Оазис в твоих руках.

Первую ночь Чонгук провёл, не смыкая глаз, прикованный к постели Тэхёна словно цепями. Каждый слабый вздох омеги отзывался в его груди ледяным эхом – он ловил эти звуки, как утопающий хватается за соломинку. Рука так и не разжала хватку вокруг тонкого запястья Тэхёна, будто через этот контакт он мог передать ему часть своей собственной жизненной силы. К утру его глаза воспалились от бессонницы, но сознание оставалось острым, как тот самый кинжал, что сейчас лежал завернутым в окровавленную ткань у него за поясом. Когда за окнами посветлело, а дыхание Тэхёна стало чуть ровнее, Чонгук наконец поднялся. Каждое движение давалось с трудом – тело одеревенело от долгого сидения в одной позе. Он провёл ладонью по лицу, стирая с него маску усталости, и вышел в коридор, где уже выстроилась стража. — Никого не впускать. Даже лекарей. — Голос звучал хрипло, но в нём не осталось и тени сомнения. — Если он проснётся – сразу за мной. Солдаты склонили головы в молчаливом понимании. Они знали — сегодня их повелитель пойдёт туда, куда не ступала нога даже самых доверенных советников. Туда, где воздух пропитан страхом и болью. В Северное крыло. Длинный коридор, ведущий туда, был пустынным и холодным, будто сама атмосфера дворца отторгала это место. Стены здесь не украшали фрески и драгоценные ткани – только голый камень, потемневший от времени и чего-то ещё, что не хотелось называть. Чонгук шёл медленно, его шаги гулко отдавались под сводами, а за спиной, словно тень, следовали двое стражников с факелами. Огонь колебался, отбрасывая на стены пугающие очертания, но Чонгук не обращал на это внимания. Его мысли были там, в глубине этого крыла, где уже ждали гости. Дверь в последнюю камеру открылась со скрипом, и в нос ударил знакомый запах — железо, пот и страх. Те двое, что ещё вчера были слугами, теперь сидели прикованные к стене. Их одежда превратилась в лохмотья, лица покрылись синяками, но глаза... Ах, эти глаза. В них ещё теплилась надежда. Чонгук позволил себе улыбнуться. — Вы знаете, зачем вы здесь, — его голос звучал почти ласково, будто он обращался к старым друзьям. Один из пленников дёрнулся, заскрипев цепями. — М-мы всего лишь выполняли приказ! — Приказ? — Чонгук медленно достал из-за пояса тот самый кинжал, аккуратно развернул окровавленную ткань. Лезвие блеснуло в свете факелов. — Чей? Тишина. Он не спешил. Шаг вперёд. — Видите ли, — Чонгук провёл кончиком кинжала по ладони, оставляя тонкую красную линию, — у меня сегодня много времени. И очень мало терпения. Факелы потрескивали. Где-то капнула вода. А потом началось по-настоящему.

***

Тем временем в покоях...

Тэхён застонал во сне, его пальцы судорожно сжали простыню. Где-то на грани сознания ему чудились голоса — крики, мольбы, что-то ещё... Но потом он снова проваливался в темноту, а за дверью, неподвижные как статуи, стояли стражи. И ждали. Ждали, когда их повелитель насытится местью.

***

Чонгук медленно провел пальцами по рукояти кинжала, ощущая шероховатости резного узора. В камере стояла тягостная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием двух пленных. Их спины, иссеченные плетью, покрывались багровыми полосами, каждая из которых медленно сочилась кровью. — Последний раз спрашиваю по-хорошему, — голос Чонгука звучал спокойно, почти дружелюбно, но в его глазах читалось нечто куда более опасное, чем крик. — Кто приказал вам убить Тэхёна? Один из пленников, тот, что покрепче, сжал зубы и плюнул на пол: — Мы не предадим своего господина! Второй, помоложе, нервно заерзал, цепляясь взглядом за лицо Чонгука, будто ища в нем хоть каплю милосердия. — Ты даже не понимаешь, с кем связался, — прошипел первый, бросая на напарника взгляд, полный презрения. Чонгук лишь слегка наклонил голову, словно рассматривал любопытных зверьков. — Очень трогательная преданность, — он сделал шаг вперед, кинжал в его руке сверкнул в тусклом свете факелов. — Но совершенно бесполезная. Стражи у стен напряглись, ожидая команды. Один из них, коренастый мужчина с шрамом через бровь, нетерпеливо переступил с ноги на ногу: — Повелитель, может, мы их уже убьём? А то их треп уже надоел. Чонгук не ответил. Лишь поднял ладонь вверх — пока рано. Потом медленно подошел к тому, что был поупрямее. Присел на корточки, чтобы оказаться с ним на одном уровне. — Ты храбрый, — сказал он почти с уважением. — Но глупый. И в следующее мгновение лезвие кинжала уже прижалось к горлу пленника. Холод металла заставил того резко вдохнуть, глаза расширились от паники. — Имя, — потребовал Чонгук, не повышая голоса. Тишина. Лезвие слегка надавило. — Гу Рён! — выдохнул второй пленник, не выдержав напряжения. — Это Гу Рён приказал! Первый тут же обернулся к нему с яростью: — Ты что творишь, подлец?! Но Чонгук уже отстранился, удовлетворенно кивнув. — Ну вот, а говорил — не предадите. Он отошел на пару шагов, задумчиво вращая кинжал в пальцах. — Следующий вопрос. Зачем? Молчание. Первый пленник сжал зубы, второй опустил голову. Чонгук вздохнул. — Жаль. И вдруг его лицо изменилось. Спокойствие не исчезло — оно стало ледяным. Глаза, еще секунду назад казавшиеся просто усталыми, теперь смотрели на них с безразличием хищника, который уже принял решение. — Убейте их. Тон был ровным, будто он просто попросил подать чай. Стражи тут же шагнули вперед, но Чонгук поднял руку, останавливая их. — Не здесь. Он повернулся к выходу, его плащ развелся за ним, как крылья. — Выведите их во двор. Пусть остальные посмотрят. И добавил уже почти шепотом, но так, чтобы все услышали: — И пусть Гу Рён знает — его очередь скоро подойдет. С этими словами он вышел, не оглядываясь. А за его спиной уже раздавались первые крики. Но Чонгук их не слышал. Он уже думал о Тэхёне.

***

Перед тем как вернуться к делам, Чонгук зашёл в покои Тэхёна. Дверь открылась беззвучно, пропуская его в полумрак комнаты, где лишь слабый свет масляных ламп отбрасывал дрожащие тени на стены. Воздух здесь был тяжёлым от запахов лечебных трав и слабого, едва уловимого металлического оттенка крови — напоминания о том, что произошло. Тэхён лежал неподвижно, его обычно выразительное лицо теперь казалось восковым от бледности. Губы, обычно такие мягкие и тёплые, были слегка приоткрыты, дыхание поверхностное, но ровное. Чонгук остановился у кровати, наблюдая, как слабый свет играет на его ресницах. Он протянул руку, едва касаясь пальцами тёмных волос Тэхёна – так же, как делал это в первые дни, когда омега ещё робко сидел у его ног, не смея поднять глаз. Тогда это был жест собственника. Теперь... Теперь это было что-то другое. Чонгук задержал ладонь на мгновение дольше, затем медленно отстранился. — Живи, — прошептал он, обращаясь к спящему. И вышел так же тихо, как и вошёл.

***

Двор замка был освещён факелами, хотя до заката оставалось ещё несколько часов. В центре, на каменных плитах, уже стояли два столба, к которым привязали тех двоих. Их рубахи сняли, обнажив спины, покрытые кровавыми полосами от плети. Толпа слуг и стражников стояла полукругом, наблюдая в гробовой тишине. — Таков путь будет для каждого, кто посмеет предать своего Повелителя, — громко объявил старший из стражников. Его голос звучал чётко, разносясь эхом по двору. — Они вам урок. Первый удар меча был быстрым и точным – голова первого предателя покатилась по камням, оставляя за собой алый след. Второй, тот что помоложе, закричал, моля о пощаде, но его вопль оборвался так же резко. Чонгук наблюдал за этим из высокого окна в западной галерее. Его лицо не выражало ничего – ни удовлетворения, ни жалости. Он смотрел, как кровь растекается между плит, как стражи убирают тела, как слуги торопливо засыпают песком алые пятна. Урок был преподан. Но это было только начало.

***

В своём кабинете Чонгук развернул перед собой карту владений. Его пальцы скользнули к северо-восточным границам, где находились земли Гу Рёна. Старший брат. Тот, кто когда-то ушёл, не смирившись с волей отца. Тот, кто клялся, что однажды вернёт себе то, что, как он считал, принадлежало ему по праву. Чонгук улыбнулся – холодно, без тени веселья. — Ты ошибся, брат, — прошептал он, глядя на карту. — Ты не должен был трогать его. План созревал в его голове с пугающей чёткостью. Гу Рён хотел войны? Он её получит. Но не так, как ожидал. Чонгук позвонил в серебряный колокольчик, и в дверях тут же появился капитан стражи. — Приготовьтесь, — сказал Повелитель, не отрывая глаз от карты. — Мы едем на север. И в его голосе было обещание. Обещание мести.

***

Ночь тянулась бесконечно. Чонгук сидел в кресле у постели Тэхёна, его пальцы медленно сжимались и разжимались на рукояти кинжала — ритмично, как отсчёт времени. Он не спал, не мог позволить себе даже намёка на слабость. В голове роились мысли, каждая острее предыдущей. Что, если он не очнётся к утру? Оставить его без объяснений, без последнего слова? Мысль казалась невыносимой. Лампа догорала, её свет стал тусклым, дрожащим, отбрасывая неровные тени на стены. Чонгук смотрел на Тэхёна — на его бледные губы, на слабую дрожь век, на едва заметное движение грудной клетки под тонкой тканью одеяла. Он представлял, как тот проснётся, как его глаза, ещё мутные от боли, будут искать его в полумраке. И как он, Чонгук, уже будет далеко, на пути к месту, откуда не все возвращаются. Но судьба, казалось, решила немного сжалиться. В самый разгар ночи, когда даже стража за дверью начинала клевать носом, Тэхён пошевелился. Сначала это был лишь слабый вздох, едва уловимый. Потом — лёгкий стон, когда боль от раны, притуплённая зельями, напомнила о себе. Его пальцы судорожно сжали край одеяла, веки дрогнули, и, наконец, глаза открылись. Они были мутными, невидящими, полными смятения. Тэхён медленно моргнул, словно пытаясь понять, где он, что произошло. Потом его рука, слабая, дрожащая, потянулась к другой половине кровати — туда, где всегда лежал Чонгук. Но там было пусто. Тэхён замер, его брови слегка сдвинулись, губы приоткрылись — он хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Чонгук тут же наклонился вперёд, его тень упала на постель. — Я здесь, — прошептал он, и его голос, обычно такой твёрдый, звучал почти нежно. Тэхён резко повернул голову, его глаза расширились. Он попытался приподняться, но боль тут же ударила по телу, заставив сжаться. — Не двигайся, — Чонгук положил руку ему на плечо, осторожно удерживая на месте. — Рана ещё свежа. Тэхён хрипло вздохнул, его пальцы снова сжали простыню. Он смотрел на Чонгука, и в его взгляде читалось столько вопросов, столько страха и... чего-то ещё. Чонгук знал, что должен сказать. — Я уезжаю с рассветом, — произнёс он прямо, без предисловий. — Ты останешься здесь. Тэхён резко покачал головой, его губы дрогнули. — Нет... — это было больше похоже на стон, чем на слово. Чонгук сжал его плечо чуть сильнее. — Ты не в состоянии ехать. А я... — Он замолчал, подбирая слова. — Мне нужно закончить то, что начали они. Тэхён снова попытался сесть, его лицо исказилось от боли, но он упрямо тянулся к Чонгуку. — Не... уходи... Чонгук почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он наклонился ближе, его губы почти коснулись лба Тэхёна. — Я вернусь, — пообещал он, и в его голосе не было места сомнениям. — Но ты должен жить. Ради этого. Тэхён закрыл глаза, его пальцы наконец разжали простыню, слабо ухватившись за руку Чонгука. Они так и просидели до рассвета — один, цепляясь за жизнь, другой — за то, ради чего стоит жить. А за окном уже бледнело небо. Чонгук знал — пора. Но перед тем как уйти, он ещё раз коснулся губ Тэхёна — лёгко, как обещание. Обещание вернуться.

***

Чонгук не планировал засыпать. Он лишь прилёг на край широкой кровати, чтобы дать отдых уставшим за ночь глазам, оставив руку на запястье Тэхёна — так, чтобы чувствовать его пульс, слабый, но упрямо бьющийся под тонкой кожей. Сон накрыл его внезапно, как тёплая волна, но неглубокий, прозрачный — где-то на грани сознания он всё ещё слышал тихие звуки дворца, скрип факелов за окном, ровное дыхание Тэхёна. А Тэхён не спал. Он лежал неподвижно, боясь даже шелохнуться, чтобы не потревожить драгоценные минуты покоя, которые выпали Чонгуку. Его рана ныла тупой, размытой болью, но она казалась ничтожной по сравнению с тем, что сжимало его грудь изнутри. Он уходит. И может не вернуться. Тэхён медленно повернул голову, впитывая каждую деталь спящего альфы. Как тёмные ресницы отбрасывают тени на скулы, как губы, обычно такие напряжённые, сейчас слегка расслаблены. Как мощные плечи поднимаются в такт дыханию, а сильные руки, привыкшие держать меч и власть, сейчас безвольно лежат на одеяле. Он запоминал. Запоминал линию бровей, резко очерченный подбородок, едва заметный шрам на щеке — след давнего боя, о котором Чонгук как-то упомянул вскользь. Запоминал, как свет иссякающей лампы играет на его коже, превращая её в тёплый мёд, а тени подчеркивают каждую мышцу, каждую вену. Если он не вернётся... Мысль ударила, как нож под рёбра. Тэхён сжал зубы, чувствуя, как в горле поднимается ком. Он не боялся за себя. Чонгук научил его выживать — как выбить меч из рук противника, как определить яд по запаху вина, как перевязать рану, когда помощи ждать неоткуда. Он больше не был тем беспомощным омегой, которого привезли во дворец как подарок. Но как выжить без него? Как просыпаться в пустой постели? Как сидеть в тронном зале, зная, что за спиной нет того, чьё присутствие согревало лучше солнца? Тэхён закрыл глаза, мысленно взывая ко всем богам, которых знал. Пусть вернётся. Пусть будет цел. Возьмите всё что угодно — мою жизнь, моё здоровье, только не его. Его пальцы сами потянулись к Чонгуку, едва касаясь скулы. Кожа под подушечками пальцев была тёплой, чуть шероховатой от небритости. И в этот миг золотистые глаза распахнулись. Чонгук не дёрнулся, не схватил его за руку — он просто проснулся, мгновенно, как будто и не спал вовсе. Его взгляд был ясным, без тени сонливости. — Ты должен отдыхать, — прошептал он, но в голосе не было упрёка. Тэхён не отдернул руку. Он оставил её там, на лице Чонгука, чувствуя, как тот слегка наклоняется в его ладонь. — Вернись, — выдохнул он, и это прозвучало как заклинание, как молитва. Чонгук прикрыл глаза, на секунду прижавшись губами к его запястью, туда, где пульс бился часто-часто. — Я обещал. За окном посветлело. Рассвет пришёл. И с ним — время разлуки.

***

Рассветные лучи только начинали золотить мраморные ступени дворца, когда Чонгук поднялся с кровати. Он задержался на мгновение, глядя на Тэхёна – тот снова впал в тревожный полусон, его ресницы дрожали, словно он боролся с кошмарами даже в забытьи. Чонгук наклонился, коснувшись губами его лба. Горячий, чуть влажный от испарины. "Выживи" – этот беззвучный приказ застрял у него в горле. Он отошёл к окну, где уже ждали слуги с доспехами. Металл был холодным под пальцами, но Чонгук не моргнул, когда пластины защёлкнулись на его теле. Каждый кусок брони — обещание. Вернуться. В коридоре его ждал капитан стражи. — Он не должен оставаться один ни на минуту, – голос Чонгука звучал тише обычного, но от этого приказ казался ещё весомее. — Если ему понадобится встать — поддержите. Если захочет выйти в сад — пусть двое идут следом. Никаких лестниц, никаких резких движений. Стражи кивнули, но Чонгук поймал себя на мысли, что ни один приказ не успокоит его полностью. В голове роились образы — Тэхён, падающий на каменные плиты. Тэхён, слишком слабый, чтобы отбиться от тех, кто давно жаждал его смерти. "Я не могу взять его с собой" — эта мысль жгла сильнее любого кинжала. Он уже повернулся уходить, когда внезапная слабость заставила его схватиться за дверной косяк. "А если не вернусь?" Мысль ударила, как удар в солнечное сплетение. Чонгук резко выпрямился, отгоняя её — но она возвращалась снова и снова, навязчивая, как эхо. Он не верил в судьбу. Всю жизнь вырывал победы зубами, не оглядываясь на предсказания. Но сейчас... сейчас впервые за долгие годы почувствовал ледяное дыхание рока на своей шее. "Нет. Я вернусь. Я должен." Но руки сами развязали мешочек у пояса — там лежала печать правителя. Ён Сик ждал в библиотеке. Старый советник поднял глаза от свитков, когда Чонгук вошёл без стука. В его взгляде не было удивления — только глубокая, древняя печаль, словно он уже читал будущее в пожелтевших страницах. — Если я не вернусь... — Чонгук положил печать на стол между ними. Он не договорил. Не нужно было. Ён Сик медленно поднялся, его костлявые пальцы дрожали, когда он взял свиток с пустыми полями. — Он не готов, — прошептал старик. — Он сильнее, чем кажется, — Чонгук уже писал, буквы выходили угловатыми, как будто вырезанными мечом. — С первого дня. С первого часа. Никаких советов регентов, никаких отсрочек. Печать опустилась на воск с глухим стуком. — Почему? — Ён Сик не мог сдержать дрожь в голосе. — Есть другие... — Потому что он единственный, кто не жаждет власти, — Чонгук повернулся к двери, его тень на стене казалась огромной. — А значит — будет править по-настоящему. Он не добавил главного. "Потому что это единственный способ сохранить ему жизнь." Когда Чонгук вышел во двор, где ждал отряд, солнце уже поднялось выше крепостных стен. Он вдохнул запах нагретого камня, пыли и металла — запах своего города. "Я вернусь" — это было уже не обещание. Это была клятва. И он никогда не нарушал клятв. Даже если для этого придётся вырвать своё сердце из рук самой смерти.