Оазис в твоих руках.

Чонгук проснулся от странного ощущения — что-то тёплое и тяжёлое лежало у него на плече. Он приоткрыл глаза, моргнул, пытаясь стряхнуть остатки сна, и увидел Тэхёна. Тот спал, прижавшись к нему всем телом, лицо уткнувшись в шею Чонгука, как будто искал защиты даже во сне. Его кожа была горячей на ощупь, щёки раскраснелись, а дыхание казалось слишком частым. Чонгук нахмурился, но тут же отогнал тревожные мысли. "Перегрелся, — подумал он, стараясь сохранить холодный рассудок. — Всего лишь перегрелся под двумя одеялами. Не накручивай себя, Чон. Всё в порядке." Он осторожно приподнялся, освобождая плечо, и Тэхён недовольно хмыкнул во сне, но не проснулся. Чонгук на секунду задержал взгляд на его лице — губы слегка приоткрыты, ресницы дрожат, лоб покрыт испариной. "Просто жарко", — снова мысленно отрезал он себе и, не желая дальше раздумывать, встал с кровати. Оделся быстро — белые одежды с золотыми драконами, его знак, его защита, его маска. Последний взгляд на спящего Тэхёна — и он вышел, закрыв за собой дверь с лёгким щелчком.

***

Тэхён проснулся ближе к одиннадцати, что было для него немыслимо поздно. Он никогда не позволял себе так долго спать — всегда вставал с рассветом, всегда был первым, всегда готовым. Но сегодня... сегодня всё было иначе. Голова раскалывалась, будто по ней били молотом. Кожа горела, как в огне, а губы потрескались от сухости. Он приподнялся, и комната тут же поплыла перед глазами. "Температура", — мелькнуло в голове, но он тут же отогнал эту мыслу. Нет. Не может быть. Он не болеет. Он не имеет права болеть. Голос в голове, тот самый, что всегда шептал ему "будь идеальным", теперь кричал: "Ты должен быть лучше. Должен танцевать так, чтобы все ахнули. Должен доказать, что достоин." И Тэхён подчинился. Он встал, хотя ноги дрожали. Оделся, хотя пальцы не слушались. Вышел в зал, хотя каждый шаг отзывался болью во всём теле. И начал репетировать. Первый час — движения были резкими, угловатыми, не такими плавными, как обычно. Второй час — пот заливал глаза, дыхание сбивалось, но он не останавливался. Третий час — мир вокруг начал расплываться, ноги подкашивались, но голос в голове не умолкал: "Ещё. Ещё. Ты должен быть идеальным." И тогда Тэхён упал. Резко, без предупреждения, как подкошенный. Пол ударил его по лицу, но он даже не почувствовал боли — только нарастающую темноту. Слуги, стоявшие у дверей, бросились к нему с криками. "Молодой господин! Что случилось?!" Но Тэхён уже не слышал. Его кожа горела под их пальцами, дыхание стало поверхностным, а губы шептали что-то несвязное — одно слово, одно имя, которое он даже сам не осознавал: "Чонгук..." Слуги не знали, что делать. Они обмахивали Тэхёна веерами, пытались напоить водой, но он не приходил в себя. — Нужно позвать лекаря, — прошептал один. — Нет, сначала доложить Повелителю, — возразил другой. И тогда самый старший из них, седой слуга, прослуживший во дворце тридцать лет, резко встал. Бегите за Чонгуком, — приказал он. — Бегите, пока не поздно. И они побежали. Потому что видели — видели, как Тэхён сжимает в кулаке край одежды, ту самую, с золотыми драконами, которая принадлежала Повелителю. Видели, как его губы шепчут это имя. И понимали — только один человек сейчас сможет помочь. Тот, кто уже однажды сломал все правила ради этого омеги. Тот, чьё имя Тэхён звал даже в беспамятстве. Чонгук.

***

То же утро от лица Чонгука.

Утро Чонгука началось с тревоги, которая тихо скреблась где-то под рёбрами, не давая сосредоточиться. Он отправил слугу проверить, проснулся ли Тэхён, ещё до первого завтрака. — Нет, повелитель, — ответили ему. — Молодой господин всё ещё спит. Чонгук кивнул, сделав вид, что это неважно. Но уже через час снова спросил: — Проснулся? — Нет, повелитель. К третьему часу его пальцы начали барабанить по столу. К четвёртому — сжимать кубок так, что тонкое стекло треснуло. — Он что, мёртвым сном спит? — проворчал он, но слуги только ниже склонили головы. Когда пришло время идти на совет, Чонгук в последний раз оглянулся на дверь своих покоев. Что-то внутри него кричало, что нужно вернуться, проверить, убедиться... Но он лишь резко развернулся и ушёл. Совет длился уже несколько часов, когда дверь зала распахнулась с таким грохотом, что несколько советников вскочили с мест. Ворвались слуги — запыхавшиеся, бледные, с глазами, полными ужаса. — Повелитель... — один из них попытался заговорить, но язык заплетался. Чонгук медленно поднялся с трона. — Говорите. — Мы... то есть... — слуга захлебнулся собственным дыханием. — Говорите! — голос Чонгука прогремел, как гром, заставив всех вздрогнуть. Слуги в один миг рухнули на колени, прижимаясь лбами к полу. — Не вели казнить, Повелитель! Мы сразу к вам пошли, как узнали! В груди у Чонгука что-то ёкнуло — холодное, страшное. — Узнали что? — его собственный голос прозвучал чужим. Старший из слуг поднял дрожащее лицо: — Молодой господин... он упал в зале. Без сознания. Горит, как в огне... Он не успел договорить. Чонгук уже мчался по коридорам, сметая всё на своём пути. Его плащ вздымался за ним, как крылья разъярённого дракона, а сердце бешено колотилось в такт шагам: "Жив. Должен быть жив". Когда он ворвался в зал, где, по словам слуг, упал Тэхён, там никого не было кроме нескольких слуг. — Где он?! — его рёв был скорее звериным, чем человеческим. — В покоях, повелитель! Лекарь уже... Чонгук не стал слушать дальше. Он снова бежал. Покои встретили его тишиной. В воздухе витал горьковатый запах трав — лекарь уже закончил своё дело и теперь отходил от кровати. Вокруг столпились слуги, но они тут же расступились, увидев повелителя. И тогда Чонгук увидел его. Тэхён лежал бледный, почти прозрачный, как фарфоровая кукла. Губы потрескались, веки подрагивали, но не открывались. И всё же... — Чон...гук... — его имя, едва слышный шёпот, сорвался с этих губ. Даже без сознания Тэхён звал его. Лекарь осторожно подошёл: — Ничего страшного, повелитель. Высокая температура, обезвоживание, усталость. Отдых и... Чонгук не слушал. Он не мог слушать. Его взгляд был прикован к Тэхёну, к этой хрупкой фигуре, которая вдруг казалась такой маленькой в огромной кровати. Когда лекарь и слуги вышли, в комнате стало тихо. Слишком тихо. И тогда Чонгук — Повелитель, которого боялась сама смерть, человек, никогда не опускавший головы — упал на колени у кровати. — Я здесь, — сказал Чонгук, хотя знал, что тот не слышит. — Я никуда не уйду. Его пальцы вцепились в покрывало, зубы сжались так, что заболела челюсть. — Дурак, — прошептал он, глядя на бледное лицо Тэхёна. — Самый настоящий глупец.. Но в голосе не было злости. Было что-то другое. Что-то сломавшееся. Что-то, что заставило его, не поднимаясь с колен, осторожно взять горячую руку Тэхёна в свои ладони и прижать её ко лбу. Как молитву. Как покаяние. Как единственную нить, связывающую его с этим миром.

***

Чонгук отменил всё. Советы, переговоры, даже срочные донесения с границ — всё это перестало существовать в тот момент, когда он упал на колени у кровати Тэхёна. Слуги разбежались с испуганными лицами, разнося по дворцу весть: Повелитель не принимает, Повелитель занят, Повелитель... Повелитель сидел у постели больного, сменив золотые одежды на простой тёмный халат, и неотрывно следил за каждым вздохом, каждым движением ресниц, каждым стоном, вырывающимся из пересохших губ. Он сам смачивал ткань в тазу с ледяной водой, отжимал и осторожно протирал горячий лоб, шею, запястья. Вода быстро нагревалась — так быстро, будто внутри Тэхёна действительно горел огонь. Чонгук менял её снова и снова, не позволяя слугам даже приблизиться. — Дурак, — шептал он, проводя мокрой тряпицей по лихорадочно розовым щекам. — Совершенный, безнадёжный дурак. Но руки его при этом были нежны, как никогда. Когда Тэхён начинал метаться, бормоча что-то несвязное сквозь сон, Чонгук наклонялся ближе, пытаясь разобрать слова. — ...не уходи... — выдыхал Тэхён, и Чонгук отвечал, забыв о гордости: — Я здесь. — ...холодно... — Вот, — он накидывал ещё одно одеяло. — Лучше? — ...танцую... я могу... — Знаю, — голос Чонгука звучал хрипло. — Лучше всех. И тогда, не выдержав, он задавал свои вопросы, тихо, словно боясь спугнуть: — Почему ты пошёл репетировать? — Кого ты боишься разочаровать? — Почему... — он замолчал, потом выдохнул почти беззвучно: — ...почему не позвал меня? Но ответов не было. Только тихие стоны, только беспокойные движения под одеялом. Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как что-то сжимается у него в груди. — Ты невозможен, — прошептал он, не думая, что его кто-то услышит. — Но сделал так, что я теперь ищу тебя. Везде. Даже во сне. И тогда — будто в ответ — Тэхён открыл глаза. Не резко, не сразу, а медленно, словно пробираясь сквозь пелену болезни. Его взгляд был мутным, неосознанным, но он упёрся прямо в Чонгука. Чонгук замер. Потом бросился к кувшину с водой, к тарелке с лёгкой едой, к подушкам — делая всё, чтобы не встречаться с этим взглядом. — Пей, — он поднёс чашу к губам Тэхёна, рука дрожала так, что вода колыхалась. — Маленькими глотками. Тэхён послушался, но глаза не отводил. — Ты... — голос его был хриплым, едва слышным. — Молчи, — Чонгук поправил подушку, избегая прикосновений. — Лекарь сказал отдыхать. Тэхён закрыл глаза снова — не от слабости, а потому что вдруг понял: что-то изменилось. Что-то важное. Что-то, что он, возможно, пропустил, пока спал. А Чонгук продолжал суетиться, поправлять, заботиться — как будто если он остановится хоть на секунду, то ему придётся объяснить. Объяснить эти слова, сказанные в тишине. Объяснить, почему повелитель империи целый день просидел на коленях у постели больного наложника любимца. Объяснить, почему его руки дрожат теперь не от гнева, а от чего-то другого. Чего-то безымянного. Чего-то страшного. Чего-то, что, однажды пробудившись, уже не даст уснуть снова.