#дом

      — Какая ирония, — не перестает глумиться Дагбаев, неспешно расхаживая с бокалом. — Во всем Питере я один могу тебе помочь.       Его цепной пес сидит на диване — в слишком вальяжной для пса позе. Ухмыляется. С виду расслабленный. Но одно движение Сережи — разгрызет глотку.       Впрочем, Дагбаев ближе. Сам вгрызется.       Сережа, может, и хотел бы атаковать сейчас, когда Дагбаев стоит спиной, но это будет лишь жалким актом отчаяния — переполняющую злость нужно на кого-то направить.       Сереже больно. Без Олега очень. Но спасти Олега важнее, чем заявить о собственных страданиях. Он не будет нападать на единственного человека, который способен справиться с...       — Это не точно, — тихо возражает.       Чужие губы моментально растягиваются в улыбке.       — И все же ты тут.       Дракон продолжает прожигать взглядом. Уже не их — ее. Лера сидит рядом, напросилась в качестве моральной поддержки. И Дракон словно начинает узнавать боевые выпады Чумного доктора в скованных движениях ее плеч и сжатых кулаках. Невозможно. Но он явно что-то чувствует.       Не простой пес, породистый. Хотя Сережа, даже после всего, что видел, по-прежнему скептично относится к сверхвозможностям человеческого тела и разума. Иногда дикий зверь — это просто дикий зверь, почуявший твой страх, и никакой магической проницательности в его потемневших глазах нет.       Не каждый въедливый взгляд — взгляд из самой бездны мироздания. Но, по заверению Альваро, каждый встреченный им бурят, увлекающийся садоводством — потенциальный шаман. Он с горящими глазами поведал о своем открытии, и Сережа ухватился за эту ниточку, хотя не мог знать, что это не очередные бредни очередного фанатика.       Другие фанатики отняли Олега. Не «убили», к счастью. То, что Олега нет здесь, но есть где-то там — не бредни. Не внушение Рубинштейна, не тревожные сновидения авторства Огнепоклонника. И тем сложнее. Призрачная надежда на спасение Олега и абсолютная беспомощность, унижение, съедающая тоска — все это гораздо хуже того варианта, где Олега просто нет и Сереже становится плевать на целый мир.       Собственной рукой выпустить пять пуль, а почувствовать лишь короткий приступ смятения — невысокая цена. Потом забытье, лихорадочный сон с богами и демонами, ни единого твердого шага. Все казалось ненастоящим, особенно знакомый силуэт в проеме двери.       Теперь Сережа в своем уме, почти цельный, дорожащий и не представляющий иной жизни.       И тем сложнее.       Дагбаев ухмыляется, раздумывая, вперивается в него рубиновыми глазами. Наконец становится позади пса, кладет руку тому на плечо, предупреждает: взмах одного пальца — и вам конец. Единственное подозрение на ловушку — и вы не жильцы. «Но, так и быть, помогу».       Цена будет ой какой высокой.       Сережа крепче сжимает кулон в кулаке, позволяя острым граням впиться в кожу. Алые капли глухо стукают о каменный пол, Алтан их падение прекрасно слышит. У гадюк безупречный слух.              Алтан думает, что нет ничего слаще, чем наблюдать за своим врагом в таком состоянии. Врагом потерянным, разбитым и униженным. В разы лучше, чем мертвым.       И Алтан думает, что оказать услугу врагу — вовсе поставить его на колени. А если не выйдет — скорее всего, ведь он никакой не шаман, — зрелище будет еще красивее. Разумовский, который перестанет упрямиться и взглянет правде в глаза. Смерти в глаза. Его напарника уже не вернуть.       Они едут в село, к бабушке. С ними — Разумовский и его девка. Вадим чувствует себя как дома, для него почти ничего не поменялось. Алтану первое время не по себе. Его сюда привез не автобус, его сюда привело дело, и он ощущает себя чужаком в своем дорогом костюме и с туго заплетенными косами.       Бабушка улыбается, тянется обнять, и Алтан наклоняется, притираясь к мягкому плечу. Становится легче.       Она мрачнеет, когда слышит. Не одобряет, суетится и нервно дергает плечами. Но рассказывает, что ей известно. Усаживает дорогих гостей за стол, предварительно привычно погоняв Вадима по домашним делам. Все поглядывает на кислую рожу Разумовского, но тактично молчит. Он, впрочем, «спасибо» периодически лепечет. Девка его только и рассыпается в благодарностях.       Потом, наедине, бабушка уговаривает еще истовее не связываться с этим даром, не взывать к нему. Алтан уверяет, что ничего и не выйдет. Она качает головой: не будь таким самонадеянным. Алтан не самонадеянный, он играть с духами не собирается, они ведь даже не примут его в игру — ясно как день.       По совету бабушки идут на окраину к старому непосвященному шаману. Его сила весьма ограничена, но знаний полно — он всю жизнь пытался стать кем-то выше покровителя одной опушки, но без шамана в роду такая сила неподвластна простому смертному. Пусть и очень преданному идее.       Пусть говорят на бурятском, в первое время разговор дается с трудом. Шаман говорит знакомыми словами, но о чем говорит — загадка для Алтана.       Отчасти.       — Огонь тебя покалечил.       Алтан невольно касается бедра пальцами, под одним слоем халата шрамы ближе. В нос ударяет воспоминание о дыме и паленой коже. За спиной нарастает звук: трещит пламя, скрежещет металл. Во рту металл тоже. Алтан оглядывается — но там только Вадим, усевшийся в узкое кресло и исподлобья следящий за каждым движением шамана.       — Огонь зол на твой род. Надо просить других.       — Кого просить?       — Лусад... — бормочет Шаман. — Ты змея. Проси помощи у водных нагов. — Он перебирает пальцами в воздухе. — Их реки текут по всем мирам, пересекают каждую жизнь, до самого подземного царства Эрлиг-хана. Туда уже нельзя.       Ему туда и надо. К мертвым.       Алтан слушает завороженно, а потом ловит себя на этом и внутренне смеется. Хохочет почти. Он ведь и шага ступить не сумеет, он никакой не избранный. Покровитель рода, как же.       Шаман смотрит на него загадочно, хмурится, будто может видеть его мысли, но ничего не говорит. Не возражает, что Алтану не стоит и пытаться.       И Алтан вынужден попытаться.       С полной уверенностью в провале он пробует простенький ритуал у реки — взывает к лусад. Пытается задобрить подношениями — сладостями и забеленным чаем. Рядом только наставник-шаман и Вадим. Под смиренно преклоненными коленями мокро от росы, утренняя прохлада колет по взмокшей спине.       И… ничего не происходит.       Вадим выглядит расстроенным, все мажет взглядом по пейзажу впереди, будто и впрямь надеется разглядеть что-то меж глухих рядов деревьев. Алтан нервно посмеивается: ни-че-го. По плечу прилетает хлопок от недовольного шамана, Алтан поворачивается обратно к воде, вглядывается в белесую гущу в чашках, составленных на деревянной доске.       В последнюю попытку сосредоточиться под веками вдруг вспыхивает свет. Алтан, будто выныривает из омута, хватается за землю, погружая вглубь каменные пальцы, дышит заполошно, сгибается под натиском новых ощущений. Он что-то чувствует!       И больше не смеется.       И Алтан пытается еще раз. Загорается азартом. Тянется не к предкам, а к той, другой жизни, которая могла быть. Алтан хочет увериться, что хотя бы в этом мог бы чего-то стоить.       Алтан пробует раз за разом, возится с ритуальным травами, бормочет слова, путается в телодвижениях. Алтан уходит подальше, бродит по лесу, теряется в зарослях трав. Неизменно сопровождаемый Вадимом. Лежит подолгу на земле, пытается впитаться, отпечататься. До тех пор, пока обрамленное колосьями небо перед глазами не плывет. И не утягивает в свою лазурную бездну. Тогда становится страшно, Алтан подрывается. Смаргивает ужас.       И в стороне находит Вадима. Тот сидит по-турецки, нещадно примяв траву под собой, между зубов перекидывает стебелек. Будто и не было ничего. Для него и не было… Вадим ухмыляется и подмигивает, и Алтан отводит взгляд.       Под ногами снова твердо.       В конце концов Алтан пробует без Вадима — вдруг в этом дело. Вдруг одно присутствие этого шута отпугивает духов-помощников? Но ни сосредоточения, ни более глубокого погружения не случается. Связь, по ощущениям, только тончает.       Алтан понимает, что без Вадима хуже. Вадим, Дракон, тут не просто так. Вадим его амулет, проводник. Тесная связь с его прошлым, с прошлым рода. Почти как онгон могущественного предка — как бы кощунственно это ни звучало, любые средства и самовнушения хороши, когда дело касается… Алтан путается. Чего это все по итогу касается? Он почти забывает про Разумовского.       И Алтан гонит прочь всех, кроме Вадима. Шаман недовольно качает головой всякий раз, но Дракон не мешает, и звука не издает во время ритуалов.       За окном Разумовский курит без остановки; беспокойно двигает ногой, растирая хилые травинки под подошвой. Его сопровождающая всегда поблизости, но послушно отходит на пару метров, когда он рявкает. А увлеченный Вадим с дебильной улыбкой разглядывает уже зажженные лампадки на столе, пучки артыша и подношения в чашах.       — Вашзолотейшество, да вы и впрямь колдун, — только и комментирует за все эти дни.       По приходе шамана тут же превращается в молчаливое изваяние в углу комнаты. Не хочет лишиться места в первом ряду, любопытно гаду. Алтану тем легче — в чужой комнате, в чужом ритуале, одной ногой в чужом мире, Вадим ему необходим, как якорь из мира во всем привычного.       — Нет души, — многозначительно изрекает шаман. Снова на знакомом языке и снова непонятно. — Сбежала. — И кивает в сторону окна, где меж пальцев Разумовского осыпается пепел.       — Мне до него дела нет.       — Вернуть ее нужно. Иначе помрет. Без души недолго по земле ходят. А он нам нужен, чтобы до того, другого достучаться.       Алтан смотрит внимательно через мутное стекло. Круги под глазами все темнее с каждым днем, руки трясутся — кончик сигареты не с первого раза на огонек зажигалки попадает. И Алтан точно не следит за тем, ел ли Разумовский что-то с того дня, как бабушка встречала их щедро накрытым столом. Возможно, подруга его следит за этим, глупой не выглядит — кому нужен мертвый Разумовский?       (Уже не ему.)       Есть что-то в ее пристальном взгляде, иногда не сходящем с лица Алтана по целой минуте. Не глупая, но думает, что он не видит; чтоб это заметить, шаманом быть необязательно. И что-то есть в стройных движениях крепкого тела, в резких шагах, которыми она меряет двор, отойдя подальше от своего… работодателя?              Чумная.       Мысль тут же сбивает чужой голос:       — Когда горе большое случается, душа покинуть тело может. Этот горюет. Надо спасать.       Ритуал оказывается несложным, гораздо сложнее — рожа Разумовского, который сидит сбоку от Алтана с привязанной к безымянному пальцу красной нитью. Облачка ароматного дыма кружат вокруг, Алтана смутно видит, что впереди, позвать тоже не может. Но идет на слух, у змей безупречный слух.       После этого состоянием Разумовского он по-прежнему не интересуется, но надеется, что сработало. Надеется, что упросил духов вернуть его врагу душу. И сумеет вернуть сердце.       Силы покидают его стремительно — взимая за каждую попытку. Как автомат с игрушками сжирает монету, а сиюминутной победой насладиться не позволяет. Алтану бы дотянуться только до одной руки, которая потянется навстречу. Схватит и удержит, чтобы не пришлось продираться одному.       Когда, изможденный, он валится с ног, Вадим всегда на подхвате. Тут же усаживает в кресло, укрывает ледяное тело, несет заваренный особый чай. Но в этот раз Алтан упрямится — что-то есть. Вот только что! Он точно чувствует.       Тут же подскакивает, рвется к столу, вдыхает благовония. Вадим негодует, и это помогает сосредоточиться. Под его мерное бурчание перед Алтаном открываются двери. Он тянется к свету, к пеклу, к обжигающему кожу солнцу другого мира. Загробного, родного.       Там встречает предок. Не пускает целиком, лишь одной ногой ступить дозволяет. Алтан подглядывает: тут все разрушено, переиначено, знакомые очертания, но руины. Алтан забывает зачем сюда рвался.       Волков. Наемник Разумовского.       Предок долго думает, ищет, копается, стоя на месте. Алтан смотрит на него и сквозь него. Образ тает все стремительнее, связь истончается, последние крохи сил покидают тело. Предок шепчет: нашел. Не живой, не мертвый. И с ним еще много таких. Застряли — и хоть ты убейся, вытащить не получится. Придется им самим найти выход.       Выход этот показать он не может. И их Алтану не покажет. Только это говорит и пропадает, рассеивается на глазах. Перед Алтаном стена бабушкиного дома, под руками тотчас — широкие ладони. Подхватывают, прижимают к себе, ведут к креслу. Укутывают в плед.       Вадим, присев у ног, заглядывает в лицо. Должно быть, бледное и осунувшееся — Алтан чаще видел лицо Разумовского, чем свое отражение. В бабушкиных глазах в последний раз, в первый вечер. Теперь в Вадимовых, наполненных тревогой, но серых и ехидных — неизменно.       — Ваше золотейшество, — оглаживает коленку, сам не замечает, наверное, — вы бы так не убивались из-за рыжего-то.       Алтан хмурится, режет взглядом.       — Я не из-за него. Да и я все…       Вадим хлопает глазами.       — Как это все?       — Бессилен дальше. Иди скажи ему.       — Волков помер, что ли?       — Нет. — Он кривится от мысли. Живой Волков там где-то, но Алтану туда хода нет. Ему открылся мир предков, ему открылось таинство, он вступил на эту дорожку — и все зря. — Но выбираться будет сам.       — Да этот из любой жопы выберется, — вздыхает Вадим, то ли с облегчением, то ли с завистью. — Вообще не стоило ради него…       — Вообще не стоило, — перебивает Алтан. — Зря я впутался в это. Теперь никуда не сбежать.       Алтан накрывает лицо ладонями, хочет стянуть, сгрести напряжение и усталость, облегчить жжение в глазах. И устало выдыхает и валится вперед ненароком. Вадим услужливо подставляет плечо.       — Не убивайся ты так, Алтан, — голос Вадима звучит чуть серьезнее, но слишком неузнаваемо. Дракон говорит не своим. Алтан чувствует, что это ощущение долго не оставит его в покое. Он поднимает голову, у Вадима глаза горят жидким пламенем. — Пофокусничали — пора и честь знать. Домой поедем, дела разгребать.       Домой-то они поедут, но Алтана увезти из этого места уже не смогут. При всем непоколебимом упрямстве Дракона.       — Поедем, — кивает.       — Выспитесь там. И все пройдет.       За спиной Вадика движется, разрезая острыми гранями воздух, яркий чешуйчатый хвост. Пламя в глазах тускнеет, но остальное никуда не девается. Алтан понимает, что ничего не пройдет. И выспаться ему не дадут. Не будет покоя ни во сне, ни наяву.       Вадим осклабливается, широко, знакомо, а между зубов его, прямо из глотки, струится густой дым.