#дом

      Женя ворочается, слышит шорох простыней, внутренне вздрагивает. Опять боится потревожить. Разбудить страшного зверя. Нянечку. Или Криз… Володю, которому не должен мешать. И быть обузой. Он ведь гость.       До слуха долетает шкворчание сковороды, буря унимается. Волнение отступает: Володя уже не спит. И даже занят делом. Женя поворачивается к той стороне кровати, что должна пахнуть им, пропитаться за несколько дней...       Немного, только если. Кажется, ночью Володя сворачивается самым маленьким в мире клубочком — меньше Кошьки — и ложится на самом краю.       Простыни смяты, Женя в смятении тоже. Они спят рядом, но еще очень и очень далеко друг от друга.       Может, Володя и подорвался с первыми лучами, лишь бы рядом не дышать? Женя думает, что привыкнет к этой тревожной мысли и в следующий раз уснет легче. И по утру проснется окончательно — не от страха потревожить чужой покой.       Покой им очень сейчас нужен. Обоим. И Женя отбрасывает с плеч трясущие его когтистые лапы, что тянут прочь из сладкого сна — отдохнул и хватит! не твое! говорят.       Вместо этого Женя вслушивается в ощущения в этом моменте, во все, что у него сейчас есть. Мягкая Володина футболка, свежее постельное, Кошька привычно греет его бок и мурлычет. Она даже и минуты не раздумывала — сразу приняла как родного. Все здесь, в чужой «дыре», говорит о том, что он дома. Пусть и временно.       Поэты и прочие творцы — страдальцы и скитальцы. Ему скоро нужно будет уйти, но пока ведь можно?.. На несколько мгновений задышать.       — Доброе утро. — У Володи там готовка в полном разгаре, но он все чувствует. Не поворачивается даже.       — Доброе, — так напряженно звучит собственный голос. Женя не знает, стоит ли улыбнуться. Насколько помятым он выглядит? Улыбка сделает его еще уродливее? Но ведь Володя даже не смотрит. — Доброе, — выдыхает он еще раз, уголки рта чуть дрожат.       — Голодный? — Вопрос звучит громче, потому что шум на плите усиливается.       — Да нет вроде, — голос заспанный, хриплый. Неприятный на слух, наверное.       Он спускает ноги на пол. И Володины штаны на нем — мягкие, простые. Постиранные, конечно, но все в них — про Володю. И немного про Женю. Как и футболка с дурацким принтом. Поэту ведь так идет благородный зеленый, стройный силуэт плаща и белоснежные брюки в облипку. А вот Жене отчего-то нравится в этом мягком. В комнате пропахшей смесью дешевых запахов с кухни.       Он осматривается. За спиной неоконченный ремонт, впереди простенький стол со стульями. Володя в белоснежной майке. При близком рассмотрении, наверное, найдется несколько портящих вид старых пятен, но отсюда — неважно. И Жене вспоминается его квартира, утро, ласковая улыбка, сладкие потягивания на постели — тогда рука не ныла — и запах чебуреков.       Время летит неумолимо. И жизнь перемалывает все нещадно, каждую маленькую надежду и хрупкую мечту. Бабочка начинает новую жизнь, бабочка летит над морем трав, а потом путается в сетях. Или ее хватают жестокие пальцы. Отпускают, но с такими крыльями не улетишь далеко — и вот уже пришпилена к стене.       Целая пропасть между этими воспоминаниями. Но новое утро накладывается поверх выцветших страниц, полностью перекрывает — так, что вспоминать необязательно. Пасть расщелины смыкается, и Женя ступает твердым шагом.       Приближается сзади, и как бы ему ни хотелось остаться до конца бесшумным и напугать, Володя чувствует. Не вздрагивает, но замирает. Напрягаются чужие плечи. Цепкие, злые лапы тянут обратно, жестокие пальцы в труху сминают крылья. Володя не хочет, Володе не надо…       Но бабочка рвется вперед. Бабочке еще хочется — в самый последний раз — полетать.       Женя все равно прислоняется лбом к взмокшему затылку.       Володя и правда меньше Кошьки, Женя его всего может в себя закутать. Но позволяет себе лишь вцепиться в края майки, где-то у бедер. Шум на сковородке стихает, остается лишь размеренное дыхание. И Володя свободной рукой тянет к себе, побуждает обнять выше, за талию. Женя слушается. Склоняется, горбится, сползает лбом к шее.       — Помочь решил? Вину искупить?       «Какую еще вину?!» хочется Жене вскрикнуть. И он кричит, но глубоко внутри себя. Там же, где Поэта упрятал и упрямо лезущие к нему когтистые лапы, пальцы в пыльце испачканные, держащие булавку наготове. А Женя не готов.       На эти несколько мгновений не готов отпустить Володю. Володя готов — тянет его руку своей, вручает нож, начинает руководить. Луковые кубики мельчают до крошки. Женя ничего не видит, доверяет Володе. А тот, кажется, смеется на такое. Совместная готовка. Прокаженного и слепца.       Им бы поболтать о чем-то непринужденном или помолчать за таким умиротворяющим занятием. Но.       — Ты нас спас, — выдыхает Женя ему в шею.       — Спасать будем себя сами. — Володя откладывается нож в сторону. Разворачивается, смотрит прямо в глаза, а потом теряется. — Я только… предотвратил последующие мучения.       — Освободил. Как Кризалис.       — Нет.       В этом «нет» много всего. Стыда и боли, ненависти. Но не к нему, а к Кризалису. А Женя не может ненавидеть своего соседа по палате, Женя не может ненавидеть никакую часть Володи. Но спорит с самим собой из недавнего прошлого, отмечает, что Володе к лицу отнюдь не безумие.       — Не бойся его, — шепчет Женя. Рукой опасливо приближаясь к лицу. Касается щеки, щетина колет ладонь. Подушечка пальца касается знакомых очертаний шрама. — Он нам помог там, позволил продержаться. Чтобы ты закончил.       — Не хочу иметь с ним дело.       — Он всегда будет частью тебя. Не надо так бояться. Как оказалось… — Женя опускает веки, улыбается воспоминанию. Снова слышать Кризалиса было приятно и знакомо. Снова видеть мягкий взгляд, на который сменились пылающие яростью глаза, — было потрясающе. — Его можно контролировать. Кто бы мог подумать, что я ключ, который все еще работает.       — С чего бы ему не работать? — искренне спрашивает Володя, на это Женя только хлопает глазами.       Разве они не разругались в пух и прах? И Женя не дал понять, что не желает его в своей жизни? И разве в таком случае не выдворяешь старого друга из сердца вон? С глаз долой…       Вдруг дзинькает микроволновка. Должно быть, долговязая фигура его выглядит очень комично, вздрагивая от такого. Володя не насмехается, только поворачивает голову на звук.       — Лазанью разогрел. — Женя ждет продолжения, выразительно глянув за его спину, на плиту. — Купил полуфабрикаты на случай, если не захочешь мою стряпню.       — Это отчего же?       — Готовлю я довольно посредственно. И вдруг мое обаяние на тебя больше не работает…       Женя сжимает губы, пряча смешок.       — С чего бы ему не работать?