Оазис в твоих руках.

За следующие четыре месяца знойный Египет успел превратиться для Тэхёна из чужой земли в дом, где каждый камень, каждый шепот пальмовых листьев стал родным. Днища, пропитанные медовым светом закатов, растягивались в бесконечную череду моментов, когда два сердца учились биться в унисон без лишних слов. Чонгук, всегда такой сдержанный, начал позволять себе крохотные слабости: его пальцы задерживались на запястье Тэхёна, когда тот подавал ему чашу с охлаждённым вином; его взгляд, прежде не выдававший ни единой эмоции, теперь смягчался, едва омега входил в покои. А Тэхён, когда-то робкий и неуверенный, теперь смело вплетал цветы жасмина в чернильный набор правителя, зная, что Чонгук лишь приподнимет бровь, но никогда не выбросит их. Их дни были наполнены тихими ритуалами. Утро начиналось с того, что Тэхён приносил альфе чай, заваренный особым образом — с каплей мёда и лепестками гибискуса, а Чонгук, делая вид, что не замечает дрожи в руках омеги, брал чашку так, чтобы их пальцы ненароком соприкоснулись. Днём, когда солнце достигало зенита и воздух дрожал от жары, они укрывались в прохладе внутреннего сада, где Тэхён читал вслух, а Чонгук, откинувшись на подушки, слушал, закрыв глаза, но ни на секунду не теряя осознания присутствия другого. Но самыми важными стали ночи. Первое время Тэхён снова спал на отдельном ложе, но однажды, после особенно душного вечера, когда даже мраморные стены дворца не спасали от удушья, он проснулся от кошмара и, не раздумывая, подошёл к кровати Чонгука. Тот, не проронив ни слова, лишь приподнял край покрывала, дав понять, что место рядом с ним — всегда его. С тех пор они делили одно ложе, и хотя Чонгук никогда не обнимал его первым, Тэхён научился понимать: если альфа поворачивается к нему спиной — значит, хочет, чтобы тот прижался к нему сзади; если же лежит на спине, слегка разведя руки — это молчаливое приглашение устроиться у него на груди. Их близость росла, как виноградные лозы, оплетая каждый день новыми невидимыми нитями. Чонгук начал доверять Тэхёну то, чего не доверял никому: свои мысли о правлении, свои усталость, даже редкие моменты гнева, которые омега научился гасить одним лишь прикосновением. А Тэхён, в свою очередь, перестал бояться просить. Если ему было холодно — он брал плащ Чонгука без спроса; если тоскливо — приходил в тронный зал и садился у его ног, зная, что даже если альфа не посмотрит на него, его рука всё равно опустится ему на голову, как бы говоря: "Я здесь". Любовь пришла к ним тихо, без признаний и клятв. Однажды Чонгук, вернувшись с охоты, обнаружил Тэхёна спящим в его кресле, с книгой на коленях и полуоткрытым ртом. И вместо того, чтобы разбудить его, он просто сел рядом и смотрел, как солнечные блики играют на его ресницах, пока не осознал, что готов отдать половину своих земель за то, чтобы это зрелище повторялось каждое утро. А Тэхён понял это в тот день, когда Чонгук, уезжая на переговоры, впервые за всё время обернулся перед тем, как сесть на коня, и поймал его взгляд в толпе провожающих. Ни слова не было сказано, но в этом мгновении омега почувствовал: альфа ищет именно его. Их чувства оставались невысказанными, но от этого они становились только крепче.

***

Тэхён гулял среди пальм и цветущих лотосов, вдыхая пряный воздух, пропитанный ароматом жасмина. Здесь, в восточном крыле дворца, было его любимое место — тихое, уединённое, где он мог думать о чём угодно: о том, как изменилась его жизнь, о том, что Чонгук вчера опять просидел до рассвета над картами, о том, как странно — раньше он боялся каждого шороха, а теперь чувствовал себя здесь как дома. Он даже не заметил, как к нему подбежали двое слуг — знакомых, тех самых, что обычно подавали утренний чай. Их лица были бледны, а голоса дрожали: — Господин, вам нужно немедленно уйти! Повелитель приказал спрятать вас в безопасном месте! Тэхён нахмурился. Чонгук никогда не отдавал приказов через слуг — если что-то было важно, он говорил лично. И тогда в памяти всплыли слова, сказанные альфой неделю назад: "Даже если мои слуги, которых ты знаешь в лицо, подойдут к тебе с просьбой следовать за ними — сначала иди ко мне. Всегда." Сердце Тэхёна заколотилось. Что-то было не так. — Хорошо, — он сделал вид, что соглашается, — но я забыл своё зеркальце. Оно мне дорого. Сейчас схожу за ним и вернусь. Слуги переглянулись, но кивнули. Тэхён развернулся и пошёл к выходу из сада — спокойно, не спеша. Но как только скрылся из виду, сорвался в бег. Он мчался по коридорам, сердце стучало так громко, что, казалось, его слышно даже через стены. Что-то случилось. Что-то плохое. Когда он ворвался в зал совета, все обернулись. Чонгук сидел на троне, живой, невредимый, но его глаза, встретившись с Тэхёном, расширились от ужаса. — Ты... почему ты здесь? — его голос звучал хрипло, почти чужим. Тэхён, задыхаясь, шагнул вперёд: — Ко мне... прибежали слуги... сказали, что ты приказал... Чонгук вскочил. В следующее мгновение Тэхён почувствовал, как его резко дёрнули назад — альфа закрыл его собой, а по залу прокатился гул. — Это ловушка, — прошипел Чонгук, не сводя глаз с дверей. — Их послали, чтобы выманить тебя. Тэхён похолодел. — Кто? Но ответа не последовало. Вместо этого Чонгук обернулся, схватил его за плечи и прижал лоб ко лбу — так сильно, что аж заболело. — Ты молодец, — прошептал он. — Ты вспомнил. И в этом моменте, среди хаоса и опасности, Тэхён вдруг понял: он не просто доверяет этому человеку. Он любит его. А Чонгук, кажется, знал это уже давно.

***

Утро началось как обычно: золотистый свет, пробивающийся сквозь полупрозрачные занавеси, терпкий аромат кофе, который слуги уже поставили у низкого столика, и тихий, привычный ритм дворцовой жизни. Тэхён проснулся раньше Чонгука — альфа поздно вернулся с ночного совета и теперь спал, слегка нахмурившись, как будто даже во сне обдумывая что-то важное. Омега осторожно приподнялся на локте, на мгновение задержав взгляд на его чертах — резких, властных, но таких родных уже. «Я успею дойти до зала раньше него и подготовить завтрак сам», — подумал Тэхён, тихо скользнув с ложа. Он накинул легкий халат, небрежно подвязав его на талии, и вышел, стараясь не скрипеть дверью. Коридоры дворца в это время суток были почти пустынны — лишь редкие слуги спешили по своим делам, почтительно склоняя головы при его появлении. Тэхён уже привык к этому, к тому, как его теперь воспринимали другие — не как пленника, не как наложника, а как… Как на кого? Кто он для них? Любимец? Нет, это для Чонгука. Он не успел закончить мысль. На повороте узкой лестницы, ведущей в главный зал, из тени внезапно выступили две фигуры. Те самые слуги. Те самые, что вчера пытались увести его из сада. Ледяной укол страха пронзил грудь, но было уже поздно. Один из них, высокий, с жилистыми руками, в одно движение прижал его к стене, ладонь с силой накрыла рот, заглушив любой звук. Второй, поменьше, но с хищными глазами, схватил за запястья, скручивая их за спину. — Не дергайся, — прошипел первый, и его дыхание пахло чесноком и чем-то металлическим. — Иначе умрёшь либо ты, либо он. Выбирай. Тэхён рванулся, пытаясь вырваться, но пальцы впились в его кожу, оставляя синяки. Он уперся ногой в ступеньку, пытаясь оттолкнуться, но второй слуга резко дернул его назад, и Тэхён почувствовал, как что-то холодное и острое прижалось к его горлу. — Еще раз — и твой повелитель найдет тебя с перерезанным горлом, — голос звучал спокойно, почти буднично. Тэхён замер. Чонгук. Они угрожали ему. И в этот момент он понял, что не сможет рисковать. Не его жизнью — его он уже не боялся. Но его. Но когда они начали тащить его вниз, в полутемный коридор, ведущий к служебным выходам, что-то внутри Тэхёна взбунтовалось. Нет. Не сейчас. Не после всего. Он резко выгнулся, ударив затылком в подбородок державшего его слуги. Тот ахнул, ослабив хватку, и Тэхён рванулся вперед — Острая, жгучая боль. Сначала он даже не понял, что произошло. Просто внезапная тяжесть в боку, странное тепло, растекающееся по животу. Потом — влага, липкая, темная, проступающая сквозь тонкую ткань халата. Тот, что шел рядом, вонзил в него кинжал. Не резко, не с размаху — а словно нехотя, с почти сожалетельным вздохом. Лезвие вошло чуть выше бедра, под углом, глубоко, почти до рукояти. Тэхён почувствовал, как сталь скользнула между ребер, разрывая плоть, и странно — сначала было не больно. Просто горячо. Потом боль накрыла, волной, заставив согнуться. Он схватился за рану, пальцы скользнули по крови, а слуги уже тащили его дальше, торопливо, зло шепча: — Сам виноват… Тэхён попытался крикнуть, но из горла вырвался только хрип. Глаза застилала пелена, но он видел — в конце коридора мелькнула чья-то тень. Чонгук… И тогда он собрал последние силы и рванулся снова. На этот раз — чтобы упасть. Чтобы не дать им утащить себя в темноту. Чтобы его нашли. Нашли живым.

***

То же утро от лица Чонгука.

Чонгук проснулся от странного ощущения пустоты. Рука, привыкшая за последние месяцы нащупывать тёплое тело рядом, схватила лишь смятые простыни. Он приподнялся на локте, морщась от резкого утреннего света – Тэхён никогда не вставал раньше него. Омега любил поспать, мог ворчать сквозь сон, если его тревожили до полудня, а уж тем более не покидал постель так тихо, будто и не ложился вовсе. Чонгук нахмурился, сбрасывая с себя остатки сна. Возможно, Тэхён просто отлучился ненадолго – но тогда почему не разбудил? Они же договорились всегда... Нет, это не похоже на него. Он оделся быстро, почти механически. В голове стучало тревожное предчувствие, и чем ближе он подходил к главному залу, тем сильнее сжималось что-то в груди. Дворец был тих, слишком тих – даже птицы во внутреннем саду не щебетали, будто затаились. И тогда он услышал. Приглушённый стон. Едва уловимый, перекрытый шумом шагов, но – знакомый. Чонгук замер, сердце вдруг ударившись о рёбра так, что перехватило дыхание. И в следующий миг он уже бежал. Мраморные ступени, ведущие вниз, были скользкими от росы, но он не сбавлял скорости, даже когда впереди мелькнула тень – двое слуг, что-то тащивших между собой... Нет. Тэхён. Его Тэхён, бледный, как смерть, в халате, пропитанном алым. Кинжал, торчащий из бока, будто насмешка – рукоять чёрная, с резным узором, явно не из дворцовой оружейной. И самое страшное – его глаза. Широко открытые, полные не боли, а ужаса – не за себя, нет, Чонгук знал этот взгляд. Тэхён боялся за него. Омега пошатнулся, губы дрогнули, будто он пытался что-то сказать, но вместо слов на них выступила алая пена. И тогда Чонгук взорвался. — Стража! – его рёв потряс своды, эхом раскатившись по коридорам. – Лекарей! Немедленно! Он не помнил, как оказался рядом, как вырвал Тэхёна из рук тех, кто осмелился его тронуть. Тело омеги было слишком лёгким, будто жизнь уже наполовину покинула его. — Держись, – прошипел Чонгук, прижимая его к себе, чувствуя, как кровь просачивается сквозь ткань его собственной одежды. – Ты не посмеешь оставлять меня одного. Тэхён слабо дёрнулся в его руках, пальцы судорожно вцепились в рукав – и тут же разжались. Глаза закатились, веки дрогнули... — Нет! – Чонгук встряхнул его, не давая отключиться. – Смотри на меня! Ты слышишь?! Но тело в его руках стало безвольным, голова запрокинулась. Кто-то кричал, что лекари уже бегут, кто-то метался вокруг, но Чонгук больше не видел ничего, кроме бледного лица и этой проклятой раны. Он убил бы. Убил бы каждого, кто посмел... Но сначала – он должен был жить. — Если ты умрёшь, – прошептал он, прижимая окровавленные пальцы Тэхёна к своему лбу, – я сожгу весь этот мир.

***

Лекари ворвались в покои, сбиваясь с ног. Их руки уже были запачканы травами и мазями, а глаза — острыми от понимания серьёзности ситуации. Первый, седобородый, с морщинами, словно вырезанными годами практики, сразу бросился к Тэхёну, которого осторожно уложили на стол, застеленный чистыми, но уже быстро алеющими простынями. — Кинжал ещё внутри... — прошептал второй лекарь, молодой, но с твёрдыми руками. Рана зияла тёмно-алым пятном, края её были рваными, неровными — удар пришёлся под углом, задев что-то важное внутри. Лезвие вошло чуть выше бедра, ближе к боку, и даже малейшее движение кинжала вызывало новый прилив крови. — Держите его! Слуги бросились фиксировать Тэхёна, хотя тот и без того был без сознания. Его тело, обычно такое тёплое, теперь казалось мраморно-холодным, только прерывистое дыхание выдавало, что жизнь ещё теплится. Чонгук стоял в стороне, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Он должен был что-то делать. Но что? Он не знал, как вынимать лезвие, не усугубив рану. Он мог только смотреть. Седобородый лекарь взял кинжал за рукоять, крепко сжал. — Раз, два... Лезвие вышло с мокрым, отвратительным звуком. И тут же — фонтан. Алая, почти чёрная в тусклом свете ламп, кровь хлынула из раны, заливая простыни, капая на пол. — Давите! Молодой лекарь тут же прижал свёрнутое полотенце к ране, но ткань пропиталась за секунды. Слуги бросились менять её, принося новые, но они тут же становились алыми, тяжёлыми от влаги. — Где мои травы?! Кто-то подал склянку с густой, тёмной жидкостью. Лекарь вылил её прямо в рану, и Тэхён, даже без сознания, застонал — тихо, хрипло, как будто из самых глубин. Чонгук шагнул вперёд, но его остановил взгляд старого лекаря. — Не мешайте. И он послушался. Впервые в жизни — послушался кого-то кроме Тэхёна. Он мог только смотреть, как руки лекарей работают быстро, уверенно, зашивая, перевязывая, останавливая. Как кровь наконец замедляется, превращаясь в тёмные потёки, а не бьющую струю. Как Тэхён всё ещё дышит. — Жив... — прошептал молодой лекарь, вытирая лоб. Чонгук не почувствовал облегчения. Только ледяную ярость. Потому что теперь он знал — кто-то должен заплатить.

***

Как только лекари закончили, отступив от стола с окровавленными руками и усталыми лицами, Чонгук уже был рядом. Он не ждал разрешения, не спрашивал — просто шагнул вперёд и осторожно, так осторожно, поднял Тэхёна на руки. Тело омеги казалось почти невесомым, хрупким, будто стеклянным. Чонгук прижал его к груди, чувствуя, как слабое дыхание Тэхёна касается его шеи — тёплое, прерывистое, но живое. Он нёс его медленно, стараясь не трясти, не допустить ни одного лишнего движения. Каждый шаг был продуман, каждое касание — бережным, словно малейшая неосторожность могла рассыпать то, что едва удалось сохранить. Он прошёл мимо слуг, мимо лекарей, мимо всех, кто ещё суетился вокруг. Его не интересовали вопросы, доклады, объяснения — сейчас важно было только одно. Чистая комната. Тихая, без запаха крови и лекарств. Здесь пахло лишь слегка нагретым на солнце полотном и едва уловимым ароматом жасмина — Тэхён любил, когда в покоях стояли свежие цветы. Чонгук уложил его на кровать, поправил подушки, убедился, что одеяло не давит на свежие повязки. Потом сел рядом, не отрывая взгляда от бледного лица. Пять минут. Тэхён дышит. Ещё пять. Грудь слабо поднимается. Чонгук не отвлекался, не моргал, будто боялся, что в момент его невнимательности дыхание прервётся. Он прислушивался к каждому звуку, к каждому движению, ловил малейшие признаки жизни. — Ты выживешь... — прошептал он, касаясь тыльной стороной ладони холодного лба Тэхёна. — Ты должен. И в этой тишине, где даже время замедлилось, Чонгук оставался на страже — единственный страж, который не позволит тьме забрать то, что принадлежит ему. И впервые за всю жизнь – молился.