он не понял смысла этих слов. Теперь понял: речь шла не о будущем.       Речь шла о нем самом — о его прошлом, которое должно было вернуться к нему позже — в будущем.       Аллана поражало, как много Джозеф рассказал тогда, в тюремной камере: о родителях, о природе кошмаров, о происхождении снов. «Да, в прошлом у меня были похожие кошмары. Правда, они были не об Ифескаре, а об Энкардисе. По национальности я, скорее, кардиец, чем метрополиец…» Тогда это звучало как случайное признание, однако теперь становилось ясно: Джозеф не был ни кардийцем, ни метрополийцем. Он знал эти сны, потому что когда-то Эйден делился ими с ним. Эти кошмары принадлежали им обоим и тянулись из той жизни, где они стояли рядом.       Аллан был готов рассмеяться. Джозеф ведь предупреждал: «Доверься мне. А когда появится возможность проверить все мои слова, сделай это и проверь». Вот о какой проверке шла речь. Джозеф знал, кто он. Узнал еще тогда, когда Кроуфорд рассказал ему о кошмарах сына. С этого момента он вел его вперед, осторожно направляя память и смешивая правду с тем, что должно было подтолкнуть воспоминания.       И теперь, когда Аллан вспомнил, кем был Эйден, все встало на свои места.       Среди всех признаний одно оказалось решающим. Джозеф говорил об Элиэне, назвав ее своей дочерью, которую когда-то потерял. Это стало последним ключом. Эйден не знал, что Элиэна была дочерью Каэля, и это меняло смысл прошлого.       Джозеф утверждал, что прежняя власть изгнала его из Калидума, не поддержав его исследования Истории. Теперь Аллан понимал: прежней властью был он сам. Он — император, который осуждал поиски Каэля, хотя и не мешал ему продолжать. Тогда ему казалось, что исследования друга граничат со святотатством, и воспоминания об этом впивались в сознание, как острые иглы.       Все знали, что сопряженные пары рождаются в одном поколении. Но Каэль, проводя долгие часы в Библиотеке Калидума, пришел к другому выводу. Он был убежден, что его сопряженная пара еще не родилась, что ее душа существует и появится спустя столетия. Эта мысль казалась невозможной, но вера Каэля оставалась неизменной. Стремясь приблизить ее появление, он начал свои эксперименты: находил предков этой души и соединял их между собой, создавая линии, которые должны были привести к ее рождению.       Когда появились первые результаты, он предложил Эйдену использовать Историю Калидума иначе — находить сопряженные пары и соединять их, помогая рождению новых калидумцев. Эйден отказался. Эта идея казалась ему кощунственной: соединять людей насильно даже ради спасения Калидума значило лишать их свободы выбора. Он ставил любовь выше закона, даже не зная ее сам.       Каэль не остановился. Он хотел найти свою сопряженную пару — ту душу, с которой разговаривал в Библиотеке и вместе расшифровывал тексты Истории. Он верил, что должен помочь ей появиться на свет, и Эйден, уважая их дружбу, не стал ему мешать.       В конце концов Каэль добился своего. Он искусственно связал линии ее предков и позволил ей родиться. Именно тогда у Эйдена начали проявляться первые признаки болезни. Когда он понял, что Каэль осуществил свой план, его охватил страх. Подозрения росли и постепенно превратились в паранойю.       Каэль, который всегда стоял рядом, стал вызывать тревогу. Перед другими Неопалимыми он повторял, что Эйден — истинный император Калидума и что так сказано в самой Истории. Но оба знали правду. Истинным правителем мог быть только Хранитель — тот, чья душа являлась самим Пределом. Каэль, Хранитель Истории Калидума, сознательно лгал, защищая друга и утверждая его право на престол перед другими Неопалимыми.       В этой лжи жила их дружба — упрямая и преданная. Среди сильнейших Неопалимых каждый имел свой Предел: Эйден был Хранителем Ифескара, Каэль — Метрополя, а Калидум продолжал ждать своего Хранителя.       Поиск Хранителя Калидума был главным стремлением Каэля. Эйден разделял это стремление, но их мотивы различались. Для Каэля это был вопрос познания. Он открыл существование Хранителей, пытался объяснить природу Пределов Омута и пришел к выводу, что История Калидума существует потому, что его Хранитель еще не родился. Сам Предел, по его мысли, подчинялся року, а все происходящее в нем вело к появлению души, которая станет его истоком.       Эйден видел в этом угрозу. Пока разум оставался ясным, он хотел найти Хранителя и уничтожить его, опасаясь потерять трон. Веками он страдал за Калидум, убивал ради него и не мог принять мысль о том, что его имя однажды забудут.       Но все сложилось иначе. Его душа начала трескаться от поглощенной коррозии раньше, чем они с Каэлем нашли Хранителя. С этого момента их дружба начала разрушаться.       Когда появились кошмары, галлюцинации и вспышки неконтролируемого гнева, Эйден стал видеть в Каэле врага. Человек, сумевший сделать невозможное и создать собственную сопряженную пару, теперь казался опасным. Эйден убеждал себя, что Каэль готовит переворот и намерен доказать народу: император не избран судьбой.       Когда у Каэля родилась дочь — живое подтверждение его успеха, — Эйден заметил, что друг начал отдаляться. Между ними возникло недоверие. Сначала Каэль увез семью из дворца. Затем на любую просьбу Эйдена устроить встречу с женой и дочерью он отвечал отказом, каждый раз находя новую причину.       Тогда Эйден был убежден, что Каэль готовит заговор. Ему казалось, что друг понимает: доверие разрушено, и если удар будет нанесен, то по самому уязвимому месту — по семье. Однако жена и дочь Каэля не представляли для Эйдена никакой ценности. Его занимала только угроза, которую Каэль мог представлять для его власти.       На самом же деле отстраненность Каэля объяснялась проще. Узнав, что его дочь является Хранителем Калидума, он начал бояться. Каэль был уверен, что если Эйден узнает правду, то уничтожит ее, как когда-то и намеревался, чтобы устранить соперника за престол — даже перед лицом собственной смерти, даже если это был младенец, даже если это была дочь его лучшего друга.       Все закончилось трагедией. Обезумев, Эйден приказал схватить Каэля. Тот успел бежать в Свободный Омут, сжег Библиотеку Калидума и вместе с ней, как тогда думал Эйден, погибли его жена и дочь — чтобы не попасть к нему в руки.       Теперь Аллан понимал, каким страшным недоразумением это было и каким он выглядел в глазах друга, если Каэль искренне верил, что он способен на подобное. Он не собирался убивать Хранителя Калидума. К тому времени он уже понимал, что умирает, и хотел передать престол Хранителю. Но Каэль, видя его безумие, не доверил ему этот выбор. В итоге Каэль исчез в Свободном Омуте, а Эйден посвятил остаток жизни поискам Хранителя, не подозревая, что им все это время была дочь Каэля — девочка, с которой он так и не познакомился и имени которой даже не удосужился узнать.       Элиэну он нашел в последний год своей жизни — сироту из Ордена Благих Сестер, служившую во дворце Калидума. До самой смерти Эйден не подозревал, что Элиэна осталась сиротой из-за него самого. Именно он лишил ее родителей. Эта мысль теперь не давала покоя. Элиэна тоже ничего не знала. Пока он был жив, она так и не поняла, кто были ее родители и почему выросла сиротой. Аллан был уверен: если бы она узнала правду, их союз оказался бы невозможен. Она не простила бы ему изгнание отца и гибель матери.       Элиэна всегда недолюбливала Неопалимых, боялась их и, служа при дворце, старалась держаться от них подальше. Эйден хорошо помнил, как его трогала эта черта. В их отношениях она казалась ему почти символичной: Элиэна ненавидела Неопалимых, а он был сильнейшим из них, самым опасным, и все же именно он сумел заслужить ее любовь. Эйден не ожидал, что, будучи императором Калидума, окажется в положении человека, который добивается женщины. Но Элиэну он действительно добивался. Он ухаживал за ней, используя все возможности своего положения, и каждый раз, сталкиваясь с отказом, испытывал раздражение, не понимая, почему это не действует.       Когда она ответила взаимностью и полюбила его вопреки его природе Скверного, он испытал чувство, которого прежде не знал. Он радовался тому, что нашел ее и что хотя бы под конец жизни смог узнать любовь своей сопряженной супруги. Единственное, что не отпускало его, — понимание, как мало времени им было отведено. Он прожил долгую жизнь, так и не встретив человека, с которым захотел бы ее разделить, и когда наконец перестал быть один, его срок подошел к концу, и изменить это он не мог.       Ему было стыдно обманывать ее, но он продолжал молчать, понимая, что правда не принесет блага никому. Эйден был благодарен за тот год, который провел рядом с ней, и просто жил, не подозревая, какой кошмар скрывался за происхождением Элиэны, за историей ее семьи, связанной с историей его собственного падения.       Теперь слова Джозефа звучали иначе: «Элиэна. Она была… была моей дочерью, когда я еще жил в Калидуме». Если бы Эйден знал это тогда, все могло сложиться иначе. Он признал бы свои ошибки, отказался бы от власти и попытался бы спасти их всех. Но он не знал.       И потому Джозеф сказал это в Метрополе — не ради откровения, а для того, чтобы однажды, когда память вернется, он понял: Джозеф все это время оставался его другом. Ни сожженная Библиотека, ни подозрения, ни смерть Авилы, супруги Каэля, ни сиротство Элиэны не уничтожили главного — дружбы, пережившей смерть, вину и века.       И теперь Аллан понял: вся его жизнь оказалась жестокой насмешкой. Сам Калидум и его История выглядели такой же насмешкой, как и рождение Элиэны Хранителем Предела. Веками город страдал от рока, от вырождения, от исчезновения сопряженных пар, а его Хранитель оказался дочерью человека, который создал свою семью искусственно. Все это совпало с закатом жизни самого Эйдена. Прожив пятьсот лет императором Калидума, он так и не познал любви — кроме той, что пришла в последний год, — и не почувствовал власти, свободной от страха быть свергнутым за то, что он не судьбоносный император. Хотя именно им он и был. Его имя оказалось вписано в Историю Калидума как имя супруга Элиэны, истинной императрицы, но их союз обернулся трагическим совпадением: он начал умирать еще до того, как родилась ее мать.       Эта мысль не отпускала его, пока он смотрел на Элизабет. Все выстраивалось в одну линию — и одновременно рушилось. Он понимал: жестокость Калидума, его рок и его беспощадная История отражали душу той, кому было предназначено стать его Хранителем. И от этого он любил ее только сильнее. Он любил Калидум и любил ее — за каждый восход и закат, за приливы и отливы, за каждый прожитый в этом Пределе день. Любил за все, что строил и разрушал, за каждую каплю веры и ненависти, оставленную в этих стенах. Но вместе с этим он впервые посмотрел на нее иначе — не только как на воплощение света, но и как на источник той боли, что пронизывала его город.       Пятьсот лет он служил Калидуму и пятьсот лет любил его — и все равно не постиг до конца. Один год он знал Элиэну — и этого оказалось слишком мало. Недостаточно, чтобы насытиться ее присутствием. Недостаточно, чтобы понять, кем она была и почему ее История оказалась такой жестокой. Было ли в ней место для него по-настоящему? И если было, почему он все еще существовал? Почему переродился, а не исчез тогда, когда решил вычеркнуть себя из Истории Калидума?       Ответ пришел с улыбкой Элизабет. Не смутившись его заминки, она обвила его за шею, скользнула ладонями по коже и тихо сказала:       — Я люблю тебя.       Слова прозвучали так же, как прежде, но Аллан сразу почувствовал разницу. Раньше они звучали просто. Теперь в них появилось что-то чужое. Он заметил и другое: его собственная реакция изменилась. Он смотрел на Элизабет и одновременно ощущал, что вокруг что-то не так. Это место не совпадало с тем, что он помнил. Покои Калидума выглядели слишком аккуратно. Камень на стенах был гладким, свет ложился ровно, мебель стояла так, будто ее только что расставили. В настоящем дворце всегда оставались следы жизни — неровности, тени, запахи. Здесь их не было.       — Что происходит? — тихо спросил он, глядя на нее. — Я умер. Какого черта?..       Элизабет не ответила. Она подняла руки, коснулась его лица и потянула к себе, требуя внимания. Она не спрашивала, хочет ли он поцеловать ее. Ее губы коснулись его губ.       Аллан сначала не ответил. Тело казалось тяжелым, а напряжение держало его на месте. Но поцелуй не прерывался. Элизабет иногда отстранялась и снова возвращалась, словно проверяя, поддастся ли он. Постепенно скованность ослабла, и он заметил, что подстраивается под ее ритм.       Он пытался удержать мысль. Он помнил, что умер. Понимал, что происходящее не может быть настоящим. Но тело откликалось само. Пальцы Элизабет скользили по его спине. Его руки ответили. Он провел ладонью по ее бедру, задержался на талии и поднялся выше.       Поцелуй стал глубже. Он почувствовал, как ее тело подается ему навстречу. Мысль о смерти отступила. Осталось тепло ее кожи и мягкость прикосновений. Его пальцы сомкнулись крепче, грудь Элизабет поднялась под его рукой, и из ее горла вырвался тихий вздох.       Когда она отстранилась, Аллан сам наклонился к ее шее, прекрасно помня, как она любила его прикосновения там. Кожа была теплой. В воздухе ощущался слабый запах эфира. Он уловил его сразу. Это насторожило его, но он не остановился. Его губы коснулись кожи у основания шеи, затем выше, и он медленно повел поцелуи вдоль изгиба, оставляя их один за другим. Элизабет выгнулась навстречу, сдерживая стон, и обвила его ногами, притягивая ближе. Почувствовав это, Аллан на мгновение задержался, а затем усилил нажим, удерживая губы на одном месте дольше, чем прежде, оставляя след. Он ощущал, как ее тело откликается.       Он хотел еще раз поцеловать ее, но, подняв голову, остановился, чтобы посмотреть на оставленный след. Вот только вместо него он увидел другое. В воздухе между ними появилась серебристая пыль. Сначала редкая, затем плотнее. Она собиралась в облако и медленно расплывалась. Аллан сразу понял, что это.       Эфир. Ее эфир.       Пульс ударил в виски, и сознание прояснилось. Все, что мгновение назад связывало их — тепло кожи, близость, мягкость прикосновений, — исчезло. Аллан резко отстранился, вырвал руки, перехватил Элизабет за плечи и прижал к постели. Она смотрела на него спокойно, и в этом спокойствии он увидел подтверждение.       Желание исчезло. Осталась одна мысль: она использовала эфир. Эйден знал эту силу слишком хорошо. Эфир был основой души, из него рождались чувства, память, сама способность помнить и желать. Между ними это всегда оставалось главным различием. Он был калидумцем с эрой в крови, а Элиэна жила эфиром. Это различало их и в то же время связывало.       Когда память Аллана соединила две жизни — прежнюю, прожитую в Калидуме, и нынешнюю, начавшуюся в Ифескаре и продолжившуюся в Метрополе, — многое стало понятнее. Джозеф, глава Эмиссариата, повторил ту же структуру. Эмиссары эры и эмиссары эфира возникли по тому же принципу, по образу и подобию Эйдена и Элиэны.       Теперь Аллан понял, что произошло. Элизабет направила эфир так, чтобы ослабить его сознание и заставить ответить на близость. Это поразило его сильнее самого поцелуя. Она понимала, что делает, и все же решилась.       Мысль об обвинении мелькнула и исчезла. Аллан смотрел на Элизабет и чувствовал, что перед ним чужой человек. Эйден внутри него не узнавал ее.       Элиэна никогда не была такой.       Он помнил ее внимательной и мягкой. Помнил, как она верила в него даже тогда, когда он сам видел в себе лишь разрушение. Она знала, какую кровь оставляла за собой его власть, знала страх, связанный с его именем, но не отворачивалась. Она принимала его таким, каким он был.       Когда она находилась рядом, боль в голове становилась слабее. Кошмары отступали. Болезнь не исчезала, но переставала управлять им. Именно благодаря Элиэне последний год его жизни оказался самым легким за все время болезни. Эфир вокруг нее каждый раз смягчал возвращающуюся боль, и, хотя это не исцеляло его, рядом с ней он впервые обрел покой.       И теперь она использовала это против него. Она наполнила воздух эфиром и заставила его дыхание подстроиться, так что даже когда он вырвался из этого влияния, выражение ее лица не изменилось. Ни стыда, ни сожаления — только тихое удовлетворение, словно он приятно удивил ее тем, что не сдался так просто.       — Что с тобой стало? — выдохнул Аллан, глядя ей в лицо. — Я тебя не узнаю.       — Да неужели? — Элизабет едва заметно усмехнулась. В голосе прозвучало раздражение. — Какая жалость. Ты не узнаешь меня. А ведь все должно быть наоборот.       Она приподнялась, чтобы оказаться ближе, почти касаясь губами его щеки.       — Это я должна не узнавать тебя. Ведь это ты стер себя из Истории Калидума.       От ее слов по коже прошел холод. Аллан попытался отстраниться, но Элизабет перехватила его движение. Ее пальцы сомкнулись на его запястьях, и в следующее мгновение она перевернула его на спину. Матрас прогнулся под его весом. Элизабет оседлала его, удерживая руки.       Аллан рванулся, пытаясь освободиться, но тело не слушалось. В памяти вспыхнуло другое ощущение — сила, которой он когда-то обладал. Он помнил, как в его жилах текла эра и как одного движения хватало, чтобы сокрушить противника. Элиэна, даже будучи Хранителем Калидума, оставалась человеком, и когда-то в ее уязвимости он видел красоту.       Но теперь все изменилось: тело Аллана не отзывалось на усилие, и в нем оставался только человек — такой, каким он стал в новой жизни.       Он снова напрягся, пытаясь освободиться, но Элизабет удержала его без видимого усилия. В груди нарастала тяжесть — чувство, которое он уже знал по снам о блуждающих душах, лишавших движения и воли.       Мысль ударила резко: Эйден знал Элиэну человеком. Он любил ее именно такой — настолько не похожей на него. Перед смертью он верил, что она останется человеком. Но Аллан знал Элизабет уже другой.       Скверным инферналом.       Это знание больно ударило. Когда-то, в Калидуме, Эйден заставил Элиэну поклясться, что она никогда не станет Скверной. И она поклялась. Ей не нравились Неопалимые, и просьба Эйдена казалась ей чем-то очевидным.       Тогда Элиэна все воспринимала легко, как сказку. Эйден сам приучил ее к этой легкости: она верила в него, в их будущее, в то, что они будут вместе и что он будет любить ее вечно. Она верила, что сам этот мир создан ради нее одной, и в каком-то смысле так и было — он действительно создавал этот мир ради нее. Но сам Эйден этой легкости не разделял. Он боялся за нее: будущего, в котором она забудет его, и Калидума, в котором она останется одна. Скверна разрушала душу и искажала эфир. Эйден надеялся, что Элиэна никогда не станет Неопалимой, ведь для нее это было особенно опасно. Ее сила происходила из эфира, а не из эры. Неопалимым приходилось убивать друг друга через захват — вторжение в душу. Элиэна умела использовать захват без Скверны, одним усилием воли, при помощи эфира. В ней соединялись сила и сдержанность. Чтобы быть сильнее любого Скверного, ей не требовалось самой становиться Скверной. Она стояла выше этого, и в этом заключалась особенность ее природы — судьба стать Хранителем Калидума.       Теперь этого не было.       Элизабет подняла руки. Кожа на ее предплечьях изменилась: по ней прошла сеть черных трещин, ногти вытянулись, превратившись в тонкие изогнутые когти, и в воздухе появился тяжелый запах коррозии. Аллан смотрел и не сразу понимал, что видит — тело, разрушенное Скверной, или саму Скверну, принявшую человеческий облик.       Элизабет наклонилась ближе и сильнее сжала его запястья.       — Вот так, любовь моя, — тихо сказала она. — А так ты узнаешь?       Аллан почувствовал боль — не от прикосновения, а от самой близости. Черные трещины на ее коже медленно пульсировали, делая воздух вокруг тяжелее, и он понял: перед ним уже не человек, и Элиэны, которую он когда-то знал, больше не существовало.       Он снова попытался вырваться, но когти впились в кожу, и на запястьях выступила кровь.       — Мне следовало догадаться раньше, — сказала Элизабет, не отводя взгляда. Голос звучал ровно, но напряженно. — Следовало понять, кто ты на самом деле. Лжец. Предатель. Ты не представляешь, как я ненавижу тебя за все, чем ты был и кем решил стать для меня. Я верила тебе, верила, что ты любил меня, верила каждому слову, а оказалось, все ложь. Тебя интересовала только власть. Чтобы тебя запомнили судьбоносным императором Калидума.       Она усмехнулась, но усмешка быстро исчезла.       — Как жалко это звучит теперь.       — Что ты несешь?! — Аллан попытался подняться, но уперся в ее руки. — Ты не понимаешь, о чем говоришь.       — Не понимаю? — повторила она. Голос сорвался. — Не понимаю?!       Рука взметнулась, и пощечина прозвучала резко. Боль вспыхнула в виске, когти оставили на щеке тонкие порезы.       Аллан замер и несколько мгновений не мог вдохнуть. Воздух в комнате потяжелел, пол сначала едва заметно дрогнул, затем сильнее, будто где-то в основании здания прошла волна.       Элизабет тяжело дышала, плечи поднимались и опускались. Она смотрела то на его лицо, то на собственные руки, словно сама не ожидала от себя этого движения, а Аллан молчал, понимая, что не может предугадать, что она скажет или сделает дальше.       — Ты умирал — и знал об этом, — наконец выдохнула она. Короткое сомнение, мелькнувшее в ее взгляде, исчезло, уступив злости. — Умирал — и лгал мне в лицо. Умирал — и все равно приблизился. Заставил полюбить. Заставил поверить, что у нас есть будущее.       Она наклонилась ближе, волосами касаясь его лба.       — Я ненавижу тебя, Эйден. Ненавижу. И мне жаль, что ты не умер, как последняя собака, еще до того, как судьба свела нас вместе.       С каждым ее словом комната менялась: свет тускнел, ткань занавесей темнела, по колоннам тянулись трещины, а воздух тяжелел и наполнялся запахом железа.       — В этом ведь и был твой план? — сказала она сквозь зубы. — Пятьсот лет Калидум презирал тебя. Считал узурпатором. И ты им был. Жалко, наверное, было умирать таким — тираном, которого никто не любит. Вот ты и придумал выход. Стер имя. Ушел героем. А меня использовал. Чтобы очистить себя. Чтобы тебя запомнили.       Она выпрямилась. Голос стал ровнее, но в нем появилась жесткость.       — Все, что у меня осталось, — ненависть. К тебе. К Калидуму. К себе. За то, что поверила. За то, что любила. За то, что не увидела в тебе чудовище, которым ты был всегда.       — Элиэна, пожалуйста. Это неправда. Это… — начал Аллан.       Он замолчал. По ее лицу было видно: слова не доходят до нее.       Он вдохнул и снова почувствовал запах коррозии — сухой, едкий, как от старого железа. За спиной послышался треск. Аллан поднял взгляд: золото на колоннах окончательно потускнело, камень почернел, и из щелей в комнату начал просачиваться серый туман.       И тогда он понял: он уже видел это раньше — в последние годы жизни, когда кошмары приходили каждую ночь и разум постепенно сдавался. В его кошмарах Калидум разрушался так же, а воздух заполнял туман Скверны.       Поэтому он догадался.       Это не ее тьма.       Это его.       Та же коррозия, которая разрушала его в последние годы, перешла к ней. Элиэна не отпустила его, когда он умирал. Она удержала его душу, впустила ее в себя и не позволила исчезнуть. Хотела спасти — и приняла вместе с ним все, что его разрушало: боль, безумие, вспышки гнева, видения.       Все, от чего он умирал, стало частью ее.       Теперь он видел это ясно. Его кошмары стали ее реальностью. Та же злость. Те же беспочвенные подозрения, противоречащие здравому смыслу. Та же Скверна, медленно разъедающая эфир ее души. Все, чем он был и от чего хотел избавиться, теперь перешло к ней.       — Элиэна… мне жаль. Ты не должна была…       — Не должна была что? Любить тебя? — тихо сказала она.       В ее голосе не осталось надежды.       — Ты прав. Не должна была. И мне тоже жаль.       — Ты не должна была спасать меня, — произнес Аллан. Его голос дрогнул. — Не должна была впускать в себя мою коррозию. Я умирал, чтобы все это кончилось, чтобы она исчезла вместе со мной. Я хотел освободить Калидум. Оставить тебе город без моего имени. Хотел, чтобы ты забыла меня. Я не просил спасения, Элиэна. Я просил забвения.       Он поднял взгляд. Свет вокруг будто дрогнул. В глазах появилась влага, но слез не было.       Теперь он понимал: произошло именно то, чего он боялся. Столько лет он думал, что его смерть отравит Калидум. Но он отравил не город.       Он отравил ее.       Элиэна долго молчала. В ее лице исчез гнев. Осталась только усталость.       — Стыдно говорить это теперь, — сказала она наконец. — Стыдно прятаться за тем, что ты называешь любовью. Хотел оставить мне живой Калидум? Тогда почему не оставил? Почему не умер? Если смерть была твоим даром, почему она стала проклятием для меня?       Она смотрела на него спокойно.       — Ты не искал освобождения, Эйден. Ты искал любви.       Он вздрогнул.       Она улыбнулась коротко.       — Если бы ты действительно хотел, чтобы я жила, ты бы не приблизился ко мне. Не заставил бы любить. Не дал бы поверить в будущее, которого никогда и не было. Ты был императором. Ты должен был принадлежать Калидуму. Твоя любовь должна была стать жертвой. Но ты захотел большего. Захотел, чтобы тебя любили.       Она наклонилась ближе.       — И теперь ты будешь гореть в аду, в который превратил мою душу. В том же аду, в который превратил Калидум.       — Элиэна, я прошу тебя…       — Добро пожаловать в Обитель.       Аллан смотрел на нее и чувствовал, как холод поднимается в груди. Слезы стояли в глазах, но не падали. Свет в комнате тускнел. Стены теряли цвет.       Он понял: все кончено.       Она больше не видела в нем человека. Для нее он остался тем, кем его всегда считал Калидум — узурпатором, разрушившим свой мир ради славы и назвавшим это любовью.       Всю жизнь он бежал от собственного кошмара, но в конце пути оказался в его сердце.