«Скверные»: Истории

      Аллан замер, почувствовав, как слова Эвелин приковали его к месту. В каком-то смысле все вело к этому с самого начала. С той минуты, как он понял, что не должен был выбирать между двумя Элизабет и спасать одну из них, потому что сама Элиэна этого не хотела, такой ответ стал неизбежным. Она не желала, чтобы Сегин оживила ее, не желала, чтобы кто-либо спасал ее, потому что смерть была ее выбором. После правды о Сегин это понимание укрепилось. Сегин всегда была злобной манипулятивной тварью, худшей из всех, кого он знал, способной творить за его спиной такие преступления, которые он и представить не мог. Даже здесь, в вопросе жизни Элиэны, она продолжала действовать привычным способом. Она обещала ему выход: пожертвовать одной Элизабет, чтобы спасти другую, ту, которая была ему небезразлична. Все это существовало ради ее собственной выгоды. Ей нужно было, чтобы Аллан поддался чувствам, совершил ошибку и дал ей шанс вырваться из Обители и заполучить коррозию.       Но само понимание не делало ситуацию проще. Прожив тяжелую жизнь, столкнувшись с болезнью, которая подтачивала его силы и в конце концов убила его, Эйден, когда-то считавший себя по-настоящему бессмертным, глубоко внутри Аллана боялся смерти. Он боялся умирать тогда, двести лет назад, и боялся думать о смерти сейчас, тем более о смерти Элиэны. Если бы о необходимости убить ее сказал кто-то другой, он отверг бы эту мысль сразу, но сейчас, когда об этом просила ее мать, когда за самим решением стоял Джозеф — ее отец, Аллан понимал: его собственный страх не имел значения. Родители Элиэны никогда не попросили бы убить ее, если бы существовал хоть один шанс избежать этого и поступить иначе.       Поэтому, когда хаос в мыслях Аллана наконец собрался в форму, которую можно было выдержать, с его губ сорвался один вопрос:       — Почему?       Он не знал, к кому обращается. К Эвелин, которая стояла перед ним и, зная обо всех его терзаниях, готовилась дать ответ, способный избавить его от сомнений и объяснить, почему это необходимо и почему именно он должен это сделать. Или к самому этому месту, к Библиотеке Калидума и его Истории, которая вновь предавала его, решив испытать то, что в нем давно было истощено до предела: терпение, смирение перед собственной судьбой, готовность отказываться от желаний и надежд, если этого требовал Калидум. Он прожил первую жизнь ради того, чтобы пятьсот лет строить этот Предел в одиночестве и сомнениях, а затем умереть, не узнав мирной счастливой жизни и оставив после себя именно те руины в судьбе Элиэны и Калидума, которых так пытался избежать. И все это, как выяснялось, вело к новой жизни, где ему предстояло вспомнить прошлое и собственными руками лишить себя будущего, в которое он успел поверить, будущего, где у него и Элиэны мог быть второй шанс.       Аллан увидел, как во взгляде Эвелин мелькнуло сожаление, но это не помешало ей ответить так, как она собиралась с самого начала, строго и предметно. Поэтому он тоже заставил себя принять ее слова не как приговор, а как объяснение, которому нужно следовать до конца.       — Элизабет Тремэйн скоро умрет. Души двух Элизабет поменяют местами, и тогда Элизабет Тремэйн истечет кровью на алтаре, потому что не обладает регенерацией настоящей Неопалимой, а Элиэна окажется заперта в Обители, если ты не выведешь ее сознание отсюда и не заберешь в Метрополь, как хочет Сегин. Если ты это сделаешь, все будет кончено. Если убьешь ее здесь, у нас появится тот самый шанс, о котором ты постоянно думаешь и с потерей которого не можешь смириться. В Обители невозможно убить кого-либо по-настоящему, иначе династия не собиралась бы здесь, считая это место самым безопасным для встреч. Но можно разрушить личность Элиэны и тем самым расколоть Обитель, расколоть ваше общее начало личности.       Эвелин перевела дыхание.       — В этом и заключался смысл моего нахождения здесь. Смысл эксперимента, который Джозеф провел в Метрополе много лет назад. Когда я переродилась в Метрополе, в семье Тремэйнов, память о жизни в Калидуме исчезла. Я не могла подозревать, что моя нынешняя жизнь не первая, что когда-то меня звали по-другому и у меня была совсем другая судьба в Пределе, о существовании которого в Метрополе на тот момент никто не знал. Но с самого детства меня мучила навязчивая идея, которую я не могла объяснить себе и осознать по-настоящему, хотя она преследовала меня годами. У всех калидумцев, переживших перерождение, есть такая навязчивая идея — отголосок воспоминания о прошлой жизни. Надо сказать, что перерождение калидумцев в целом довольно частое явление: калидумец способен переродиться в одном из Пределов Омута, если его душу поглотил Хранитель этого Предела. Вы — ты, Каэль, Сегин, Неккар и Муфрид — поглощали много душ: не только жителей других Пределов, но и калидумцев, и в итоге все эти калидумские души рождались заново в ваших Пределах в качестве местных жителей. Это формировало своеобразный баланс: элавиры крали души жителей пяти Пределов Омута, а калидумцы, став жертвами ваших захватов, перерождались там. Вместе с новым рождением такие, как я, теряли чистоту души, свойственную жителям Калидума, даже если раньше принадлежали ему, и теперь так же подвержены коррозии, как жители других Пределов. Но у всех нас было одно отличие — навязчивая идея, напоминавшая о прошлой жизни. Когда ты умер как Эйден и переродился в Ифескаре, собственном Пределе, у тебя тоже появилась такая идея — кошмары о блуждающих душах. Те самые, что преследовали Эйдена при жизни. Моей такой навязчивой идеей стало воспоминание об Элиэне.       Прежде чем Эвелин успела продолжить, Аллан все-таки рискнул перебить ее и окончательно определить для себя то, что давно требовало прямого ответа:       — Тогда, в Калидуме, когда я хотел казнить Каэля, а он решил уйти, он не позволил тебе остаться одной. Ты переродилась в Метрополе, в семье Тремэйнов, потому что он сам тебя убил. Потому что поглотил твою душу как Хранитель. Это правда?       Эвелин горько усмехнулась.       — Он не хотел бежать из Калидума и принимал это решение не один. Я потребовала, чтобы он ушел. И я же уговорила его убить меня. Я не могла уйти в Свободный Омут сама и не могла принять мысль, что остаток жизни проведу здесь, одна, в страхе перед тобой и Сегин, в скорби по Каэлю и Элиэне, которую у меня украли. Каэль давно подозревал, что калидумцы способны к перерождению так же, как жители других Пределов, чьи души попадали в Калидум после похищения. Ты должен помнить, что некоторые души, похищенные элавирами, попадали в Калидум бракованными, неспособными к новому рождению даже после очищения от коррозии. У Каэля была гипотеза: эти души не могут переродиться, поскольку проходили через это раньше. Проверить ее заранее он не мог. Я и стала этой проверкой. Я всегда верила в Каэля, во все его идеи и предположения, потому что он был самым умным человеком, которого когда-либо знал Калидум и которого когда-либо знала я. Я верила: если у меня есть шанс встретиться с ним снова, то только в другой жизни и в другом Пределе, в его Пределе, где он найдет меня, чего бы это ни стоило. И он меня нашел. Мы познакомились при очень необычных обстоятельствах.       Эвелин улыбнулась, вспоминая прошлое.       — С самого рождения в Метрополе меня преследовала странная идея, сопровождавшая всю мою жизнь. В детстве я любила играть в куклы, потому что в каждой из них видела ее, Элиэну. Я представляла себя матерью и относилась к этому чувству, к этой детской игре, с болезненной ревностью. Устраивала истерики родителям, если они требовали убрать игрушки в шкаф или отбирали у меня любимую куклу. Я даже назвала ее так же — Элиэной. Я была помешана на этой игре, на этом ощущении. Когда я выросла, изменилось не так много. Я перестала играть в куклы, училась соответствовать ожиданиям родителей и вести себя как прилежная юная госпожа Тремэйн. Но в глубине души жила невыразимая печаль, которую в какой-то момент я начала воспринимать как дурное предчувствие. С детства, видя мои игры, родители говорили, что я буду прекрасной матерью, что после замужества создам счастливую семью, рожу много детей, буду заботиться о них так же, как заботилась о своей кукле, и прославлю род Тремэйнов. Но с каждым годом во мне крепло ощущение, что эта навязчивая идея о ребенке, эта печаль, захватывавшая меня всякий раз при мысли о материнстве, была предупреждением. Матерью мне быть нельзя. С моим ребенком обязательно случится беда. Возможно, у меня его никогда не будет, а если будет, он умрет.       Аллан замер, увидев, как в глазах Эвелин отразилась причина, по которой она сама не стала говорить ему о случившемся с его сыном. Эта тема причиняла ей боль даже спустя столько лет, потому что была связана с ее главным страхом. Пока его мучили кошмары о блуждающих душах, ее кошмаром была судьба Элиэны: выносить ребенка и получить его на руки мертворожденным. Теперь Аллан понимал, почему она так ненавидела его. Он был кошмаром жизни Каэля, кошмаром жизни Элиэны и ее собственным кошмаром, тем, кто сделал с ее дочерью именно то, чего она боялась больше всего. Но Эвелин не задержалась на перемене в его взгляде и продолжила рассказывать о себе и об эксперименте дальше.       — При этом меня всю жизнь мучила странная эмпатия. Когда я играла в куклы, я верила, что чувствую настроение моей куклы. Точно знала, когда она грустит, когда радуется, когда ее мучают кошмары, а когда она тоскует по мне. Поначалу я списывала это на детскую впечатлительность и воображение, но, когда выросла, чувство не пропало. Бывали периоды, когда сердце тревожилось без видимых причин. Все изменилось, когда мне было девятнадцать. В одно утро я проснулась и не смогла встать с кровати, потому что почувствовала: что-то случилось. Не со мной, а с ней — с моей Элиэной.       Тишина повисла между ними тяжелым грузом, и Аллан догадался, что произошло. Эйден умер. Он умер, а вместе с ним умерла и Элиэна — та, какой она была прежде.       — Мне жаль, — только и смог ответить ей Аллан. — Искренне жаль.       — Не извиняйся, — оборвала его Эвелин и добавила: — Если бы не этот случай, не знаю, встретила бы я Джозефа или нет. Как ни странно, многое в наших жизнях связано, и я не уверена, стоит ли этому радоваться, но факт остается фактом. Именно тогда я снова встретила Джозефа. На тот момент он работал в метрополийской академии и, как оказалось, общался с моим отцом. И с другими патриархами признанных родов тоже. Джозеф искал меня все это время, но вместе с этим пытался закрепиться в Метрополе. Он хотел перестать быть тенью, живущей в страхе перед разоблачением, и стать тем, кто подчинит себе аристократию Метрополя, найдет союзников и создаст прочный альянс. В конце концов этими союзниками стали мы — наша семья, Тремэйны. После того случая я тяжело заболела. Каждую ночь меня мучили кошмары и горячка. Родители переживали за меня, и отец решил пригласить Джозефа к нам домой. Тогда все думали, что он был одаренным молодым ученым родом из Энкардиса. Энкардис в то время выглядел иначе, чем сейчас, впрочем, как и Ифескар. Ифескар процветал: там еще не начали добычу эры, а фескарионы охраняли ваш Предел от Скверны. Энкардис же был гиблым местом, заселенным полчищами одичалых Скверных инферналов. Люди жили скромно, в страхе перед Скверными, и перед смертью и обращением в Скверных многие переживали лихорадку, похожую на ту, что мучила меня. Поэтому отец и вызвал Джозефа. Родители боялись, что я могла заразиться такой же лихорадкой или отравиться Скверной. А он как кардиец, к тому моменту известный своими исследованиями Скверны, наверняка узнал бы эту болезнь. Но вместо болезни он узнал меня.       Эвелин выдохнула и улыбнулась. Аллан воспользовался этой паузой, чтобы сказать:       — Я рад, что вы смогли найти друг друга.       Эвелин кивнула в ответ.       — Благодаря стараниям Джозефа я пошла на поправку. Родители считали, что он лечил меня, и радовались положительной динамике, но правда была в том, что он понимал меня лучше всех, с кем мне прежде доводилось говорить. И именно от этого мне становилось легче. Когда я делилась с ним кошмарами, рассказывала о дурацкой привычке таскаться с куклами из детства, говорила о своей необъяснимой эмпатии и предчувствиях, называла ему имя любимой куклы, он все понимал и делал все возможное, чтобы я пришла в себя, окрепла и в конце концов смогла выслушать его в тот день, когда он рискнул раскрыть тайну своего происхождения, свою природу и правду о моей прошлой жизни — правду о том, откуда взялись мои кошмары. Он рассказал мне об Элиэне. О том, что это было имя не выдуманной куклы, а моей дочери, нашей общей дочери, которая до сих пор живет в Калидуме и заняла трон императрицы. На тот момент Джозеф пользовался поддержкой Тремэйнов и состоял в хороших отношениях с моим отцом: они вместе претворяли в жизнь идею создания Метрополийского Эмиссариата, захвата Ифескара и Энкардиса и их превращения в колонии. Джозеф знал, что однажды в Калидуме узнают о нем, о его занятиях, что его как элавира вызовут туда и потребуют ответить за свои действия перед новой властью. Поэтому он торопился накопить достаточно силы, чтобы на переговорах иметь устойчивую позицию. Слухи об Элиэне среди элавиров ходили страшные. Говорили, что она изгнала Сегин в Свободный Омут, создала сеть лояльных ей Неопалимых, которые занимались поиском всех, кто помогал Неккару и Муфриду организовать заговор против тебя в последние годы твоей жизни, и убивали их по ее негласному приказу. Как Джозеф собирал силы перед встречей с ней, так и Элиэна делала все, чтобы заработать репутацию твоей преемницы — императрицы, готовой рубить головы из веры в то, что она считала справедливым.       Эвелин замолчала на мгновение, прежде чем продолжить.       — Однажды они действительно встретились. Джозефа вызвали в Калидум, и он явился туда, до последнего надеясь, что ему не придется воевать с Элиэной, что ему удастся наладить с ней контакт. Но у него ничего не получилось, и все из-за проклятой Библиотеки. Джозеф не знал, что она сгорела, не догадывался, что именно его обвиняли в пожаре, никто из знакомых элавиров ему об этом не сообщил. Вся эта встреча была фарсом, спектаклем, который Элиэна разыграла, чтобы напомнить, кем была она и кем был он. Кем были все эти авторитеты прошлого на фоне нее — Хранителя Калидума. Ты не представляешь, как я переживала, когда Джозеф отправился туда на суд, к которому оказался не готов, и какой страх испытала, когда он вернулся оттуда с ней. В отличие от других Неопалимых, Элиэна могла свободно перемещаться между Пределами. Используя захват, она цеплялась за элавира и вместе с ним выпрыгивала в том Пределе, где находилось его тело. Я не знаю, о чем они говорили с Джозефом. Не знаю, о чем договорились. Не знаю, что она могла ему сказать, чтобы так его запугать. Он никогда не делился со мной своими страхами, считая, что тем самым заботится обо мне, но я подозреваю, что ему было стыдно. Стыдно за обвинение в сожжении Библиотеки и за то, что, встретившись с Элиэной, он так и не смог признаться ей, кем приходится.       — Он считал, что она ему не поверит? — уточнил Аллан, и Эвелин ответила:       — Думаю, он чувствовал: это признание усугубит положение. Элиэна искала союзника на стороне, того, кого могла бы использовать как еще один рычаг давления на Неккара, Муфрида и Сегин. Ей нужно было создать для них противовес, которым, как мы выяснили позже, сама стать не могла. Джозеф хотел сохранить связь с Элиэной, потому что понимал: многое теперь зависело от нее. Признание могло отвернуть ее от него, дать новые поводы для претензий, непонимания и обиды, а при прежнем раскладе все было проще: они уважали друг друга как соперники. В любом случае, когда она появилась в нашем доме, меня охватила такая паника, что все чувства, которые я испытывала к Элиэне эти годы, поднялись разом и захлестнули меня. После ее ухода я снова заболела и так до конца в себя не пришла. Казалось, само ее присутствие в нашем доме отравило воздух. Я не могла отделаться от мысли, что во всем виновата я: из-за меня Джозеф попал в эту ужасную ситуацию, из-за меня после того суда он больше никогда не улыбался, и все его существо отражало одно чувство — страх перед Элиэной, перед мыслью, что теперь тем диктатором, которого он боялся при тебе, стала она, его собственная дочь. Из-за меня Элиэна превратилась в чудовище. Это я как мать подвела ее. Меня не было рядом все ее детство, особенно в те годы, когда она нуждалась во мне, а ведь я прекрасно чувствовала эти моменты всю свою жизнь. Ощущала на себе каждый ее дурной сон, каждый плач, каждую тоску. Но вместо того, чтобы быть рядом, я жила в Метрополе и играла в куклы. Это разбивало мне сердце, и Джозеф ничем не мог помочь. В этот раз — ничем. Да, я любила Джозефа, я всю жизнь его любила. Но часть моего сердца и моей души всегда принадлежала Элиэне. И я знаю, что часть его сердца и его души так же всегда будет принадлежать ей. В этом отношении Джозеф был сильнее меня. Он был готов принять, что отцом для Элиэны никогда не станет. А я не могла смириться с потерей этой части себя, с тем, что весь остаток жизни проведу в тоске по утраченному прошлому, по тому дню, когда Сегин украла моего ребенка и когда я решила оставить ее, потому что не верила в себя, потому что считала: рядом с Каэлем я могла бы найти Элиэну, вернуть ее и защитить от Сегин и от тебя, а одна не справлюсь. Это было ошибкой. Я должна была остаться в Калидуме. Должна была умереть, но попытаться спасти Элиэну. Поэтому в конце концов все и пришло к эксперименту, который прославил Джозефа. Одной из договоренностей, к которым пришли Джозеф и Элиэна в тот ее приход в Метрополь, было создание ключей. Тех самых ключей от Обители, которые сейчас есть у каждого из Неопалимых. Эти ключи были нужны Элиэне, чтобы она имела прямой доступ к душе каждого из них в любое время и в любом месте. Гордясь этими артефактами как знаком принадлежности к династии, Неопалимые сами носили при себе то, что Элиэна могла использовать как мост. Члены династии считали, что ключи позволяют им попадать в Обитель из любого Предела Омута, когда императрица требует аудиенции, но никто не знал, что на самом деле Элиэна попросила Джозефа создать их как проводники — вещицы, способные помочь ей выскочить из Калидума в любой нужный ей Предел Омута, рядом с нужным представителем династии.       Предположение закралось в мысли Аллана, и он озвучил его раньше, чем Эвелин успела продолжить:       — Речь идет о коллекции Тремэйнов. О ваших украшениях. О твоем кольце. Это кольцо — один из ключей, так? И другие такие украшения… Это тоже ключи к Обители.       — И созданы они были из моей души. Я не хотела жить в сожалениях и вечных мыслях о том, что изменилось бы, будь я лучшей матерью. Я не хотела обрекать Джозефа на то, чтобы он наблюдал, как я угасаю на глазах, как девушка, которую он полюбил в Калидуме, так и не смогла по-настоящему переродиться и снова подарить ему счастье быть вместе. Рядом с Элиэной, занявшей престол в Калидуме и видевшей в нем предателя и пешку, которую можно использовать, Джозефу приходилось слишком много бороться, и на меня у него больше не хватало сил. Поэтому мы пришли к согласию. Для него главным было получить преимущество в противостоянии с Элиэной, для меня — избавиться от чувства вины перед ней и перед Джозефом, посвятить себя не терзаниям об упущенных возможностях, а попытке исправить то, что я упустила.       Эвелин сделала короткую паузу.       — Поэтому он и провел свой известный эксперимент. Тремэйны знали о нем следующее: Джозеф исследовал коррозию души и стремился добиться бессмертия для меня и для себя — для самого рода Тремэйнов, который мы как союз могли возглавить. Отец верил Джозефу, верил в нашу любовь друг к другу, поэтому не допускал мысли, что тот способен предать нас. Эксперимент должен был дать нам обоим некое бессмертие, но в действительности предназначался для другого: Джозеф должен был убить меня и использовать мою душу как главный ресурс для ключей, о которых попросила Элиэна.       — А Тремэйны? — спросил Аллан. — Они знали о том, что эти украшения — ключи?       — Нет. Официальная версия звучала так: для себя Джозеф сумел добиться бессмертия, но на мне произошла осечка, план не сработал, и я умерла. Для семьи это было большим горем, для самого Джозефа — «большим горем», но ситуацию замяли: отец и брат не хотели, чтобы среди аристократии Метрополя пошли слухи о том, что Тремэйны жаждали получить бессмертие. В итоге за Джозефом закрепилась репутация бессмертного, который провел эксперимент на себе, но столкнулся с неудачей и теперь ищет способ избавиться от полученного бессмертия, а в кругу нашей семьи появилась легенда об Эвелин Тремэйн — возлюбленной Джозефа, умершей из-за его эксперимента и ставшей живым доказательством того, что бессмертие не стоит своей цены, каким бы желанным оно ни казалось. Именно утратой меня Тремэйны на протяжении двухсот лет объясняли желание Джозефа избавиться от своего бессмертия и последовать за мной, когда обычным людям рассказывали о страшных побочных эффектах. Но на деле Джозеф благодаря эксперименту бессмертия не получал: он был бессмертным изначально как Неопалимый и лишать себя этого в будущем не собирался, просто поддерживал нужную легенду.       — А ты?       — А я действительно умерла и теперь, как видишь, нахожусь здесь, в Обители. Моя душа живет, пока целы все ключи, пока цела коллекция Тремэйнов. Двести лет я жила в Обители и двести лет шпионила за Элиэной и династией Неопалимых, став преимуществом Джозефа. Каждый разговор, который Элиэна провела здесь, я подслушала. На каждом собрании, которое династия созывала после ее смерти, я присутствовала невидимым свидетелем, а затем рассказывала обо всем Джозефу, подарив ему то преимущество, которого он жаждал: отныне он знал о делах династии, новостях Калидума и обо всем, что касалось Элиэны. И я тоже знала обо всем и была рядом, хотя она меня никогда не видела. Впервые я рискнула показать себя, когда она умерла и вернулась, став Элизабет. Элиэна не может умереть окончательно. Она — Хранитель Калидума, и если у других душ есть всего один шанс на перерождение, у нее их бесчисленное множество. Пока жив Калидум, она будет жить — рождаться и умирать. Если бы она не стала Неопалимой после твоей смерти, так бы она и жила: рождалась, проживала жизнь смертной, умирала и рождалась снова. Поэтому, когда Элиэна умерла, родилась Элизабет. Обе Элизабет — одна в Калидуме, другая здесь, в Обители.       Эвелин помолчала.       — Скажу честно, для меня это было счастьем. Счастьем стало то, что Элиэна умерла. Я боялась ее: не только потому, что не должна была разоблачить себя и подставить Джозефа, но и потому, что мы были чужими друг для друга. Поэтому самым счастливым днем в моей жизни стал день, когда я прогуливалась по Обители, зная, что Элиэна больше не вернется прежней, а потом услышала детский плач. Как Авила я умерла с сожалениями о том, что потеряла Элиэну, как Эвелин жила в стыде за то, что бросила ее и не смогла быть рядом, и только здесь смогла по-настоящему почувствовать себя ее матерью. За это я благодарна Джозефу навечно. Может, когда он отпустил меня, он и не предполагал, что будет дальше, но именно благодаря ему я смогла однажды вновь стать матерью. Пока Эллиз — я стала ласково звать ее так — росла, пока династия Неопалимых оставляла ее одну в Обители, зная, что отсюда она все равно никуда не денется, пока она не вспомнила о прошлом, я была рядом с ней, была для нее той мамой, какой всегда хотела быть. Я успокаивала ее, когда она плакала, оставалась рядом во время дурных снов и не давала тоске захватить ее, когда ей требовалась мама. Единственное, о чем я жалею, — Джозеф не смог разделить со мной эти мгновения. Но я надеюсь, что он сможет в будущем. Надеюсь, однажды он поборет страх перед Элиэной и признается ей в том, как любит ее и как сильно скучает по Калидуму.       Аллан замер, услышав, как Эвелин невольно облекла в слова его собственные мысли об Элиэне. Он любил Калидум всю жизнь так же, как в конце полюбил и Элиэну, потому что они были неразрывно связаны. И точно так же Джозеф, скучая по Калидуму, на самом деле скучал и по Элиэне.       — Но почему тогда вы просите меня ее убить? Что произойдет, если я сделаю это в Обители? Ты сама сказала, никто не может по-настоящему умереть здесь, тогда что произойдет с ней?       — Эллиз вспомнила о своей прошлой жизни, когда ей исполнилось шестнадцать лет. С тех пор она перестала быть моей Эллиз и снова стала Элиэной. Для династии это тоже быстро стало очевидным. Элиэна начала сбегать отсюда, искать новые способы восстановить власть, вернуть влияние на династию и Калидум. С этого момента я больше не могла быть рядом: под влиянием воспоминаний о прошлом она забыла обо мне, а мои появления и разговоры со мной в Обители списала на плод своего воображения. В конце концов Обитель — это начало ее личности, и, будучи ребенком, она нуждалась в матери, поэтому поверила, что придумала меня, визуализировала так же, как призывала твой фантом каждый раз, когда ей было одиноко в прошлой жизни.       Эвелин сделала короткую паузу и продолжила:       — Впрочем, речь сейчас не обо мне, а о ней и о тебе. Ты видел, как устроена Обитель: когда ты попал сюда, твоя память о жизни Эйдена восстановилась так же, как в свое время Элизабет вспомнила прошлое. Но принесло ли тебе это счастье? Я так не думаю. Согласись, жизнь Аллана была проще и понятнее. Никаких угрызений совести. Никаких болезненных воспоминаний. Никакого страха перед будущим. Ты спросил меня, что будет, если ты убьешь Элиэну. Ты ее освободишь. Она проснется в Метрополе, в теле Элизабет Тремэйн, ничего не вспомнит и вместе с памятью о Калидуме лишится природы Скверного инфернала. Проснется обычным человеком, каким Элиэна всегда должна была быть, каким Хранитель Калидума должен был быть — смертным, способным прожить одну жизнь, умереть и родиться вновь, — пока ты не отравил ее своей коррозией. Она получит шанс на новую жизнь, которым ты сам пользовался как Аллан. Шанс стать исцелившейся наследницей рода Тремэйнов, а не тенью прежней императрицы Калидума.       Аллан молчал, и Эвелин договорила то, ради чего, как он понял, вела его к этому ответу:       — А Обитель в это время расколется. В этом заключается превентивный удар Джозефа. Он хочет закрыть Обитель. Если Эллиз покинет ее, сохранив в себе личность Элиэны, Обитель больше не закроется, и династия получит преимущество в ее использовании. Если же Элиэны не станет, это сломает Обитель, потому что нарушит целостность ее души и вернет Хранителя Калидума к смертной природе. Джозеф предполагает, что Обитель закроется. И если в этот момент в ней будут находиться представители династии Неопалимых, они окажутся заперты внутри. В этом и заключался его план.       Аллан едва сдержался, чтобы не открыть рот от удивления. Запереть представителей династии Неопалимых внутри Обители. Все они явятся сюда ради суда над его матерью, все будут здесь, чтобы наконец извлечь коррозийный сгусток из Свободного Омута и отравить им Ифескар, и все они не смогут выбраться, если угодят в ловушку, а он выполнит то, в чем заключался смысл всего эксперимента: убьет Элиэну.       — Изначально эту роль должна была сыграть я, — сказала Эвелин.       Она стояла у края прохода между стеллажами, но теперь вышла ближе и остановилась в нескольких шагах от Аллана.       — Убить Элиэну должна была я, — продолжила она. — Но потом Джозеф узнал о тебе, догадался, что жертвой ритуала Неопалимые планируют сделать твою мать, Офелию, и понял, что у этого плана может быть другой исполнитель.       Тень от ближайшего стеллажа легла Эвелин на плечо, край платья оказался в полосе света между полками. Она больше не сокращала расстояние, но теперь говорила достаточно близко, чтобы Аллан видел напряжение у ее губ и сжатые в складках ткани пальцы.       — У тебя есть шанс совершить большое дело, Аллан. Если ты убьешь Элиэну, ты сможешь запереть Неопалимых здесь, спасти Ифескар от заражения, спасти свою мать, забрав ее душу вместо души Элиэны назад в Метрополь, и подарить самой Элиэне шанс на лучшую жизнь — на жизнь Эллиз. Жизнь обычного человека, свободного от Скверны, коррозии и воспоминаний, которые столько раз ломали ее. Джозеф о ней позаботится. А я… Я буду тебе навечно благодарна, если ты избавишь меня от необходимости завершать эксперимент и убивать собственную дочь.       Эвелин выдержала паузу. Голос сохранил прежнюю жесткость.       — Какие бы чувства я ни испытывала к Элиэне, как бы сильно ни боялась ее в прошлом, я все еще люблю ее как дочь, которую подвела, и не хочу быть тем человеком, который возьмет на себя грех ее убийства. Зато этим человеком можешь стать ты. Ты был ее мужем. Ты отравил ее коррозией. Ты заставил ее нарушить клятву, которую сам же взял с нее, когда требовал никогда не становиться Неопалимой. Теперь ты можешь исправить это: сделать ее человеком, запереть династию внутри Обители и дать Джозефу шанс восстановить отношения с ней, шанс снова стать для нее близким человеком.       Последние слова Эвелин произнесла тише, но от этого они прозвучали тяжелее:       — Пообещай мне. Пообещай, что сделаешь это. Пообещай, что не повторишь ошибку Элиэны, когда она не смогла отпустить тебя и нарушила клятву, данную тебе. Все было бы проще, если бы ты умер, Эйден. Ты сам это знаешь. И все станет проще, если ты убьешь ее. Для всех нас. Так будет правильнее. Так будет справедливо.       Эвелин замолчала, ожидая ответа, но Аллан не спешил нарушать тишину. Она требовала от него клятвы. Но что подразумевала эта клятва? Спасение Ифескара? Возможность запереть Неопалимых внутри Обители? Возвращение его матери домой? И какой ценой? Аллан был согласен с Эвелин во многом: Джозеф заслуживал нового шанса восстановить отношения с дочерью, Эвелин заслуживала избавления от необходимости убивать собственную дочь, сама Эллиз заслуживала другой жизни — свободной от печалей прошлого, болезненной памяти о нем и чужой коррозии, сделавшей ее Скверным инферналом. Однажды он и сам хотел подарить ей это. Вычеркнуть себя из Истории Калидума, чтобы освободить ее. Но это ни к чему хорошему не привело. И Аллан не мог избавиться от чувства, что весь этот план, каким бы простым и безупречным он ни казался, тоже не приведет их к хорошему исходу.       — Подумай, чем продиктовано твое предчувствие, — неожиданно нарушила тишину Эвелин, не скрывая, что слышала все его мысли и сомнения. — Заботой об Элиэне или эгоизмом, неспособностью отказаться от ее любви к тебе.       — Я не думаю, что она меня любит. После всего, что произошло.       Эвелин хмыкнула.       — Она тебя любит. Больше, чем ты можешь себе представить. Больше, чем ты на самом деле заслуживаешь. Иначе давно отвергла бы твой Калидум, который ты строил все свое правление, а затем оставил ей — кошмаром наяву. Знай, я не стану вмешиваться, Аллан. Джозеф запретил мне это прямым текстом, как только решил использовать тебя, чтобы завершить эксперимент. Он убежден, что этот выбор — твое право. Что решение можешь принять только ты. Потому что, несмотря на то что мы ее родители, ты — ее сопряженный супруг. Потому что ты — император Калидума, и потому что Джозеф, как бы глупо это ни было, все равно поддерживает твои права и твою власть. Так же, как поддерживал тогда, когда ты в ответ вынес ему смертный приговор.       — Я не дам тебе никаких обещаний, Эвелин, — в конце концов ответил Аллан.       Он перестал пытаться удерживать мысли закрытыми, потому что она в любом случае слышала их, и позволил словам прозвучать прямо.       — Все, что я понял из твоего рассказа о своем прошлом и прошлом Джозефа, — это то, что Элиэну вы терпеть не можете…       — Как ты смеешь такое говорить?! — резко бросила она, выпрямив спину.       Эвелин рванулась к нему с тем же возмущенным напором, с каким до этого требовала клятву, но Аллан не отступил. Он поднял голову, и ее следующий шаг оборвался. Подбородок поднялся, плечи расправились, взгляд стал тяжелее, и поверх Аллана Хьюбела проступил Эйден — тот, кто пятьсот лет правил Калидумом и не привык уступать право говорить первым. Эвелин заметила это сразу. Ее гнев не исчез, но в нем на миг прорезалась память, которую не вытеснили Метрополь, смерть и два столетия в Обители. Перед ней стоял не растерянный эмиссар, которого можно было подвести к нужному решению чужой виной. Перед ней снова был император Калидума.       — А как ты смеешь меня перебивать? — спросил он тихо.       Эвелин остановилась.       Еще мгновение назад она была готова ответить. Теперь губы сжались, пальцы напряглись, и уверенность дрогнула. Аллан видел это ясно. Она слишком хорошо помнила, кем был он и кем была она, помнила дворец, Орден, Калидум, ту иерархию, где даже Сегин приходилось считаться с его волей. Будущее изменилось, имена сменились, Джозеф выбрал другую сторону, но в глубине души порядок оставался прежним: Эйден все еще был императором Калидума, а она все еще помнила, каково это — стоять перед его властью.       Аллан сделал шаг вперед, и Эвелин неосознанно отступила.       — Хочешь сказать, это неправда? Всю жизнь ты провела в страхе перед Элиэной. В стыде за то, какой она выросла в твое отсутствие. Но ты спросила у нее, жалеет ли она о своей жизни? Нет. Как только она вспомнила прошлое, ты отстранилась и скрылась. Сама позволила Эллиз поверить, что она тебя придумала. А теперь требуешь от меня обещать тебе, что я выполню свой долг и убью ее.       Эвелин попыталась вернуть прежнюю жесткость лицу, но больше не держала его так уверенно. Она стояла у стеллажа, вынужденная смотреть на Аллана снизу вверх.       — Я не стану делать этот выбор, — продолжил он. — Этот выбор принадлежит только Элиэне. В прошлом я допустил ошибку, убедив себя, что могу решать за всех, и дорого за это заплатил. Сейчас я так не поступлю. Если она решит, что ее душа стоит разрушения Обители, что она готова проснуться человеком и забыть все, что было между нами, я завершу ваш эксперимент. Если она решит иначе, я этого не сделаю. Именно это — мой долг как императора Калидума. Служить ему и служить его Хранителю.       Эвелин опустила взгляд на мгновение раньше, чем успела скрыть это. Но Аллану хватило и этого. Он прошел мимо нее, так близко, что край его рукава скользнул рядом с ее ладонью. Эвелин не остановила его. Теперь каждое ее слово требовало бы спорить с Эйденом, и к этому она была не готова.       Аллан вышел из узкого прохода между стеллажами и направился к винтовой лестнице.       За спиной не раздалось шагов. Только когда он начал спускаться, положив ладонь на холодные перила, ощущение чужого взгляда заставило его обернуться. На третьем ярусе, у темного разрыва между книжными рядами, стояла Эвелин. С этого расстояния ее лицо было трудно различить, но Аллан видел, что она смотрит за ним и не пытается приблизиться.       Он отвернулся первым и продолжил спускаться к первому этажу, туда, где в глубине Библиотеки возвышался Нар’Калидрасс. Каменные ступени уходили вниз тяжелой спиралью, свет под куполом постепенно менялся, становясь глуше и холоднее, но Аллан больше не замедлялся. На первом ярусе он пересек широкий зал, прошел мимо ствола Нар’Калидрасса и покинул Библиотеку, направившись назад во дворец — туда, где его ждала Элиэна.