«Скверные»: Истории

      — У моей матери? — Аллан застыл, уставившись на Эвелин Тремэйн. Меньше всего он ожидал услышать сейчас о матери, тем более при таких обстоятельствах. Какое отношение она могла иметь ко всему этому?       — Ты ведь знаешь, что твоя мать — элавир? Одна из тех, кто представляет интересы династии Неопалимых в Метрополе.       Да, Аллан слышал об этом. Он знал и то, что именно его отец разоблачил ее и рассказал Джозефу, что среди Судей Трибунала могут скрываться элавиры, шпионы из Калидума.       Эвелин вмешалась в его мысли так же, как когда-то это делал Джозеф в тюрьме, и это невольно заставило Аллана отметить, насколько они были похожи.       — Джозеф знал об элавирах и раньше, задолго до того, как к нему пришел твой отец. Иначе быть не могло: элавиры появились в Метрополе при нем, и к нему же приходила Элиэна, чтобы договориться о том, что он не будет мешать их деятельности в Трибунале.       Эта новость обрушилась на Аллана новой тяжестью.       — Элиэна и Джозеф были знакомы? После моей смерти?       — Да.       — И он рассказал ей? О том, что он ее отец?       — Нет, не говорил. Элиэна… была иной императрицей, чем ты. Со стороны вы, возможно, казались похожими: заняв престол, она сохранила введенные тобой законы и поддержала иллюзию преемственности. Но в действительности она была другой, и это прямо повлияло на политику Калидума в отношении других Пределов Омута.       Аллан хотел услышать больше. Его слишком долго мучили вопросы о том, что произошло с Элиэной после его смерти, смогла ли она преодолеть ненависть к нему и сказалось ли это на ее отношении к жителям Калидума. Но упоминание матери выбило его из равновесия. Та часть его, которая по-прежнему принадлежала мальчику из Ифескара, требовала немедленно добиться ответов. И все же Эйден продолжал думать об Элиэне. Эта двойственность, прежде просто неудобная, теперь начала мешать. Верх взял Эйден. Подавив волнение, он решил выслушать Эвелин так, как когда-то выслушивал военные отчеты: внимательно, с холодной головой, стремясь сначала понять обстоятельства, а затем делать выводы. Поэтому следующий вопрос прозвучал почти как приказ:       — Мне нужно знать, что произошло с Элиэной. Я видел ее и видел, что с ней сделала моя коррозия. Как она вообще смогла ее поглотить? Она ведь даже не была Скверным инферналом. Как она им стала?       — Благодаря эфиру в крови она могла осуществлять захват. Ты прав: не являясь Скверным инферналом, она не могла поглотить твою душу естественным образом. Но когда ты умирал, она все-таки совершила тот захват, на который была способна. Не знаю, с какой целью. Возможно, чтобы задержать этот момент. Возможно, чтобы не дать тебе уйти. Важно другое: ты умер внутри захвата. В академии в Метрополе тебе должны были объяснить, что захват эмиссаров эфира работает иначе, чем у Скверных инферналов. Вместо проникновения в чужую душу эмиссары впускают ее в свою. Так поступила и Элиэна. Когда твое тело умерло, твоя душа лишилась пути назад и осела в ней.       Эвелин дала Аллану время осмыслить это и представить саму сцену: здесь, в этой Библиотеке, в этом зале, Элиэна склонялась над ним, умоляла не оставлять ее и цеплялась за последнюю возможность продлить его уходящие мгновения. После этого Эвелин продолжила:       — Ее никто не делал Скверным инферналом, и сама она им не становилась. Когда твоя душа застряла в ее душе, когда ты оказался внутри нее паразитом, тем, что сама Элиэна называет «две души, слитые в одну», она стала Скверным инферналом. Твоя природа Скверного, вся накопленная тобой коррозия перешли к ней, и даже сам Ифескар, создание твоей души, оказался привязан к ней. Только по этой причине он до сих пор существует. Если бы ты умер так, как хотел, Ифескар исчез бы.       Аллан сглотнул. Для Эйдена Ифескар ничего не значил, но для Аллана это была родина. Он любил этот Предел, любил свой дом — Восточную Префектуру. Мысль о том, что всего этого могло не существовать уже как двести лет, давила.       Если бы он умер, ход истории Омута сложился бы иначе. Ифескар исчез бы. В Метрополе не появились бы эмиссары: Джозефу неоткуда было бы добывать эру для их оружия и механизмов. У Метрополя не возникло бы колоний, а Энкардис превратился бы в выжженную землю, где бродили бы одичалые Скверные инферналы.       Стремясь стереть свое имя из Истории Калидума, Эйден думал, что спасает Калидум. Вот только на деле это обернулось бы разрушением других Пределов. И в какой-то степени Аллан был благодарен Элиэне. Если бы она отпустила его, Омут стал бы иным, вряд ли более благополучным.       Эвелин заговорила снова:       — В тот же момент, когда она впустила твою душу в себя, ее собственная душа треснула так же, как когда-то треснула твоя. Количество коррозии, которое ты накопил, противоестественно. Владеть им невозможно. В итоге безумие, которое преследовало тебя в последние годы жизни, пришло к ней сразу, во всей своей разрушительной полноте.       Аллан видел это. Сама Обитель служила доказательством ее слов. За пределами Библиотеки все было разъедено коррозией, окутано туманом Скверны. Элиэна погрузилась в безумие полностью. Она стала жестокой, подозрительной и отстраненной. Ненависть к нему, к его поступкам, к его предательству вытеснила ту любовь, которую она когда-то испытывала.       — Как она вообще прожила двести лет, если ее душа треснула с самого начала? Я страдал пятьдесят лет, и с каждым годом мне становилось хуже, пока под конец это не дошло до предела. А она сразу начала с него. Как она?.. — Аллан запнулся. — Как она жила?       Аллан поднял глаза на Эвелин и в тот же момент заметил, как в ее взгляде что-то изменилось. Если раньше она говорила, сохраняя хладнокровие, теперь его вопрос задел в ней что-то личное, что-то, отозвавшееся болью.       Наконец Эвелин ответила:       — От твоей коррозии она страдала недолго, всего полгода. Потом это прекратилось. История Калидума жестока, но в итоге она ведет к лучшему исходу, даже если цена этого исхода порой кажется чрезмерной, — нравоучительно заметила Эвелин, и Аллан не мог с ней спорить.       Вся его история с Элиэной была тяжелой в каждой своей детали, но в итоге привела их к лучшему. Возможно, он причинил ей боль тем, что полюбил ее и добился ответного чувства, понимая, к чему это ведет, но иначе Омут изменился бы в худшую сторону. Сам Калидум изменился бы так же.       На мгновение в душе Аллана появилась надежда. Возможно, то, чем завершилась их история в прошлой жизни, было наилучшим исходом. Возможно, то, что она стала Скверной, сыграло свою роль, как и то, что она приняла его коррозию. Возможно, в итоге она оказалась сильнее этой коррозии и сумела подчинить ее. Возможно, само их перерождение было знаком, шансом встретиться снова и начать заново, вдали от прежних угроз. Ведь при ином исходе он бы не переродился.       Аллан смотрел на Эвелин и знал, что она слышит его мысли. Он ждал, что она подтвердит их, что следующим ответом укрепит эту веру и покажет: все сложилось не настолько разрушительно, как ему казалось сначала.       Но Эвелин не улыбнулась. Вместо этого она подняла руку, слегка отставив указательный палец, и спустя мгновение к нему подлетела бабочка — элир. Это сразу насторожило Аллана.       — Я не тот человек, который должен тебе об этом рассказывать. И вряд ли такой человек существует. Но ты должен это знать.       Именно в этот момент хрупкая надежда Аллана дала трещину. Когда Эвелин встретила его здесь, в образе Авилы, в ее словах чувствовалось скрытое удовлетворение от того, что именно ей предстоит объяснить ему простую и унизительную вещь: в новом мире он оказался никем на фоне нее, Джозефа и Элизабет. Аллан понимал источник этого злорадства и знал, что такое отношение заслужил.       Он не пытался оправдаться даже мысленно. Он слишком хорошо понимал свою вину. Возможно, Джозеф простил его. Возможно, после всего произошедшего тот вновь встал на его сторону. Но Эвелин не была обязана поступать так же и, судя по всему, не собиралась. Именно поэтому ее сдержанность пугала сильнее прямых слов. Если даже она не хотела произносить вслух то, что произошло с Элиэной, значит, правда была тяжелее, чем он был готов услышать.       Когда элир вспорхнул с пальца Эвелин, получив немое указание, куда ему следовало отвести Аллана, тот двинулся за ним автоматически, с трудом осознавая собственные шаги. Эвелин осталась на прежнем месте и не пошла следом.       Библиотека встретила их тишиной, в которой даже дыхание звучало слишком громко. Элир летел впереди, едва заметно колеблясь в воздухе, и Аллан следовал за ним, пока тот не вывел его к винтовой лестнице, уходившей вверх между массивными колоннами.       Он поднялся на третий ярус. Здесь ряды книжных шкафов тянулись вдоль галереи плотной стеной, и свет, падавший из-под высокого купола, доходил сюда ослабленным. Элир вел Аллана дальше, вдоль длинных секций, а затем свернул в узкий проход между двумя высокими стеллажами.       Там он замер.       Бабочка опустилась на одну из полок и сложила крылья. Аллан подошел ближе и сразу понял, на что она указывала. Одна из книг на полке была черной: не того темного оттенка, которым иногда окрашивают кожу переплета, а настоящей коррозийной чернотой, поглощавшей свет. Он протянул руку и взял книгу с полки. В ту же секунду элир вспорхнул, словно его задача была выполнена, описал короткую дугу в воздухе и исчез между рядами стеллажей, оставив Аллана одного среди книг и тяжелой тишины Библиотеки.       Он опустил взгляд на переплет. Как и на любой книге здесь, на нем не было подписи, поэтому ориентироваться было трудно. Каждый том содержал сведения о жизни и душе одного из жителей Калидума, и определить, кому принадлежала конкретная книга, поначалу казалось невозможным. Аллан раскрыл ее.       Когда страницы разошлись, изнутри поднялось небольшое облако тумана. Оно медленно расползлось в воздухе и рассеялось. С первого взгляда его можно было принять за пыль, скопившуюся между листами, но Аллан сразу узнал в нем Скверну — плотную, сжатую, удержанную внутри книги. Бумага была темной и покрытой сетью тонких трещин. Листы выглядели старыми и высохшими, но под его пальцами сохраняли упругость, противоречившую их внешнему виду.       Он перелистнул несколько страниц и наткнулся на ожидаемый барьер. Язык книги отличался от того, на котором говорили в Калидуме и других Пределах Омута. Этот шифр не поддавался разгадке. Каэль потратил сто лет, перебирая варианты дешифровки и пытаясь найти способ раскрыть тайны Истории Калидума, но каждый путь заводил в тупик. Нельзя было понять язык, на котором никто не говорил, который никто не слышал и нигде не встречал за пределами Библиотеки. Он отличался даже самими знаками. И тем поразительнее было то, что со временем Каэль все-таки научился расшифровывать Историю, во многом благодаря Авиле.       Однажды услышав ее душу и встретив ее здесь, он понял, что книги не нужно читать. С ними нужно говорить, потому что каждая из них была чьей-то душой. Где-то среди этих томов находилась и запись о его собственной душе, и о душе Элиэны. Именно о ней Аллан подумал в тот момент, когда держал эту книгу в руках — черную из-за его коррозии, разрушенную из-за его ошибок.       Поначалу он не понимал, как ему следует поступить и что именно от него требовалось. Прочитать книгу он не мог, догадаться о содержании тоже. Но в тот момент, когда растерянность стала полной, память неожиданно вернула его к урокам Джозефа в тюрьме. Джозеф учил его читать эфир, проникать сознанием в эфирное стекло и смотреть не сквозь него, а внутрь — в воспоминания, которые оно удерживало.       Предположение вызвало у Аллана короткую улыбку. И снова то же самое. Джозеф говорил ему о чем-то и заранее знал, что однажды, когда придет время, смысл этих слов станет очевиден. Он учил тому, что пригодится позже, создал эмиссаров эры и эфира по подобию его и Элиэны. Почему тогда не предположить, что и эфирное стекло Джозеф создал по тому же принципу — по подобию самой Библиотеки, в которой провел свою жизнь? Эта мысль захватила Аллана.       Джозеф обучил его тому, что отличало его от остальных в Калидуме. В прошлой жизни Эйден был уверен, что дар Каэля, позволявший расшифровывать Историю Калидума, уникален и не поддается передаче. Позже это стало еще одним источником недоверия. Его раздражало само существование знания, закрытого для него, знания, в котором Каэль превосходил его и был полезнее для Калидума.       Теперь Джозеф передал ему то, что когда-то делало Каэля исключительным. Это стало еще одним подтверждением того, насколько слеп он был раньше и с какой настойчивостью Джозеф в новой жизни пытался восстановить то, что они сами когда-то разрушили.       Все книги в Библиотеке Калидума были сотканы из эфира, и теперь это казалось очевидным. Если из эфира были сотканы человеческие души, то и записи о них могли существовать в той же материи. Именно поэтому в крови Элиэны тек эфир. Она была живым воплощением этого места, воплощением своего Предела, воплощением Истории Калидума, полностью сотканной из ее эфира.       Аллан понимал, что способен прочесть любую книгу в этой Библиотеке. Он научился читать эфирное стекло и так же мог проникнуть в этот том, увидеть воспоминания, скрытые за душой того, кому он принадлежал, за душой Элиэны.       И все же он медлил. Какая-то часть его понимала: увиденное станет ударом, настолько тяжелым, что даже Авила предпочла держаться в стороне.       В конце концов он решился. Аллан сосредоточился, пытаясь вспомнить состояние, которое приходило к нему всякий раз, когда он погружал сознание в колебания эфира. Он позволил этому ощущению развернуться внутри себя и осторожно направил его в книгу.       Воспоминание откликнулось сразу. Когда Аллан закрыл глаза, видение захватило его целиком. И это видение он узнал, потому что сам был его частью.       Перед ним возникли императорские покои. Он видел их со стороны, из глубины комнаты. За высокими окнами стоял поздний вечер, внутри горел мягкий свет факелов, тяжелые шторы едва заметно колыхались от сквозняка. В следующий момент двери распахнулись, и через них вошел он сам — Эйден.       Он держал Элиэну на руках. Она смеялась, запрокинув голову, и пыталась высвободиться, требуя, чтобы он наконец поставил ее на землю. Эйден не спешил подчиняться, но, оказавшись в комнате, все-таки опустил ее. Едва коснувшись пола, Элиэна ударила его кулаком в грудь, прямо в область сердца. Эйден перехватил ее руку и притянул ближе.       Элиэна сопротивляться не стала. Она раскрыла пальцы и сама приложила ладонь к его груди, как делала прежде, заставляя сердце Эйдена замирать, когда ее взгляд, наполненный теплом, задерживался на нем. На ее губах появилась мягкая улыбка. Она шагнула вперед, приблизилась и поцеловала его. Эйден ответил и обнял ее за талию, прижимая к себе. Белое платье Элиэны было легким и воздушным, ткань мягко спадала вокруг ее фигуры, и в свете факелов она казалась светящейся.       Аллан прекрасно помнил это воспоминание. Это было после их свадьбы, в тот вечер, когда императорские покои стали их общими. Он привел ее сюда сам, открыл перед ней двери и знал, что теперь они будут жить здесь вместе, что эти комнаты отныне принадлежат им обоим.       Он помнил и первую ночь, которую они провели здесь. До этого он не позволял себе ждать от нее близости, считая, что все должно произойти правильно, когда они станут настоящими сопряженными супругами. Воспоминание разворачивалось так же. Продолжая целовать ее, он подвел Элиэну к кровати и, опустившись на постель, позволил ей сесть к нему на колено. Эта ночь сохранилась в его памяти самой значимой, и он знал, что для Элиэны она имела тот же смысл.       После этого он долго не мог уснуть. Она тоже. Они говорили обо всем и ни о чем, пока его не подвело собственное тело. Приступ накрыл резко и болезненно. Аллан помнил, как, будучи Эйденом, сдерживал себя: даже когда боль простреливала в висках, он не менялся в лице и продолжал улыбаться ради Элиэны, чтобы не разрушить этот момент.       Теперь, наблюдая за этим со стороны, Аллан видел, насколько жалко это выглядело. И все же Элиэна действительно была его родственной душой, если понимала его даже тогда, когда он пытался скрыть свое состояние. Заметив перемену, она вспомнила об обещании, данном накануне. Их общение когда-то началось с формального предлога: узнав, что Элиэна владеет эфиром, Эйден вызывал ее как одну из Благих Сестер, чтобы она наполняла его покои эфиром.       Тогда она не догадывалась, зачем ему это нужно. Ей казалось, что она исполняет прихоть императора, которому нельзя отказать. Тем не менее она знала цену своему дару и понимала, что Эйден, добиваясь ее доверия, не станет принуждать ее использовать эфир насильно.       Поднявшись с кровати и завернувшись в покрывало, Элиэна ступила босыми ногами на пол, и в этот момент она казалась ему красивее, чем в свадебном платье. Пока он лежал и молча смотрел на нее, она призвала эфир. Плавными жестами она выводила узоры в воздухе, и эфирная пыль постепенно наполняла покои, оседая на мебели и стенах.       Аллан помнил, как в тот момент ему стало легче дышать. Он смотрел на Элиэну, которая чувствовала его взгляд и потому двигалась еще мягче. Боль в висках постепенно отступала, и он понимал: когда сон наконец придет, кошмар не коснется его, пока она будет рядом.       Но в какой-то момент внутри него что-то дрогнуло. Может быть, сердце. Может быть, губы, которые он сжимал, не позволяя печали отразиться на лице. Слезы подступили к глазам, но он не дал им появиться. Для Элиэны эта ночь была первой из многих, что им предстояло провести вместе, и он не хотел разрушать это ощущение, хотя сам знал, что она закончится, когда завершится ее танец и он уснет. Он не знал, сколько таких ночей у них будет, потому что чувствовал: времени осталось мало.       Когда Элиэна закончила, наполнив покои эфиром плотнее прежнего, она вернулась к нему и с улыбкой села в центре кровати, завернувшись в покрывало и ожидая благодарности. Эйден ответил всем, что мог дать: поцелуями, которыми коснулся ее лица, щек и губ, объятиями, в которых она вскоре уснула, и той любовью, которой были наполнены дни, последовавшие за этой ночью.       Он окружал ее цветами, вниманием, откладывал государственные дела ради вечерней прогулки или совместного ужина. Любое ее желание он исполнял в тот же день, потому что не знал, когда настанет момент, в который услышит ее просьбу и окажется неспособен ответить на нее. Элиэна отвечала ему тем же, наполняя каждый прожитый вместе день тихой радостью.       И Аллан не мог поверить, что книга, на которую указала Эвелин, открыла именно эти воспоминания — те, к которым Эйден и так возвращался слишком часто и которых стремился избегать. То счастье, в которое он верил, перечеркнула фраза, произнесенная Элиэной в Обители. Она ненавидела его за все, что он сделал, за ложь, которой окружил ее. Возможно, в тот момент в ней говорила Скверна. Возможно, в последние месяцы он действительно причинял ей боль. Но мысль о том, что каждая его жертва, каждая выдавленная улыбка и каждая сдержанная слеза стали для нее очередным подтверждением обмана, казалась невыносимой.       Воспоминание продолжалось. События сместились вперед, к последним дням его жизни.       Проснувшись однажды утром и почувствовав перемену — боль, которая больше не отступала даже рядом с Элиэной, — Эйден понял, что день, которого он так боялся, настал. Ее эфир больше не помогал, время тянулось мучительно медленно, и каждая минута ощущалась тяжело и отчетливо. В тот день он впервые попросил ее провести время отдельно от него, сославшись на дела. Сначала он действительно пытался ими заниматься, стараясь заполнить ожидание привычным порядком, но боль быстро стала нестерпимой.       Тогда он ушел. Спрятался в единственном месте во дворце, где его вряд ли стали бы искать.       В Библиотеке.       Он провел там несколько часов, чувствуя, как приближается предел. Он ждал, зная, что это произойдет здесь и очень скоро. Он был готов принять это, понимая, что вместе с ним завершится все: для него, для Элиэны, для Калидума. Его имя исчезнет со страниц Истории, и Предел забудет, что у него был император, но будет помнить, что у него есть императрица. Калидум встретит новый день после его исчезновения.       Смерть пришла не первой. Первой его нашла Элиэна. Она волновалась, что его долго нет, что он не появился за ужином, и этого оказалось достаточно, чтобы начать поиски по всему дворцу. Эйден никогда прежде не исчезал на такой срок, и именно тогда он понял, что допустил ошибку, позволив ей привыкнуть к своему постоянному присутствию. Если бы он исчезал чаще, она могла бы придать этому меньше значения. Но она придала — и нашла его. Разговор, который последовал, оказался самым тяжелым из всех, что ему довелось пережить.       Она требовала ответов, а он не мог их дать. Она умоляла объяснить, что происходит, а он молчал, понимая, что не сможет признаться после столь долгой иллюзии спокойной жизни. Он довел ее до слез и не мог предложить ни утешения, ни выхода. Элиэна видела, что с ним происходит нечто чужое, не укладывающееся в тот образ, который он выстраивал. Она заметила, что он отстраняется, и в один момент все, что он делал для нее прежде, потеряло значение, потому что она поняла главное: он ей лгал.       Силы покинули его слишком рано. Он не успел прогнать ее, уйти сам или объяснить все так, как следовало. Элиэна догадалась сама. Когда ее слова прозвучали обвинением, он признал это. Да, он умирал. Да, он лгал. Да, все было иначе, чем она думала. Его смерть была неизбежна, и остановить ее было невозможно. Он пытался смягчить смысл сказанного тем, как говорил с ней, как держал ее за плечи, как принимал ее слезы и удары, сохраняя контроль даже в этот момент.       В конце концов он умер у нее на руках. Последним, что он почувствовал, был захват. Последним, что увидел, были ее глаза, опухшие от слез. Последним ощущением стали ее руки на его груди, пока и оно не исчезло, когда тело ослабло, а осязание растворилось, подчиняясь ее захвату.       Аллан, наблюдая за этим со стороны, ожидал, что история продолжится так, как он знал. Он думал, что увидит утро в Обители, услышит те слова, которые Элиэна произнесла тогда, снова пройдет через тот кошмар, которым для него стала Обитель. Он ожидал, что воспоминание поведет его дальше по той же дороге.       Но вместо этого перед ним возникла другая сцена.       Его в ней не было.       Зато в комнате была Элиэна. И была Сегин.       Элиэна сидела на кровати в императорских покоях. На ней было простое платье, лишенное украшений, и она смотрела перед собой пустым взглядом. По комнате двигались Благие Сестры, занимаясь своими делами, но Аллан не обращал на них внимания. Его взгляд был прикован к двум фигурам — к Элиэне и к Сегин.       Сегин стояла в центре комнаты — строгая и неподвижная. Облачение Настоятельницы Ордена Благих Сестер усиливало это впечатление. Она смотрела на Элиэну с явным недовольством, скрестив руки на груди, и ждала, когда та заговорит.       Но Элиэна молчала.       Аллан не понимал происходящего. Он никогда прежде не видел Сегин такой холодной и раздраженной и не мог понять, чем вызвана ее злость.       — Я хочу, чтобы ты убрала это. Убери это, — наконец выдавила Элиэна и повернула голову к Сегин. В этот момент Аллан увидел ее взгляд — напряженный и отчаянный. — Пожалуйста, Сегин. Я прошу тебя. Убери его.       — Ты издеваешься? — резко ответила та, и ее взгляд стал жестче. — Вон. Все вон!       Последние слова она выкрикнула, обращаясь к Благим Сестрам. Те испуганно переглянулись и поспешили выйти из покоев. Когда за последней закрылась дверь, Сегин шагнула ближе и остановилась прямо перед Элиэной, уперев руки в бока.       Затем она наклонилась вперед, нависнув над ней.       Элиэна сидела, опустив взгляд. Плечи едва заметно вздрагивали, пальцы до побелевших костяшек сжимали край покрывала. Еще немного — и она заплачет. Аллан невольно вспомнил сцену в темнице, и его передернуло. Картина перед ним слишком точно повторяла то, чему он был свидетелем: Сегин так же склонялась над Элизабет Тремэйн. Он никогда не мог представить, что Сегин — его Сегин — будет смотреть на Элиэну с той же жесткостью.       Следующие слова Настоятельницы прозвучали резко и тяжело:       — Тебе должно быть стыдно, что ты просишь меня о подобном и вообще допускаешь такую мысль. Нет. Эйден умер, а ты хочешь что? Заодно убить его ребенка? Я этого не позволю. Ты выносишь его и родишь.       — А дальше что? — тихо спросила Элиэна, поднимая на нее глаза. Когда-то она подчинялась этой женщине так же беспрекословно, как и другие Благие Сестры, потому что сама была одной из них. Теперь она была императрицей, и склоняться должна была Сегин, но все происходило иначе. — Вы заберете его так же, как забрали меня у матери? Заберете, чтобы вырастить нового императора Калидума, потому что я вам не подхожу?       — Если понадобится, заберу. И если понадобится, выращу. А ты отправишься в темницу, если продолжишь позорить себя, Орден Благих Сестер и весь культ Истории Калидума.       — Эйден завещал Калидум мне, я его законная жена… И ты не посмеешь… — Элиэна попыталась подняться, чтобы сказать это ей в лицо, но Сегин резко толкнула ее обратно на кровать.       — Ты его сопряженная супруга. Особенность сопряженной супруги в том, что она может выносить ребенка. Тебе повезло, что он у тебя есть. Иначе ничто не помешало бы Муфриду и моему брату, — она имела в виду Неккара, — разорвать тебя и выкинуть останки в море. Твои приступы, — Сегин произнесла это слово с явным презрением, и Аллан замер, в потрясении вслушиваясь в происходящее, — это твоя слабость. Ты не настоящая Неопалимая. Ты не владеешь собственной природой и не можешь защитить себя. Поэтому не мешай и дай мне сделать это за тебя. Сегодня Орден разнесет по городу весть о том, что ты беременна. Если люди будут знать об этом, если Калидум будет ждать твоего ребенка — ребенка Эйдена, — Муфрид и Неккар тебя не тронут. Я сделаю все, чтобы они тебя не тронули.       — Сегин, пожалуйста… Я не могу, я не хочу… Я умоляю тебя, я этого не вынесу.       Сегин выпрямилась и несколько мгновений молча смотрела на нее сверху вниз, затем резко развернулась.       — Отдыхай, — коротко бросила она.       Она направилась к двери, когда Элиэна, увидев, что та уходит, сорвалась с места. Соскользнув с кровати, она упала на колени, а затем, не справившись с телом, опустилась на пол и поползла следом.       — Сегин… пожалуйста…       Она догнала ее у самой двери и в отчаянии схватила за подол платья. Ткань натянулась в ее руках. Сегин остановилась, посмотрела вниз и резко вырвала ткань из ее пальцев. Элиэна упала на пол, а Сегин с холодным презрением посмотрела на нее сверху.       — Позор.       Она вышла из покоев и с силой захлопнула за собой дверь.       Элиэна лежала на полу. Ее плечи вздрагивали от рыданий, пальцы бессильно сжимали складки платья, а взгляд был направлен в пустоту перед собой.       Аллан хотел что-то сделать: подойти, коснуться ее, попытаться утешить хотя бы внутри этого воспоминания. Но не мог. Происходящее расходилось с тем, как он представлял события после собственной смерти, и это расхождение сковывало. Он стоял и смотрел, лишенный возможности вмешаться.       Элиэна продолжала плакать, и никто не приходил. Двери были закрыты, гвардейцы, дежурившие у входа в покои, не откликались, служанки из соседних комнат не появлялись. Даже Аллан, присутствующий здесь свидетелем, не понимал, как на это реагировать.       В этот момент видение дрогнуло.       Воспоминание сменилось другим, затем еще одним. Сцены шли одна за другой, не задерживаясь надолго, но каждая оставляла тяжелый след, из-за которого смотреть дальше было все труднее.       Он видел, как менялась жизнь Элиэны. Сначала она плакала в одиночестве, часами сидя в покоях, где недавно они жили вместе. Со временем пришло понимание, что избавиться от ребенка ей не позволят. Орден Благих Сестер и Сегин начали выстраивать вокруг нее новый образ — образ вдовствующей императрицы. Ее одевали в торжественные наряды, выводили на показательные прогулки, где демонстрировали ее печаль и округлившийся живот. Горожане должны были видеть скорбящую вдову и будущую мать наследника.       С каждым днем ее взгляд менялся. Сначала в нем читалась усталость, затем ее вытеснила пустота. Со временем глаза стали стеклянными.       Иногда на нее накатывали приступы. Тогда сущность Скверного инфернала, не подчинявшаяся ей, прорывалась наружу, и Элиэна теряла себя. Аллан видел, как после таких эпизодов в покои врывались гвардейцы. Под надзором Муфрида они хватали ее, скручивали и уводили вниз, в подземелья дворца, запирая в темнице, слишком похожей на ту, где позже окажется Элизабет Тремэйн.       Однажды во время такого приступа Неккар вместе с Муфридом спустились в подземелье сами. По их взглядам было ясно: Сегин об этом не знала.       Муфрид открыл дверь камеры, и Неккар вошел внутрь без колебания. Он приблизился к Элиэне, не обращая внимания на ее звериный взгляд, резко оттолкнул к каменной стене и сжал пальцы на ее шее, удерживая на расстоянии вытянутой руки.       Он попытался осуществить захват.       Осознание этого ударило Аллана так сильно, что он смотрел, не отрываясь. Неккар действовал исподтишка, воспользовавшись ее состоянием, чтобы проверить, сможет ли убить ее — супругу Эйдена, его любовь, его Калидум.       Но ничего не произошло.       Аллан сразу понял причину. Даже при нестабильной природе Скверного инфернала количество коррозии в душе Элиэны было слишком велико. Это же когда-то защищало и его самого. Неккар не мог убить ее так же, как не смог бы убить Эйдена.       Неккар отпустил ее и сделал шаг назад. Едва он повернулся к выходу, Элиэна резко вскинула голову и уставилась ему в затылок. Муфрид заметил это, но вмешаться не успел.       Элиэна рванулась вперед.       Она схватила Неккара за голову и дернула с такой силой, что его шея хрустнула. Тело обмякло и рухнуло на каменный пол. Аллан узнал этот прием. Так же Элизабет Тремэйн свернула шею противнику в яме Метрополийского Эмиссариата. Это не могло убить Неккара, но сам факт происходящего был для него унижением, а он подобного не прощал.       В тот же момент в камеру ворвался Муфрид. Он выпустил когти и оскалился. Элиэна ответила тем же, пригнувшись и готовясь к броску. Несколько мгновений они стояли друг напротив друга, напряженные, готовые сорваться.       Муфрид успел первым. Он схватил тело Неккара и резко отступил к двери, захлопнув ее в тот самый момент, когда Элиэна бросилась вперед.       Она ударилась в дверь и начала яростно дергать ее, пытаясь вырваться наружу. Когти скребли по металлу, из горла вырывался глухой звериный звук.       Никогда ни Аллан, ни Эйден не испытывали такого стыда. Стыда за власть над этими людьми, за созданный им порядок, в котором подобное стало возможным. Ему было стыдно за то, что Неккар, Муфрид и Сегин пережили его правление, сохранили положение и получили право распоряжаться Калидумом, хотя давно заслуживали гибели. Но острее всего отзывалась вина перед Элиэной. Он заставил ее поверить, что Калидум станет местом, где она будет в безопасности, и эта вера обернулась катастрофой. Люди, которым он доверял, мучили ее и не видели в этом ничего недопустимого. Ответственность лежала на нем. Он ушел, оставив ее среди них.       Но тяжелее было другое.       У него был ребенок.       До этого момента Аллан так и не смог принять саму эту мысль. У него был ребенок. Он не понимал, как относиться к этому. При других обстоятельствах это могло стать радостью — новой жизнью, продолжением их связи с Элиэной. Теперь в этом ребенке он видел источник ее страдания. Элиэна хотела избавиться от него и имела на это право. Она плакала из-за него, и Аллан не мог осудить ее. Он ничего не мог изменить, не мог вмешаться. Ему была отведена роль свидетеля.       Элиэна заперла его в Обители. Постепенно Аллан понял: Элизабет попадала в Калидум во время приступов. Можно было предположить, что, когда такие же приступы накрывали Элиэну, ее сознание возвращалось в Обитель — к нему. Поэтому она появлялась там редко и именно в эти моменты была чужой и жестокой. Та ярость, которая прорывалась в ее жизни, находила выход и там, обрушиваясь на него вместе с ненавистью к собственной судьбе.       В этот момент Аллан вспомнил слова Эвелин: коррозия мучила Элиэну первые полгода — то есть до тех пор, пока она не родила. Когда видения подвели его к этому рубежу, он понимал, что должно произойти.       Ребенок родился, но так и не жил по-настоящему.       Он появился на свет мертвым.       Аллан наблюдал за происходящим молча. Благие Сестры, присутствовавшие при родах, растерянно переглядывались, когда извлекли младенца, не зная, что делать дальше. У него был сын, но назвать его человеком было трудно. Кожа была бледной, с серым оттенком, пересеченной тонкими черными трещинами. От Элиэны даже в покое исходили невидимые глазу, но ощутимые душой искры эфирной пыли, а вокруг ребенка пространство сгущалось, темнело и уплотнялось, и в этом искажении ощущалось присутствие Скверны.       Сегин первой взяла младенца на руки, приняв его у Благой Сестры. Она долго рассматривала его, не произнося ни слова.       Ее молчание прервал тихий голос Элиэны:       — Отдайте его мне.       В этот раз Сегин подчинилась. Это было право матери. Но то, что произошло дальше, поразило всех.       Когда младенец оказался в руках Элиэны, на ее губах появилась улыбка — мягкая, узнаваемая, такая, какой ее помнил Эйден. Она держала его так, будто он был жив, будто она любила его. Элиэна осторожно коснулась его лица кончиком пальца, провела по закрытым глазам, по маленькому носу, по губам и щекам, затем отстранила руку и раскрыла ладонь, медленно раздвигая пальцы.       В следующее мгновение ее рука изменилась. По коже разошлись черные трещины, пальцы вытянулись, и из них выросли темные когти. Впервые за все это время она сама призвала природу Скверного инфернала.       В тот же миг изменился и младенец. Его тело начало терять форму и плотность, расплываясь в темную дымку. Эта дымка отделялась тонкими потоками и переходила в Элиэну. Скверна, заключенная в нем, возвращалась к матери.       На лицах Благих Сестер отразился ужас. Сегин замерла, не сразу осознав происходящее. Никто из них не был готов увидеть это. Элиэна же держала ребенка до тех пор, пока от него не осталось ничего.       Тогда она выпрямилась, расправила плечи и подняла голову. Ее взгляд встретился со взглядом Сегин, и в нем исчезли боль и сомнение, уступив место холодному презрению.       — Надеюсь, теперь ты довольна, Сегин? Ребенок родился, как ты и хотела. А у Калидума появился новый император. И поверь мне, ты пожалеешь о том дне, когда решила, что я могу быть лучше Эйдена и что мной будет проще управлять.       Воспоминание оборвалось, и Аллан почувствовал, как книга вытолкнула его обратно. Он стоял в том же коридоре Библиотеки, у того же стеллажа. Теперь стало ясно: это была запись не об Элиэне.       Это была запись об их сыне.       Он увидел всю его судьбу — от зачатия и до мгновения, когда тот исчез.       И в этот момент сбоку прозвучал голос Эвелин Тремэйн:       — Теперь ты понял, как она смогла укротить твою коррозию?       Да, теперь Аллан понял. Его коррозия перешла к их общему ребенку. Она накапливалась в нем, пока он рос в утробе, и в итоге убила его еще до рождения.       Он не знал, что должен чувствовать. На чувства не хватило сил. Когда он закрыл книгу и поставил ее обратно на полку, его голос прозвучал ровно, лишенный оттенка, который мог бы выдать его состояние.       — В конце Элиэна снова поглотила коррозию. Она… — Аллан замолчал, подбирая слово, — расщепила его. И вобрала коррозию обратно. Значит, круг замкнулся? Она не смогла принять мою коррозию, но смогла принять ее от нашего…       Он не договорил.       — Сына, — спокойно закончила за него Эвелин. — В этом и заключается тот парадокс, о котором тебе следует узнать. В начале я сказала, что ты и Элиэна как императоры Калидума кажетесь похожими, но это сходство существует только на поверхности.       Аллан повернулся к ней, встретил ее взгляд и больше не отвел глаза.       — Правда в том, что вы разные. Ты был сильнейшим из Неопалимых, и это определяло все твое правление. Ты был жестоким, упрямым, редко шел на уступки, потому что знал: тебя боятся. Открыто возражать тебе не решались, потому что в любой момент ты мог уничтожить несогласных. Тебя нельзя было убить или свергнуть.       Эвелин на мгновение замолчала, продолжая смотреть на него.       — Элиэна была другой. С того момента, как она стала Скверным инферналом, ее мучили приступы, похожие на те, что испытывает Элизабет Тремэйн. Она была неполноценной Неопалимой. Со временем она научилась держать под контролем свою природу, но это не сделало ее полноценной. Она может призывать когти, ее руки покрываются трещинами, как у любого из вас, она обладает тем же могуществом и бессмертием, но коррозия не задерживается в ее душе. Могущество Неопалимого определяется тем, сколько коррозии он способен поглотить, а в Элиэне она не удерживается. Если ты был сильнейшим, она стала твоей противоположностью — самой слабой из Неопалимых. И при этом она правила Калидумом двести лет.       Слова Эвелин закрепились в сознании Аллана, и он увидел то, что раньше ускользало. Он правил, опираясь на могущество. Элиэна удерживала власть иначе. Там, где его защитой была природа Скверного инфернала, ее защитой стали авторитет, осторожность и способность играть роль. Роль скорбящей императрицы. Роль жестокого чудовища, хотя он помнил, какой она была. Роль сильнейшей из Неопалимых, тогда как в действительности ее мог убить любой: Неккар, Муфрид, Сегин, рядовой гвардеец или Благая Сестра.       И при этом она продолжала править.       — Какой кошмар… — тихо выдохнул Аллан и отвел взгляд. Он заметил, как трясутся его руки, и попытался скрыть это, но не нашел, куда их деть. — И после всего, что с ней сделали, после того, что она увидела, она осталась здесь. Жила с пониманием, что ее может убить любой.       — Жила и продолжает жить, — спокойно ответила Эвелин. — Эллиз не отличается от Элиэны. За этим фасадом она так же уязвима. Это ее главная тайна. О ней знают она сама, я, Джозеф, а теперь и ты.       Она выдержала паузу, позволяя сказанному закрепиться.       — Поэтому тебе нужно было это узнать. От этого зависит то, что произойдет с Калидумом дальше. Со всем Омутом. После смерти Элиэна ушла в Свободный Омут, надеясь избавиться от вашей коррозии и дать ей исчезнуть. Но этого не произошло. У нее не было того выхода, которым воспользовался ты, — стереть себя из Истории Калидума. Если бы она пошла этим путем, исчез бы сам Калидум, а вместе с ним и другие Пределы Омута, связанные с ним. Исчезли бы все: его жители, Неопалимые, вся династия, включая Муфрида, Неккара, Сегин и Каэля, включая тебя. Следом исчезли бы и другие Пределы.       Эвелин ненадолго замолчала, наблюдая за его реакцией.       — Сейчас ваша коррозия находится в Омуте, и династия знает об этом. Они хотят достать ее и поглотить, чтобы решить, кто получит превосходство над остальными.       Эвелин чуть склонила голову.       — Для этого они придумали план. Чтобы коррозию можно было извлечь из Омута, нужны две вещи: Предел, в который ее можно направить, и человек — элавир, который станет жертвой. Коррозию можно привязать к чужой душе, и династия выбрала для этого твою мать, Офелию. А Пределом Омута…       Аллан договорил за нее:       — …выбран Ифескар. Они считают, что я мертв. Думают, если отравят мой Предел, я не смогу присвоить его коррозию.       Эвелин покачала головой.       — Не совсем так. Если отравить Предел коррозией, он начнет разрушаться вместе с душой своего Хранителя. Это не сделает тебя сильнее. Династия выбрала Ифескар, чтобы избавиться от тебя наверняка. Но в их плане есть один нюанс. Двести лет они считали, что эта коррозия принадлежала Элиэне. Полагали, что она была связана с ее душой, а затем стала ничьей после ее смерти и перерождения. Когда появились Эллиз и Элизабет, страх перед ними ослаб. Все знали, что они не обладают тем могуществом, которым когда-то владела Элиэна. При этом их авторитет сохранялся.       Она продолжила медленнее:       — Элизабет Тремэйн использовали, чтобы показывать Калидуму нужный образ. Эллиз из Обители держали как Хранителя. Убить ее окончательно нельзя: она будет возвращаться, перерождаясь снова, пока существует Калидум. Ее душу нельзя поглотить, потому что это уничтожит сам Предел. Поэтому ее удерживали в Обители. Так проще, чем каждый раз искать ее после нового перерождения. К тому же им нужна сама Обитель — начало ее личности — как место встреч.       Эвелин перевела взгляд на полки.       — Династия уверена, что сейчас коррозия ничья. Но это не так. У нее есть хозяин. Сначала им был ты. После твоей смерти — Элиэна. Затем она перешла к вашему сыну. И до сих пор коррозия связана с его душой.       Она сделала паузу.       — По этой причине их ритуал лишен смысла. Даже если они используют Офелию и доведут ритуал до конца ценой ее жизни, результат окажется непредсказуемым. Они смогут направить коррозийный сгусток из Омута в Ифескар. Но что произойдет дальше, неизвестно. Я не знаю, что представляет собой душа вашего ребенка. Джозеф не знает. Элиэна тоже этого не знала.       Ее голос стал тише:       — Здесь невозможно ничего просчитать. И самое опасное — остановить это нельзя. Элиэна пыталась. У нее не вышло. Из-за Элизабет. Из-за тебя. Из-за Сегин.       — А что думает Джозеф?       Сейчас ему был нужен совет Джозефа сильнее, чем когда-либо. Он хотел обсудить с ним происходящее, разобрать все до конца. Джозеф был самым проницательным человеком из всех, кого знали и Аллан, и Эйден. Если кто и мог понять, что в этой ситуации можно сделать, то именно он.       — Джозеф считает, что если кровопролитие нельзя остановить, нужно ударить первым. В этом и состоит суть вашего эксперимента над Элизабет. Он поручил тебе забрать ее душу и перенести в Метрополь. И того же от тебя требовала Сегин.       Эвелин на мгновение остановилась, глядя на него.       — Они действуют раздельно, но их мотивы совпадают: оба хотят помешать Неккару получить коррозию. Эллиз решилась на самоубийство, потому что хотела разрушить Обитель. Сейчас династия Неопалимых общается друг с другом через нее, и если Обитель исчезнет, они потеряют связь и окажутся разбросаны по Пределам Омута.       Она чуть повернула голову в сторону.       — Это невыгодно Неккару, запертому в изолированном Калидуме, но выгодно Сегин. Двести лет назад она покинула Калидум и поселилась в Талассарии — собственном Пределе. Она поняла, что после того, как обошлась с Элиэной, ей не дадут спокойно жить здесь, и ушла. Теперь она хочет использовать это как преимущество. Неккар стремится провести ритуал, выудить коррозию из Омута и снова запереть Эллиз в Обители. Тогда тело Элизабет Тремэйн в Метрополе окончательно одичает: лишенное души, оно превратится в оболочку, подверженную Скверне.       Аллан стиснул зубы, понимая, что Эвелин говорит правду. Он слышал то же от Джозефа в разговоре с Виктором Тремэйном: последний приступ Элизабет отличался от предыдущих, и если его не подавить в течение ближайшего месяца, если сам Аллан не поможет вернуть ей рассудок, шансов не будет. Джозеф понимал это с самого начала и принимал решения, зная о последствиях. Поэтому слова Эвелин звучали тяжелее: они подводили его к окончательному смыслу эксперимента.       — Поддерживая идею вернуть душу Эллиз в Метрополь, Сегин руководствуется другим.       Эвелин скрестила руки на груди.       — Она, как и Неккар, хочет, чтобы ритуал провели, чтобы коррозию выудили из Омута и направили в Ифескар. Но при этом ей нужно, чтобы Обитель распалась. Она не заперта в Калидуме, как Неккар и Муфрид. Она возвращается туда как эхо, а живет в Талассарии, связанной с другими Пределами, включая Ифескар.       Она на мгновение замолчала.       — Если ритуал проведут, коррозию выпустят, а Эллиз вместе с тобой удастся вырваться, Обитель разрушится, и в этот момент Сегин вернется в Талассарию, чтобы присвоить коррозию раньше Неккара и тех, кто его поддерживает. В этом и заключался ее расчет.       Эвелин посмотрела на него прямо.       — Сегин всегда была конченой стервой, и ты ошибался, считая ее нормальной.       Она произнесла это, обращаясь к Эйдену, и Аллан невольно вслушался иначе.       — Неккар и Сегин… Они… — Эвелин на мгновение замолчала, сжав пальцы. — Они стоят друг друга. Настоящие брат и сестра. Сегин была Настоятельницей Ордена Благих Сестер, и то, как она управляла нами… было ужасно. Со стороны все выглядело безупречно: Благие Сестры казались кроткими, внимательными, учтивыми, одним словом — воспитанными, но на деле Сегин использовала нас, чтобы следить за вами: за тобой, за Каэлем, за Неккаром и Муфридом, за другими Неопалимыми.       Эвелин сжала губы.       — Я была Благой Сестрой. И ты должен это знать: она использовала меня, чтобы следить за Каэлем и за тобой, и все те намеки, которые ты находил, которые, как ты думал, подтверждали заговор Каэля против тебя, оставляла именно она. Она хотела рассорить вас, лишить тебя доверия к Каэлю и в итоге подтолкнуть к решению убить его. Мне стыдно за это, но я рассказала Каэлю о происходящем слишком поздно. Я боялась Сегин. Ты не представляешь как. Все мы боялись. Каждый ее захват был лотереей. Она убивала Благих Сестер при малейшем сопротивлении, при любом подозрении, что кто-то из нас может обратиться к вам. И эти подозрения она выявляла во время захвата.       Она на мгновение отвела взгляд.       — При этом вы — ты, Каэль, остальные — даже не замечали, когда одна из Благих Сестер исчезала из дворца. Для вас это не имело значения. Мы были одинаковыми: одинаково одетыми, одинаково молчаливыми, одинаково удобными. Вот что представлял собой твой Калидум, Эйден. Это происходило у тебя перед глазами, и ты все равно этого не видел. Ты обвинял Каэля в том, что он вывез меня из дворца, думая, что это было связано с тобой. Но он сделал это из-за Сегин, потому что однажды я все-таки рассказала ему, что происходит: о собственной вине в вашей ссоре, о том, что именно через меня Сегин узнала, как вас рассорить.       Она сделала короткую паузу.       — Каэль мог обвинить меня, но не стал. Он прожил в Калидуме пятьсот лет и столько же дружил с тобой, и если бы не я, возможно, все сложилось бы иначе. Но Сегин была страшной Неопалимой, и таким же был ее Орден. И больше всего мне стыдно за то, что после всего, через что я прошла, после всех попыток сопротивляться ей, Элиэна оказалась в той же ловушке и прожила в ней свою жизнь.       Эвелин подняла взгляд.       — Как ты думаешь, почему Джозеф сбежал в Свободный Омут, я умерла и переродилась, а Элиэна осталась в Калидуме? Потому что мы ее бросили? Нет. Все гораздо проще. Это Сегин похитила Элиэну у меня. Сегин и ее Благие Сестры.       Она слегка усмехнулась.       — Это Сегин подстроила нашу с Элиэной смерть. Те трупы, которые вы нашли в Библиотеке Калидума, были телами одной из Благих Сестер и ее ребенка. Она использовала их так же, как использовала нас все это время: с холодным расчетом и полным равнодушием. Ей нужно было, чтобы ты поверил в смерть семьи Каэля. И ты поверил.       Эвелин задержала на нем взгляд.       — Более того, Каэль не сжигал Библиотеку Калидума, Эйден. Тот пожар устроила она.       Аллан уставился на Эвелин и смог только сглотнуть ком, вставший поперек горла после этого признания. Да, он всегда знал, что Неккар, Муфрид и Сегин — жестокие Неопалимые, привыкшие к власти и к той свободе, которую она дает. Но он не допускал мысли, что из них троих самой жестокой окажется она — Сегин, ревностная защитница Истории Калидума, та, кому он доверял больше, чем Неккару и Муфриду, пусть и меньше, чем Каэлю. Теперь это различие потеряло смысл.       — Поэтому Элиэна и попала в Орден Благих Сестер? Сегин узнала, что она Хранитель Калидума, и похитила ее?       Эвелин кивнула.       — Да. Узнала и забрала, чтобы вырастить такой же воспитанной и удобной, как всех нас. Элиэна следила за тобой так же, как я когда-то следила за Каэлем. Только, в отличие от обычных Благих Сестер, Сегин не запугивала Элиэну захватами. Ей это и не требовалось. Из-за того, что у Элиэны в крови тек эфир и она сама незаметно для себя насыщала им все вокруг, Сегин собирала ее воспоминания по крупицам. Ты видел, как она делала это с Элизабет. Элиэна не знала, что за ее мыслями подглядывают, не знала, что передает информацию о тебе и что этой информацией пользуются, а потому шанса предупредить тебя у нее не было. Она ничего не знала о Сегин, об Ордене Благих Сестер, о том, кем была и как по-настоящему туда попала, зачем ее там держали. Для нее Сегин была просто строгой Настоятельницей Ордена, одной из легендарных Неопалимых, и на этом все. И тот настоящий заговор, когда тебя едва не свергли после побега Каэля, когда Неккар почти захватил власть, стал возможен потому, что Сегин наблюдала за тобой через Элиэну и передавала информацию Неккару и Муфриду.       Она сделала короткую паузу.       — Можно было бы подумать, что она делала это ради того, чтобы они втроем избавились от тебя, но даже этот заговор был нужен ей для другого. Она хотела рассорить тебя с Неккаром и Муфридом, чтобы ты устранил их так же, как устранил Каэля. Тогда в Калидуме остались бы ты, Сегин и Элиэна, воспитанная быть ее слугой, — та, к чьим словам ты прислушивался внимательнее, чем к чьим-либо еще.       Эвелин сжала пальцы.       — Ее план разрушило то, что ты пощадил Неккара и Муфрида, что Элиэна убедила тебя принять это решение, хотя Сегин сделала все, чтобы она желала их смерти. Затем умер ты. Этого Сегин не ожидала, как не ожидала и того, что Элиэна в итоге выступит против нее.       Она продолжила ровнее:       — Она пыталась исправить ситуацию через вашего ребенка. Когда Элиэна перестала ее устраивать, Сегин рассчитывала посадить на престол его. Но он родился мертвым. И тогда Элиэна, получив власть, престол и видимый контроль над своей природой, изгнала Сегин из Калидума. Она так и не узнала, кто в действительности сжег Библиотеку, но ей хватило и того, что Сегин сделала с ее жизнью.       Аллан стиснул зубы, догадавшись и о другом.       — При этом Элиэна не могла казнить их по-настоящему. Сегин, Неккара, Муфрида. Потому что у нее не было для этого достаточно коррозии. Потому что она в ней не усваивается.       Аллан сжал челюсть. Мысль, которую он раньше не допускал, все же прорвалась наружу:       — Мне жаль, что я их пощадил. Все было бы проще, если бы я убил их тогда.       Эвелин сразу покачала головой.       — И что было бы проще? Ты умирал. Ты бы не смог поглотить их коррозию в том состоянии, в котором находился, и в том объеме, который содержится в их душах. Если бы ты их убил и не смог удержать в себе коррозию, она отравила бы Калидум.       Эвелин на мгновение замолчала.       — Простого варианта не существовало. К сожалению, не существует и сейчас. Поначалу эту ношу предстояло нести мне — ношу эксперимента Джозефа. Он готовил его задолго до того, как Кроуфорд пришел к нему, задолго до того, как узнал о тебе и понял, что ты жив. Он готовил его с того момента, как встретил Элиэну в статусе царствующей императрицы Калидума. Элиэна понимала, что потеря власти над Неопалимыми была вопросом времени. Поэтому она обратилась к Джозефу, который к тому моменту создал Метрополийский Эмиссариат. Они договорились: Джозеф не будет мешать работе элавиров, исполняющих приказы Элиэны, а она не будет препятствовать развитию эмиссарства, ведь именно в нем видела ответ на вопрос, как обуздать Неопалимых, — создать оружие и армию, способную их истреблять. Так получилось, что в ряды этой армии затесался и ты, Аллан. За это я тебе, признаться, благодарна. Потому что эксперимент, который Джозеф когда-то начал и который вы так любите обсуждать в Метрополе, завершишь ты, а не я. И это будет справедливо. Именно этим ты искупишь свою вину передо мной, перед Джозефом, перед Элиэной и перед всем Калидумом.       — И что я должен сделать? Чтобы завершить эксперимент.       Эвелин не спешила отвечать. Она смотрела Аллану в глаза, и он видел, как она взвешивает все за и против, прежде чем озвучить то, к чему его вели с того мгновения, как он увидел Элиэну на алтаре в Калидуме, спустился в темницу к Элизабет Тремэйн и понял, каким было ее последнее желание после того, как безумие отступило и она пришла в себя. Все объяснения, все воспоминания, вся правда о Сегин, Джозефе, Эвелин и самом Калидуме сходились к этому ответу, и оттого короткая пауза перед ним показалась Аллану тяжелее любого признания.       — Тебе нужно будет убить Элиэну.