#дом

«Но я бы хотел, чтобы ты чувствовал себя в безопасности не только стоя на краю обрыва»

             — Жень…       Женя оборачивается так резко, что Володе в полумраке чудится его лицо искаженным дикой яростью, как у напуганного животного. Может, не чудится, просто Женя очень быстро прячет этот свой ужас перед собственным именем. Именем неудачника, неприкаянного и нелюбимого, как ему кажется. Володя помнит «Женю» другим.       Володя любил Женю, тогда Володе казалось, что он чувствовал, что был любимым. Володе хотелось верить, что его Жене будет этого достаточно. Их уютной квартирки, походов в кафе и кино, теплых вечеров на диване в обнимку. И визитов к психиатру раз в неделю. Но ничего из этого не оказалось достаточным.       Но Володя не теряет надежды: вдруг в этот раз будет иначе. Может, дыра стала меньше — и хватит. Володя весь растянется, Володя по швам затрещит, лишь бы дотянуться до каждого края и закрыть ее собой… Но ведь это глупость.       — Ты звонил Разумовскому? — Вопрос наводящий, чтобы узнать причину, ведь он и так слышал — да, звонил.       Женя ловким жестом запускает окурок в окно. Там тонкий дымящийся прочерк теряется в рябящей метели. Кажется, вопрос Володи заставляет его поменять планы: Женя достает еще одну сигарету и подтягивает спущенную ногу обратно на подоконник.       — Звонил. Пытался… помочь.       — С чего вдруг? — Володя не осуждает, не издевается, просто интересуется. Но они оба понимают почему.       — Знаешь, — и Женя не злится, не шипит и не плюется ядом, просто отвечает, — настроение такое. — И затягивается, задумчиво глядя в темноту ночи, шипящую белыми хлопьями.       — Какое? — Володе и правда интересно. Не то, как он это называет, а то, как себя чувствует. Женя мало говорит с ним, еще меньше можно прочесть в его вдруг мягком и совершенно неоднозначном взгляде.       Женя решает ответить, только когда пальцы Володи наконец зажимают желаемую сигарету. Женя долго думал, прежде чем отозваться на безмолвную просьбу и поделиться.       — Не злорадствовать. — Вот как оно называется. — Я все думал, как же им удается…       — Кому? — Володя возвращает сигарету.       На него не смотрят, и он думает, что невежливо настаивать. На самом деле — боится спугнуть: Женя все еще напоминает ему испуганного зверька, периодически шипящего от бессилия и отчаяния. Хотя раньше виделся разъяренным зверем, который вдруг смилостивился.       На него не смотрят, а Володе достаточно просто сидеть вместе, так что он глядит вниз, на заляпанный следами поблескивающий снежный ковер.       — Грому и Разумовскому. — Еще затяжка. И замысловатые узоры дыма, мешаясь с горячим дыханием, улетучиваются прочь. — Каждый раз им удавалось получить свой хэппи-энд, в какой бы заднице они ни находились. Сколько бы ужасных ошибок ни совершали. А мне нет. Это выводило из себя. — Кажется, они замирают одновременно. Володя, может, впервые с их прошлой жизни слышит, как Женя называет свои чувства; Женя впервые говорит о них истинных. — Их прощали, их любили, их поддерживали. А ведь они… на разных сторонах. Один герой, второй злодей. А кто же я? И кем надо быть, чтобы?..       Володя бы сказал одно простое слово. Или парочку. Но Женю вряд ли бы это устроило.       — И ты решил побыть героем? — теперь Володя усмехается и надеется, что Женя не воспримет это в штыки.       Это вполне в его духе: решить побыть кем-то, проверить, выгодно ли. Володя так не умел. Сначала делал с искренним порывом, потом думал. Со временем пришлось научиться думать загодя, но от этого в словах и действиях его самого меньше не становилось.       Женя тянет с ответом. Женя втягивает дым. Огонек между ними беспомощно мигает.       — Не сказал бы. Просто почувствовал, что как-то нечестно вышло… Я в кой-то веки получил свой счастливый конец — и отчасти благодаря Разумовскому.       — Счастливый конец, а?       Володе смешно и грустно одновременно; рядом с Женей такое — не редкость. Конец ведь там, где ты сам поставишь точку. И Жене никогда не было достаточно, он все рвался вперед, не желая закончить, пока еще можно было. Можно было счастливо зажить и забыть обо всем плохом, что было до, что осталось за пределами их маленького мирка. А теперь вдруг в этой дыре с незаконченным ремонтом он ставит точку? После всех бессмысленных скитаний?       Сколько же они потеряли времени... От этой мысли хочется выть. Но Володе тоже кажется, что это как-то нечестно. Неблагодарно даже. Женя ведь сидит напротив него наконец, в растянутой, неприглядной футболке, ежась от холода, и никуда не убегает. Володе большего пока и не нужно.       Ему думается, что Жене выть хочется не меньше. Но наверняка не скажешь: Женя лишь всматривается куда-то вдаль, курит и бормочет вслух. Будто вовсе сам с собой.       А потом вдруг передает сигарету и больше не отрывает взгляда, Володя тоже не в силах. Наугад тычет фильтром в рот, не видит, куда падает пепел, вглядывается в темные глаза напротив. Мельком скользит по виткам кудрей, спадающих на лоб, — и обратно.       И невольно вспоминает прилизанные волосы Жени в той прекрасной иллюзии, насланной ему телепаткой Рубинштейна. Жене, конечно, все идет, но сам Женя ни за что не выбрал бы это буйство прятать под тяжестью геля. Это ведь чистой воды ловушка: стоит только лапками прикоснуться к вязкой капле — и даже самые большие и красивые крылышки уже никуда не унесут.       Бабочка прикована к земле.       — Мне говорили, что со мной становится невыносимо, если подобраться слишком близко.       Что ж, между ними меньше метра — и целая пропасть, — Володя чувствует себя вполне сносно. Он бы растянулся над пропастью и затрещал по швам, если бы это помогло.       От него ждут ответа. Подтверждения. Ему нечего возразить, но есть что добавить. Ведь все так, но только в руках Жени это изменить. Перестать быть «невыносимым», отгоняя от себя любую угрозу его целостности. Любые руки, тянущиеся к его красивым крыльям, без которых не вспорхнуть.       Не сбежать, когда будет пора.       — Если хочешь, — хмыкает Володя, — объясню на твоем любимом языке метафор. — Женя настроен скептически, но затаенно ждет. — Кто-то вполне себе готов надеть кандалы и пройти этот путь до заветного ключика… Но вот дорога пролегает по склону, и гиря начинает катиться вперед, к обрыву. К такому уже не все готовы. Оторвут цепи с мясом и побегут прочь в ужасе. — Женя склоняет голову; все прекрасно понимает и смотрит с легким укором. — Как тут догадаться, что это лишь проверка и гиря так и не скатится с кромки.       — Может, гиря не собирается тормозить, — с вызовом заявляет Женя. Володе — хоть бы что, он пуганый. И он знает правду. — И это не метафора. Скорее аллегория.       Женя слабо улыбается.       — Вот видишь, — Володя качает головой. — Совершенно невыносимый. — Очередной окурок летит вниз, Володя сигарету так и не возвращает, заканчивает сам. — Но у меня есть и стихи для тебя. Если так хочешь.       — Я весь внимание. — Не язвит, даже робеет слегка, пока выжидающе смотрит. И пропахшие табаком руки замирают — не лезет за новой.       Володя старается сделать важное лицо, как если бы выступал на конкурсе чтецов. Как если бы знал, что у них там за лица на этих конкурсах, как будто он не пропадал всю школу на тренировках в бассейне.       В итоге он робеет сильнее, это все-таки не «аллегориями» сыпать, это на другом языке разговаривать. А Женя — носитель, перед ним вдвойне стыдно ошибиться. Засмеет.       Но он вовремя вспоминает, что пришел не за призом.       — Все мчался вперед, глаза горели огнем, — неуверенно начинает Володя, опуская веки. — А мне оставалось лишь поспевать... — Смотреть на него невыносимо, на затаившего дыхание, хрупкого в дрожащем свете каждой непослушной прядкой, каждым подрагиванием губ. — Теперь ты весь жмешься и хнычешь остаточно. И все, что могу — тебя обнимать… — Больше не в силах признаваться в чувствах облупившейся краске, он вскидывает взгляд. — И робко надеяться, что я наконец — твой дом. Что меня будет достаточно.       Ему не аплодируют. Но и не освистывают. Внимательно вглядываются, словно пытаются уличить, обнаружить фальш. Очень хотят обнаружить. Но Володя искренен, ему нестрашно. Что бы там ни нашли, это будет ложью. А ложь — слабый противник.       — Неплохо, — наконец заключает Женя с тем самым важным лицом пожилой русички за столиком жюри. — Размер скачет, рифма… компенсирует. И кто же автор?       — Не уверен, — честно отвечает Володя, пожав плечами. — Откуда-то... из подсознания строчки тянутся. Может, Кризалис. Может, ты.       — Я бы запомнил, — фыркает Женя, — свое творение.       — А ты прямо все помнишь, что было в подвале?       — Нет. Но стихотворение бы не забыл.       А его, стало быть, забыл. Забыл, что было до всего этого ужаса: до красных от ярости глаз, до ядовито-зеленого пламени в его взгляде, до прутьев клетки, до тугих ремней, до игл и горящих вен. Все, что они имели когда-то — Женя больше не тянулся к этому. Ни после освобождения, ни после воскрешения.       Особенно после воскрешения.       Возжелал какого-то абстрактного величия еще больше. «С этой силой мы теперь можем делать все, что захотим». Для Володи они и в прошлой жизни были всесильными. Рядом с Женей он ощущал себя способным свернуть горы.       «У нас может быть любая жизнь, какую только можно представить». Володе и предыдущая устраивала более чем. Он был счастлив.       Женя, видимо, нет.       — Тебя я тоже не смог забыть, — как будто научился читать мысли, вдруг произносит Женя. — После того, как воскрес, очень не хотел, но помнил.       — Не знаю, что сказать, — горько усмехается Володя. — Извини?       В этот раз Женя хмурится, не проглатывает просто так его ироничный тон, но кривит губы, словно пытается удержать едкую реплику. А смотрит тоскливо так, вздыхает.       — Ты думаешь, что все можно вернуть, как было...       — Такого ты обо мне мнения? — Володя опускает глаза, рассматривает полоску кожи между кромкой теплого носка и манжетой штанов. — Что я беспросветно тупой болван? Нельзя вернуть даже то, что было секунду назад. Уж куда тут… Но мои чувства к тебе неизменны, их не нужно выискивать где-то в прошлом. И воскрешать магией.       — Неужели? — Не верит, но очень хочет. Не злится, не пытается уличить больше. Принюхивается, делает шаг навстречу. А Володе уже невыносимо хочется кинуться к нему и сгрести в объятия. Но рано. — Все те слова, что я наговорил тебе. И ты мне. Все наши яростные вопли друг на друга — вот так легко стереть? Великой силой… любви?       Володе не приходится объяснять, и становится как-то легче дышать. Не то чтобы ему тяжело произносить слово «люблю» — легче от того, что Женя называет его сам. Не спрашивает язвительно, что за чувство заставило его сунуться в Дом, заставило самого Кризалиса явиться обратно. Он ведь всегда знал.       Но ему требовалось подтверждение.       — Я бы хотел сказать, что-то более взрослое, более реальное и жестокое, но правда такова... Я мог злиться на тебя, почти ненавидеть, без жалости к тебе биться за чужие жизни, потому что так правильно. А когда увидел твое окровавленное пальто, то понял, что все разом прошло. Вся злость. Все обиды. Без тебя…       — Без того меня, — заканчивает Женя за него и кисло ведет губами. И затем облегченно тянет воздух, как если бы получил наконец все доказательства. — Без того меня из твоих фантазий.       Володя никак не реагирует — не возмущается, что не дали закончить. В конце концов, он и сам не смог вовремя подобрать слова. Начинает заново:       — У нас с той телепаткой, пациенткой доктора, случилась интересная первая встреча. — Женя выгибает на это бровь, и Володя внутренне прыскает от смеха. — Она показала мне иллюзию, где мы с тобой счастливо жили-поживали. Но я сбежал. Потому что знал, что это не ты. Не я… Не мы.       — Я и сам не знаю, какой я. — Уже не так легко, как с упоительной ложью на языке, отвечает Женя. — Сначала мне невыносимо было от чувства, что я не на своем месте, не в своем теле. Что я не тот, что я не так. Потом наш милый доктор показал мне, каким я могу быть. И все равно не помогло. Я сменил личину — опять проиграл. Затем вернулся к жизни против воли. Не собой и не Поэтом, кем-то другим. И мне даже понравилось. Слава и репутация теперь работали на меня. Казалось, вот оно… наконец-то. Столько людей в моей власти. Весь музей. Сами Разумовский и Гром. — Он режет острым взглядом и отворачивает голову, прежде чем закончить. — И ты там был… Но не со мной. Не на моей стороне.       Володя улыбается самому себе, смотрит на кромку теплого носка, а перед внутренним взором только любимое, измученное лицо. С шерстяным контуром соприкасаются босые ступни, ледяные, наверное.       — Я хочу знать тебя любого. Я люблю любого. Видимо. Очевидно. — Они снова смотрят друг на друга, за пределами маленького мирка — все чужое. — Но у меня нет больше сил доказывать это. — Володя сползает с подоконника. — Если ты уйдешь снова.       — А уже пора? — настороженный, но прячет за язвительностью страх. Он — или сам Кризалис — чувствует его, вынюхивает мигом.       — Если тебе хочется. — Володя и сам напуган своему вкрадчивому голосу, но не похоже, что Кризалис завладел им снова. Хотя Жене может так показаться. Хорошо, что он его никогда не боялся. — Я не твой мучитель. Я не стану пришпиливать тебя на стенку, как трофей. — Когда Женя разворачивается на подоконнике, Володя становится между его ног. Оглаживает его бедро, минуя повязку, которую сам менял. Женя даже не долго протестовал. — Я не буду рвать твои крылья, подставлять, какие вздумается. Я никогда такого не хотел. Я хочу тебя настоящего, каким бы ты ни выбрал быть. Если позволишь.       Женя сползает с подоконника. Пораженный, будто наконец Володины слова стали что-то значить, спустя столько времени пробились сквозь плотную завесу отвержений и жестокости других людей. Он все еще выше и смотрит сверху вниз. Но трепетно, как давно не смотрел.       И тянется рукою, чтобы погладить шершавые пятна вокруг его глаз. А Володя смотрит на изумрудное свечение под тканью футболки до тех пор, пока не вынужден прикрыть веки, растворяясь в ощущениях.       — Ты пришел за мной. Стало быть готов идти к самому краю.       — Не готов, — сипло отзывается Володя. Спокойно, уверенно, искренне. — Я зову тебя остаться со мной здесь, на ровной земле. Насколько возможно ее так назвать, учитывая обстоятельства. — Он путается в словах, в мыслях, неважные уточнения лезут в голову. И еще ему больше невмоготу, он вскидывает глаза к сглаженным полумраком острым чертам. — Чтобы ты чувствовал себя в безопасности не только на краю обрыва.       Рука тянется к груди, чуть оттягивает ткань, не встречает возражений, внимательно вглядывается во врезанную в кожу монету, которой расплатился Женя за его жизнь.       — У тебя есть выбор, — в последний раз шепчет Володя, бережно проводя пальцем по коже. Под подушечкой узор отзывается. Отзывается сам Женя.       — Я твой отнял, — дрожит его голос. — Дважды.       Володе больше ничего не хотелось говорить, сокрушаться, сожалеть. Словом, посыпать голову пеплом, как утверждал Поэт. Но в еще самый последний раз он отвечает:       — Я не жалуюсь. — Володя искренен, ему нестрашно. — Зато у меня теперь есть этот момент.       И он склоняется неспешно, но уверенно к переливам зеленого огня, касается губами, молясь, чтобы его не ударило. Током, ядом, словом против. Не пронзило дрожью чужого тела. Он целует сильнее, жмется ближе. И чувствует, как в волосы нетерпеливо вплетаются чужие пальцы. Женя словно пытается одновременно удержаться от падения и прижать его крепче.       Женин голос снова дрожит, но ему нестрашно:       — Вол… — он не успевает назвать имя, задыхается раньше.       Пальцы крепче путаются в волосах. Володина ладонь касается шеи, затем щеки, придерживает, пока губы скользят по прохладе кожи, целуют, лижут, то к сгибу шеи спускаясь, то возвращаясь к кромке челюсти.       — Я так скучал по тебе… Как же много времени мы потеряли.       — Пока ты носился по городу со своим любимым Чумным?       — Женя.       — Что?       — Вот бы ты сейчас выбрал помолчать.       — Все в твоих руках, Володь. Если мне нечем будет говорить...       Его уговаривать приходится значительно меньше, чем Женю. Володя вообще теряет рассудок, если с Женей оказывается слишком близко. Именно с Женей — Поэт к себе и не подпускал, только приближался, чтобы плюнуть в лицо.       И Володя целует его, без церемоний проникая глубже языком, дышит шумно, не скрывая всей силы своей тоски. Чувствует, как жарко целуют в ответ, как за грудиной напротив гулко бьется сердце. Там же оно есть, горячее и большое, на все личины хватит — но оно одно. Любимое Володино сердце. И его собственное, кем-то тоже очень любимое, стучит в унисон рядом.       

Все мчался вперед, глаза горели огнем,

А мне оставалось лишь поспевать.

Теперь ты весь жмешься и хнычешь остаточно.

И все, что могу — тебя обнимать

И робко надеяться, что я наконец — твой дом.

Что меня будет достаточно.