#дом

“When I take a look at my life

And all of my crimes

You're the only thing that I think I got right”

— 5 Seconds of Summer, Lover of Mine

      Огонь, ты слышишь, начал угасать.       А тени по углам       зашевелились.       — Адам.       Уже нельзя в них пальцем указать,       прикрикнуть,       — Адам!       чтоб они остановились.       АДАМ.       — А! — Адам вздрогнул от голоса, рассекшего плотную пелену мыслей. И, оторвавшись от моргающих на сырой щепе огоньков, развернулся на корточках.       — Ты не отзывался, — с виноватым видом сообщила Кристина, пожав плечами.       — Да, извини, задумался. — Он закрыл дверцу, напоследок отметив, что огонь все-таки разгорается, а снизу, судя по невнятным звукам, очень слабо тянет. — Тяги совсем нет. Надо будет прочистить, — и сам задумался, таким ведь еще не приходилось заниматься, — а то околеем.       — Ты, оказывается, не во дворцах рос... — слегка удивленно заключила Кристина. И поставила неплотно набитую спортивную сумку на стол — ей нечего было забирать в новую жизнь.       Адам где-то далеко, за прочими мыслями, может, и понимал, о чем речь, но поленился думать еще и об этом и просто уставился на нее. Кристина одним лишь взглядом в сторону сделала комплимент оперативно растопленной печи. За металлической дверцей уже во всю трещало дерево, охваченное пламенем.       — А что, мою золотую ложку в заднице издалека видно? — кажется, самоироничную шутку его восприняли за ответную колкость на «оскорбление».       Кристина пристыженно опустила глаза.       — Нет, я… Просто. Ловко ты. Честно говоря, я не думала вовсе о тебе… То есть о твоем прошлом. Это ведь неважно. Сейчас.       В этом она была права: тут, сейчас, дышалось гораздо легче. Даром что комната еще была завалена дымом, которым рыгала печь с непривычки, когда Адам только принялся за дело. Не сказать, что этот этап хоть чем-то похож на новое начало, как в самых слащавых мелодрамах, но схожее, приятное ощущение имелось. По крайней мере, в данный момент можно было ни о чем не думать, не хвататься, не рваться, не копаться в чьих-то мозгах, потому что в своей собственной голове очень тесно и очень страшно.       Не притворяться кем-то другим — и при этом не оставаться одному. Что за приятный бонус.       — На самом деле мы долгое время жили за городом. — Адам уселся на трухлявый стул, но он весил, возможно, меньше Кристины, так что ничего не боялся. Даже рассыпаться вместо стула, если рухнет на пол. — Но не в этом дело. У меня руки постоянно чесались что-нибудь поделать. Это мой брат мог сидеть часами за своими книжками. Не зря, конечно, он это делал, окупилось… Да и я, выходит, не зря всюду лез.       — У тебя есть брат, — хмыкнула Кристина. Конечно, она знала. Но то были знания его мучительницы. Сейчас все ощущалось иначе.       Руки ее, неспешно что-то искавшие в сумке, замерли, она тупо уставилась в разворошенную кучу.       Забавно, подумал Адам. Снаружи все еще сумка идеальной формы, а внутри… страшно взглянуть. Он и не глядел — чего девушку смущать? Впрочем, содержимое его сумки не сильно отличалось; им еще долго предстоит таскать одни только толстовки и штаны, по разным причинам. И дело, конечно, не в царящей за окном погоде.       Облокотившись на пыльный стол, Адам подумал о том, что рукава придется застирать, и снова вслушался в треск печи, довольный, что что-то вышло правильно с того момента, как... Да он и не помнил, с какого. Уже очень давно у него из рук все валилось.       С рождения это началось. Со смерти Лады ли? С Рубинштейна.       А тут получилось.       Печь растопить. Живым остаться. Выбраться из заварушки и даже помочь кому-то — ну, это так, мимоходом. Нет у него столько сил, чтоб специально их на это выделять. В герои никогда не рвался. Зато сколько по долгу «злодея» приходилось тратить времени на продумывание, подготовку и осуществление плана мести. Сколько бесконечных часов он провел в чужом сознании, растворился в нем почти. И это было не менее… изнуряюще.       А сейчас вокруг припорошенная земля — чистый невыразительный лист, тишина. Не абсолютная, но зато очень — в сравнении — ощутимая. Наконец-то. И прошлое в это короткое мгновение в самом деле не имело значения.       — Мой брат, да, — запоздало ответил Адам. — Альберт Новак, известный адвокат. У него… свои дела. Я в них не лезу.       Не совсем правда, но... Как же за чашкой чая впроброс рассказать о совершенном с помощью его способностей убийстве? Но Адам ведь был ему должен, Адам ведь… А это уже откровенная ложь. И без этих оправданий ясно, что убивать ему ничего не мешало и раньше. Пусть не совсем в себе был после дурки, но от голых цифр никуда не деться. Да и даром-то своим он чуть ли не впервые вот воспользовался во благо — чтобы укрыть их с Кристиной от возможных преследователей.       — В прошлом мне бы хороший юрист не помешал. — Адам раскрыл рот, чтобы возразить, но Кристина добавила первой: — Хотя я бы не потянула оплату тогда, меня всего лишили...       Ему осталось только подтвердить:       — Да. Расценки у братца высоки. — Хорошо, что она не понимала, что речь не о деньгах.       Хорошо, что ей не пришлось воспользоваться его услугами. Адам бы искренне не хотел, чтобы такая, как Кристина, по итогу осталась с неподъемным долгом — с ее даром Альберт бы долго ею пользовался. Она бы снова обнаружила себя в клетке, где просидела, кажется, всю юность. Адам хотя бы сам с горя там заперся, а она…       Глаза у нее были такие, будто прожила лет на десять больше. Ни крохи огонька в них.       «Будет огонь?» Быть может, уже никогда.       — Пойду баню попробую растопить. Ты хочешь?       — Не, я в хостеле намылась с утра, — замотала она головой. Достала из сумки кошелек. Видимо, добрый Чумной ей подбросил на дорожку. — В магазин хочу сходить. Будут пожелания?       У Адама тоже был благодетель. Его адвокат, его брат, его единственный родной человек. Последний живой Новак по бумажкам. Единственный гость на свадьбе со стороны жениха, единственный, кто, возможно, оплакивал его. Адам не представлял, сколько должен за все это Альберту. Условные цифры близились к космическим, наверное.       — Да никаких, — хмыкнул он и достал сверток купюр. Протянул ей. — У них же все равно «Калифорнии» с «Маргаритой» не будет. Бери, это на общак, так скажем.       Кристина не стала упрямиться, потянулась через стол и затем сунула деньги в карман. Сумку застегнула — не доверяет, поставила на пол. Адам, как ни странно, не умчался сию же секунду в свои мысли, бездумно глядел в спину Кристине — и не зря. Перед самым выходом она оглянулась:       — А этот дом?..       — Не мой. Но я был очень убедителен в разговоре с теми, кто за ним присматривал.       — Да, конечно, — кивнула Кристина, видимо, самой себе, получив подтверждение догадке.       ***       — Я тоже много времени проводила за городом, — зазвучал голос Кристины, в этот раз почти нежно вытянув его из густо клубящихся мыслей. — У мамы на даче. Все шила себе, рисовала и кроила бесконечно. До того как… До всего, что…       Адам не совсем понимал, почему Кристине так необходимо было подобрать слова для этого периода в их жизнях. Может, она не докопалась так уж глубоко, чтобы прочувствовать, но он ведь прекрасно понимал эту боль. Или, наоборот, докопалась? И узнала его большой, всем известный секрет: у Адама меньше всех было что предъявить доктору.       — Какие-то мы странные богатые наследнички. — Адам дернул за круглую ручку, ненароком задержав на горячем металле пальцы, но не почувствовал ожидаемой боли. А потом закинул пару дровин и поскорее убежал прочь от странной мысли. — Зато рукастые. — И с впечатленной улыбкой оглядел стол.       Это он в ответ ненавязчиво сделал комплимент Кристине. Пока он в бане потел, она на раскалившейся докрасна печке сварила картошку, нарезала простой салат, купленное печенье выложила на тарелку — и рядом вымытый до блеска металлический чайник. Это все напоминало о какой-то прошлой, неслучившейся жизни. О простоте, которая у Адама была в дефиците. Лада любила простоту, не гналась за роскошью, ценила моменты... Так он и понял, что влюбился в нее.       Так он понял, что многое в мире можно купить, но не это. Нашел в каждом ее взмахе ресниц и смешинке в голосе ту самую силу, властвующую над всем. Но огонь все равно встал выше. Адам позволил ему на долгое время стать его богом — немилости и лишений. Адам поверил, что боль не становится тише со временем.       Боль, может, и нет, а вот безнадежные, нескончаемые мысли о ней — затихают.       — Ты по дому управляешься, а я вот… — она обвела взглядом стол, попутно усаживаясь. — И шить умею. Прямо образцовая традиционная семья для любопытных соседей.       Кристина все это произнесла с по-прежнему серым, поникшим лицом, но Адам не сдержался и искренне хохотнул:       — Ага. Образцовая семья, которая любому мозги вскипятит.       Адаму даже показалось, что на лице Кристины мелькнула тень улыбки, когда он ей подмигнул. Она, опустив глаза к чайнику на подставке, ответила:       — Пока вскипел только чайник.       Я бы хотела, чтоб так оставалось.       Они одновременно замерли от прозвучавшей в унисон мысли. И вгляделись друг в друга, пытаясь понять, как сработало это телепатическое слияние и сработает ли еще. Но через секунду Адам уже слушал только свои мысли. Как и Кристина.       — Если что, продавщица обо мне уже забыла, — добавила она напоследок. И принялась за ужин.       Вдобавок к шуму в печи зазвучали перемалывающие овощи зубы. В повисшей тишине между ними казалось, что это его мысли через шредер пропускают, а не безрадостная девушка напротив жует свой салат. Разбитая и собранная из осколков в новую, незнакомую ей форму, она безучастно оглядывала скол на кромке тарелки.       — Так ты никуда не поступила?       Адам вспоминал свои беззаботные студенческие деньки. Со счастливой физиономией на парах он, как брат, не рассиживался, но и по клубам не кутил, а уже искал возможности организовать бизнес, тренировал коммуникативные навыки, натянутые улыбочки и очень-очень честный, добрый взгляд. Мечтал скорее стать независимым от отца и сбежать из-под его гнета.       Это не сравнится с тем, что пришлось пережить Кристине в свои девятнадцать.       — Могла себе позволить, — небрежно пожала она плечами. Неохотно добавила: — Копалась в своих тканях, и мне больше ничего не нужно было.       — Деньги дарят свободу. — Уж Адам-то знал, живя припеваючи на отцовские деньги. Как бы от этого ни воротило.       — И могут ее отнять в два счета.       Адаму деньги не принесли горя, но и счастья не обеспечили. Огонь дважды разрушил его жизнь и один раз — из-под его руки — много других, чужих жизней. У Кристины иная история, но тоже полнящаяся стихийной непредсказуемостью. Хлесткими порывами жестокости и алчности самых близких, трусливыми ударами исподтишка и… чем там руководствовался Рубинштейн. Интересами науки?       — Труба замерзла, — надежду разговорить ее он не терял. Но это и впрямь было важно, а то того гляди Кристина сбежит, не дожидаясь утра. — Я завтра пролью кипятком, вода в доме будет. — Адам не знал, что случится завтра или через неделю, но вот этим вечером не хотелось, чтобы Кристина так быстро ушла. И все-таки это было ее право. — Но, кстати, если хочешь, можешь занят любой дом. Тут полно пустующих. — И улыбнулся криво. — Можешь даже отобрать у кого-ниб-       — Можно с тобой остаться?       Смешок в голосе Адама застрял где-то в горле с крайне уродливым звуком. И он вдруг принялся пересчитывать укропинки на своем картофеле, схватив вилку покрепче.       — Да. Конечно.       Они еще немного помолчали, прежде чем Адам нашел способ не погружаться слишком сильно в вихрящуюся бездну мыслей, прежде чем ухватился за какую-то ерунду в поле зрения. И ему это несомненно нравилось. В кой-то веки говорить о ерунде. От которой почти ничего не зависело. Кроме, может, возможности, что градус неловкости упадет. Или Кристина издаст лишний звук.       — А это ты где взяла?       Кристина неторопливо повернула голову и дольше положенного вгляделась в упаковку постельного комплекта.       — На почте.       — На почте? — Кажется, пересчитывание укропа было менее бессмысленным, чем этот вопрос.       — Да. Сейчас в почтовых отделениях все продают. От еды до косметики. — Она набила рот и стала выглядеть как-то веселее. Но, скорее, дело было в комичном эффекте от чуть раздутых щек. Глупо ждать от человека, столько пережившего, задора в глазах.       — Кроме нормальных почтовых услуг, — фыркнул Адам. И сам не понял, откуда это взялось. Он же, как предприниматель, прекрасно понимал необходимость диверсификации ассортимента.       — Не волнуйся, я тебе тоже взяла. — Адам сначала с искренним непониманием уставился на нее, а потом понял — и все равно уставился. — Я в дальней комнате лягу. Выбрала. Ты не против?       Это прозвучало чуть менее безразлично, чем остальные ее слова. Выбор.       — Против, — Адам улыбнулся. — Пока дом прогреется… Лучше сегодня поспим в той комнате, — он ткнул рукой за спину. — Там вся стена от печи пышет. Диван один, но я на полу лягу.       Кристина помолчала, размышляя над предложением — Адам был рад, что она не возразила сразу. А потом Кристина слабо нахмурилась, но взглядом стрельнула непримиримым:       — Пол же ледяной.       Они убрали со стола, вымыли посуду по-старинке — в тазу, нагретой на печке водой. Кристина закончила вытирать кружки и вдруг стала пугающе бесшумной за его спиной. Когда Адам обернулся, то не обнаружил ее в доме. И не сразу увидел мелькающую макушку за окном. От ее фигуры, укутанной в свитер, плыли тонкие завитки дыма, которые тут же уносило порывом ветра.       — Решила усложнить нам бега и загреметь в больницу? — Адам, переминаясь с ноги на ногу и ежась от холода, протянул Кристине куртку.       Она перевела блеклый взгляд на него, отняв сигарету ото рта. Потянулась рукой, а потом прижала куртку к груди, не торопясь надевать. Адам увидел, что до фильтра ей осталось совсем ничего.       — Компенсируешь? — сказала Кристина. «Свою нераздаренную заботу» недоговорила Кристина. Да, она многое вызнала в экскурсии по его воспоминаниям, даже то, что он сам еще не понял. — Ты знаешь, что с сывороткой температура ощущается по-другому.       Да, это он уже успел понять, но не успел озвучить.       — Мы с тобой что-то вроде суперсолдат, да? Смотрела супергероику?       — Смотрела. Только другую. Мы мета-люди.       — А что, звучит.       Звучит. Два телепата в бегах. Учитывая их выдающиеся способности — почти в отпуске, почти курорт. Никто и ничего им не страшны, стереть себя могут ото всюду, на краю вселенной поселиться. Жаль лишь, что куда ни поедешь, берешь с собой себя. Впрочем, они могли бы оказать друг дружке услугу…       Но, насколько бы ни было больно, Адам ни разу не думал о том, чтобы «убить» себя, стереть воспоминания о боли, отголоски прошлого, вонзающегося иглами в спину каждый раз, как ты хоть немного вырвешься вперед.       В любом случае, теперь хотя бы имелась такая возможность — в один день просто перестать быть собой. Ведь с ним рядом был второй удачный эксперимент злого доктора. Почти точная копия. И, за всеми этими достижения, еще один изувеченный человек. Он только сейчас сумел понять, насколько они одинаковые. Но раны Кристины гораздо свежее и болезненнее, чем его. У Адама — сплошь шрамы и рубцы.              Да, воинство сие не слышит слов.       Построилось в каре, сомкнулось в цепи.       Бесшумно наступает из углов,              и я внезапно оказался в центре.              В голове у Адама с каждым днем становилось все теснее. Собственные думы и призраки прошлого клубились по углам, уже не так яро атаковали, но их все еще было дохрена. Они перемежались с буйными мыслями Кристины: интерьер лечебницы, который был Адаму знаком; физиономия Рубинштейна, которую он помнил даже лучше Кристины; это липкое, вездесущее, давящее ощущение несвободы. Холодные мерзкие щупальца — в ее воспоминаниях, на ее руках. Хрупкое тело, пережатое корсетами старомодных платьев, которые доктор заставлял шить.       И если в дневное время эти образы лениво трогали его, пробегались по загривку холодком, отвлекали от размышлений о бытовых проблемах, то ночью Кристина не могла так хорошо контролировать свои кошмары. И Адам находился слишком близко, чтобы отгородиться от каждой обожженной горячей смолой конечности, каждого лопающегося, как воздушный шар, лика Рубинштейна, заливающего все зловонием. Эти жуткие метафоры подсознания во сне делались по-настоящему вредоносными.       Но Адам молчал, не жаловался. Кто ж виноват, что они слишком глубоко проникли друг друга? И Кристина не горела желанием общаться: оставалась хмурой и немногословной. Помогала по дому, ходила в магазин — настаивала на одиночном походе, курила в единении на крыльце — Адам не мешал. Проводила дни в тишине комнаты, которую выбрала своим обиталищем, а потом, за полночь, пристраивалась на край разложенного дивана в теплой спальне и погружалась в беспокойный сон.       Оставалось только ждать, когда ей полегчает. Человек ведь ко всему привыкает, почти от всего может самоисцелиться, если сильно захочет. Адам это не понаслышке знал. И видел, как люди, изрешеченные точно дуршлаг, в прорехи которого он забирался, выдворяли его силой воли. Силой желания чувствовать что-то кроме боли. Адам и сам понял, что есть кое-что лучше, чем упиваться страданием. И нести его другим.       Особенно четко понял после того, как излечил тело. Когда двигаться, дышать и есть перестало равняться предсмертной агонии. Когда у него, забинтованного с ног до головы и прикованного к койке, пропало ощущение, будто он горит заживо. Будто он все еще в том пожаре. С Громом. С Ладой ли? С Рубинштейном.       Адам верил, что боль не становится тише…       И ее нужно множить. Чтобы ненароком не забыть. Не вспомнить, как хорошо жилось до нее.       Конечно, порядка в жизни больше не стало, особенно сейчас, когда он, едва избежав смерти или участи подопытной крысы снова, был вынужден скрываться. Пусть это не так сложно с его способностями и в паре с Кристиной, это все же не равнялось свободе. О которой они грезили всей подвальной семьей.       А Кристина рядом — это что-то большее, чем инструмент для выживания. Позвать ее с собой — попытка не остаться совершенно одному… и, кто знает, попытка не оставить.       В одну из ночей театр кошмаров Кристины выдался особенно ужасающим. Адам услышал сквозь сон собственный скулеж, а когда подорвался, понял, что это не его вовсе. Кристина, как обычно, лежала к нему спиной, сжималась вся, дрожала, словно при лихорадке, волосы взмокли. Ее били, кололи, трясли, как бездушную куклу в расшитом бисером платье. Она уже вся была перебитая и переклеенная, а фарфор все равно оставался цельным.       Адам по привычке хотел с ноги ворваться в чужое сознание, но тут же себя одернул. У них тут маленький междусобойчик, ретрит, где они учатся чему-то новому или пробуют вернуть себе часть старого. Кристна вот пытается снова обрести уверенность в собственных силах и любовь к прошлым увлечениям, а Адам… не шарахаться по чужим головам.       Подобному желанию противостоять было тяжело особенно ночью, когда не хотелось оставаться наедине со своими личными кошмарами. Куда проще терроризировать других, чем столкнуться со знакомой болью, что еще пульсировала в дальних уголках сознания, сотрясала стены — а Адам стоял в центре и делал вид, что это мелочь, а не десятибалльное землетрясение.       Он потряс ее за плечи — безуспешно, конечно. Нужна была сила побольше, чтобы вырвать ее из мохнатых лап тревог и страхов, в которые она самолично закуталась, словно в плед. Из клетки, распахнутой настежь, выходит, выбраться куда сложнее, чем из наглухо заваренной.       — Кристина. — Он потянул на плечо, чтобы уложить ее на спину, и тело легко поддалось, но лицо Кристины все еще болезненно кривилось, с губ слетали всхлипы и неразборчивые мольбы. — Крис!       Влажные ресницы распахнулись, и Кристина выгнулась, будто долетела наконец до дна ямы и ударилась о каменные зубцы. А потом схватилась в простыню по сторонам от себя и села, шумно дыша. А затем безвольно опустила голову.       Немного погодя, он перекинул ногу через нее, спустил на пол, чтобы подняться с постели. Набрал на кухне стакан воды, но, вернувшись, не спешил приближаться. Сначала из опасений, что его руки так же безжалостно сомкнут в нечеловеческой хватке, как несчастный поплин, а потом — чтобы дать Кристине еще немного пространства. Времени, в котором она так нуждалась. Сейчас — гораздо больше, чем в юности, когда закрывалась в одиночестве и творила в приступе вдохновения.       Кто знает, подумалось Адаму, если бы она чаще выходила в люди, жала руки и разбрасывалась улыбочками, как он сам, обзавелась бы связями. И эти связи помогли бы ей в той семейной бойне за наследство. Впрочем, когда Адаму было херовей некуда, никто из его партнеров или друзей не пришел на помощь. Может, он в ней и не нуждался.       Его единственными близкими людьми по сей день оставались Лада и Альберт. Гибель Лады и стала тогда концом его мира и падением в безбрежную бездну, а Альберт… Альберту он не позволил помочь. Сам уже не помнил почему. Просто… отвык?       — Попей, — наконец настоял Адам, присев у кровати на колени. Кристина медленно повернулась и еле как расцепила хватку на простыне, чтобы коснуться холодного стекла. — Чо я, зря на кухню ходил? Там дубак уже страшный, печка остыла.       — Спасибо, — прохрипела Кристина. И, неохотно поднеся стакан ко рту, вскоре осушила его до дна.       — Хочешь, — боязливо начал Адам, — я заберу твои сновидения? Я уже привыкший. Я и другим кошмары устраивал, мастер в этом. — Странный способ прихвастнуть, особенно в данный момент.       Вот и Кристина не оценила.       — Нет, Адам. Не надо. — Она легким движением скользнула рукой вниз, чтобы поставить стакан. А потом притянула ноги к груди и уткнулась лицом в кольцо рук. — Это мое… Все мое.       Адам залез на кровать обратно, на свое место у стенки. В первую ночь Кристина легла первой, так что он, как защитник, спал с краю. В последующие дни он ложился раньше и так уже не получалось. Кристине и не нужна была защита, не от какого-то серого волчка так точно. Ей требовалось больше воздуха и чтобы в голову и душу никто не лез.       Зря Адам вообще предложил такое.       Лечь спать было бы крайне некрасиво с его стороны. Лезть с утешениями? — да он не то чтобы умел. Тепло в их семье всегда было в дефиците, а потом взрослая жизнь, самостоятельность и не самые этичные методы ведения бизнеса — чтоб наверняка не прогореть и точно не вернуться домой. К отцу. Поверженным и опозоренным.       Только благодаря Ладе и ее большой, дружной семье, Адам вообще узнал каково это — быть обласканным, принятым, прощенным за мелкие проступки и за гораздо большие.       Может, Кристине тоже требовалось прощение? Чтобы та фарфоровая куколка, позволила ей быть. Она, кажется, убеждена, что повинна во всех своих бедах, ей стыдно перед маленькой собой. Оттого у Рубинштейна в ее кошмарах вечно лицо такое... Смешанное со всеми ее лицами.       В любом случае, Кристина говорить об этом не хотела. И глухо пробубнила, не поднимая головы:       — У тебя постоянно звучат стихи в голове…       — Это… — Адам и сам не сразу отследил, что вертелось в уме уж который день. — Воспоминания. Поэт часто читал стихи в подвале. Почему-то сейчас все лезут и лезут в мысли. Надеюсь, не слишком громко.       — Ничего, это здорово, — голос ее зазвучал бодрее. — Пусть лучше стихи.       Скрестив ноги, Адам сидел в почти беспечной позе, пока Кристина сжалась в крошечный комок, чуть покачивалась. Словно никто дурдома и не покидал. Атмосфера и правда царила странно-знакомая — вот так сидеть в полумраке без возможности что-то предпринять.       — Это ведь когда-нибудь кончится?       — Ага, — тут же отозвался Адам. — Когда ты достаточно отгорюешь.       Кристина в этот раз не потеряла никого из близких, но ей было кого оплакивать.       — И кто определяет эту достаточность?       — Ты сам, наверное, — он пожал плечами, пусть Кристина и не смотрела на него. — Или кто-то решит за тебя... Тогда беда. — Адам сжал губы, решая судьбу вертящихся на языке откровений. — Я раньше решал за других. Навязывал свои идеи. О страдании. А ты вольна никого не слушать.       — Даже тебя?       — Даже меня, — снова кивнул самому себе. — Никто больше не причинит тебе вреда. Пока сама не позволишь, естественно.       Кристина обратила на него заинтересованный взгляд, повернув уложенную на предплечье голову.       — Так мы, по-твоему, сами позволяем себя мучать?       Адам выставил руки в примирительно жесте, замахал слабо, хотя Кристина едва ли атаковала.       — То, что сделал с нами доктор — это только его вина. Но чаще всего, — он потер пальцем у виска, — все это в нашей голове. Поверь, я много голов повидал. Эта убежденность, что ты заслужил все несчастия мира — мощнейший вирус. Неубиваемый. Лекарства извне точно нет. — Кристина впервые за эти дни с охотой слушала; на измученном, сером лице проступили искры интереса. — Я вот, как только подвернулся шанс, слинял из дома, где мне осточертело находиться. А мой брат... — странно, что эти слова вообще слетели с его губ, но было поздно отступать. — Он выбрал остаться под влиянием отца, который его и за человека-то не считал.       — Вы не близки с братом, да?       Кристина и так знала о нем почти все, но этот разговор не казался странным. Это обмен словами вживую ощущался куда откровеннее, чем вероломное бурение чужого рассудка до самых недр, куда и хозяин-то забыл дорогу.       — Мы хоть и росли вместе, но опыт у нас отличается. И мы по природе очень разные. Мне гораздо ближе те, кто прошел вместе со мной через дурку и промывку мозгов. Вот даже ты.       Кристина запротестовала:       — Ты меня совсем не знаешь.       — Может, от этого легче... Не уверен. О брате мне все известно, его слабые стороны, его сила, которая может пугать. Наша общая травма из-за отца. Эта близость легко обжигает. Да, с тобой легче. С любым из нашей горе-семейки легче.       — И ты поэтому брату не сообщил, что жив?       Адам сощурился, не уверенный, что Кристина все еще звучала безэмоционально, как минуту назад. Но, возможно, ему показалось, что слова текут с ее языка гораздо живее — и ядовитее.       Она ведь, кажется, могла сейчас думать только о собственных переполняющих чувствах.       — Лучше держать дистанцию, — кивнул Адам, собравшись. — С самого начала у нас разные дороги. Не хотел, чтоб он думал, что снова нужно отвечать за меня, быть участливым в ущерб себе. — Адам наблюдал за бликами лунного света на собственной коже, так мысли формулировались легче. — Рано пришлось научиться пробиваться. Деловые отношения мне больше по душе. Он мне сыворотку, я ему — услугу.       — Думаешь он сделал это с расчетом? — В этот раз в ее блеклом прежде голосе звучало искреннее удивление. Без осуждения; любопытство только.       — Конечно! — фыркнул Адам. — Ни один его клиент мне не чета. Кто ему предложит больше, чем телепат?       — Так ты себя утешаешь? — Точно Адаму не показалось, насколько оживилась Кристина. В единый миг тишины между ними, даже подумалось, что это сон, личный кошмар. Но вполне себе настоящая Кристина пристыженно опустила глаза. — Извини, не стоило говорить этого.       — Да ничего. — Точно ли ничего? Адам отвел взгляд к окну, где серебрилась припорошенная земля. — Может быть, я подумаю над твоими словами. Но позже. А пока… давай правило? Не произносить то, что не было озвучено. Если уж и довелось нам с тобой покопаться в мозгах друг друга...       — То еще мероприятие, — вздохнула Кристина. — И… мне жаль. — Она странно замялась, но все же откровенно растерянно добавила: — Наверное.       — Ага. Это нормально. — Боковым зрением он заметил, что Кристина, заинтересованная, подняла голову. Не так беспомощно уже жалась к ногам. — Сейчас ты можешь думать только о своих чувствах. Ничего в этом плохого нет.       Взгляд его был прикован к голой, с полоской света коленке. Он спал в шортах и толстовке, в то время, как Кристина надевала вниз штаны с начесом, а наверх — футболку. Эта мысль позабавила.       — А мне больше и не о ком думать. Все друзья и связи уже потеряны. И даже к себе прежней не могу дотянуться.       — Ты и не дотянешься. Ты уже другая. Но это не значит, что плохая или сломанная. Любой опыт меняет нас, редко это что-то хорошее. Но и, — он нервно усмехнулся, — редко это что-то настолько сумасшедшее, как с Рубинштейном. А ты даже это пережила, можешь гордиться.       Он, конечно, не особо старался, все-таки язык у него подвешен был только как у продавана, а не как у духовного гуру — но и Кристина не велась на воодушевленные речи.       Только проговорила уныло:       — Хорошо. Постараюсь преисполниться гордости, когда начну что-то чувствовать. — То, что она выпрямилась и вцепилась в коленки уже ладонями, привлекло внимание Адама. Она явно собиралась с духом. Нелегко все ж делиться с чужим человеком, пусть и напарником по несчастью. — Когда вы меня освободили… я почувствовала такой прилив энергии. Я, кажется, была почти счастлива. А сейчас, когда все последствия настигли, ощущается, будто я по-прежнему в клетке. Даже более тесной.       — Так и есть, — почти весело отозвался Адам. В этом узнавался скорее истеричный смешок от слишком знакомых описаний. — Понимаю. Я буквально был заперт в собственном теле, это гораздо теснее психбольницы. И мог только по чужим сознаниям шнырять туда-сюда… туда-сюда...       — И хочется кусаться.       — Мне тоже хотелось. Очень долго. И я кусал.       — Прости, если буду…       — Кусай сколько хочешь. Пока тебе не станет легче.       — Нет, так нельзя. — Она мотнула головой. И продолжила говорить дрожащим от подступающих слез голосом. — Все о чем я мечтала — создавать красивые вещи и радовать людей. Воплощать их фантазии в жизнь. А научилась создавать лишь болезненно красивые иллюзии. Доктор извратил все это... В глубине души я все еще мечтаю. Но имею ли право? На мне лежит ответственность...       Теперь головой замотал Адам, прерывая ее.       — Слышать ничего не хочу про ответственность. Ты, — имея в виду всех их, проговорил он, — отвечаешь только за себя.       — Почему же позвал меня с собой? — нахмурилась Кристина.       — Да. Тут косяк. Не ожидал, что ты согласишься.       Она не издала ни звука, но эта тишина почти звякнула в полумраке комнаты. Адам не сдержал улыбку, посмотрел на нее, но никак не ожидал увидеть такое растерянное лицо. Как у ребенка, на которого впервые прикрикнул родитель. Оно ему напомнило о совсем юной Кристине из вереницы воспоминаний.       — Да брось, я же шучу. — Он прихлопнул себя по колену. — Я наконец волен делать, что хочу. Особенно когда ненароком отдал долг нашему подвальному кружку. Не позвал бы тебя с собой без искреннего желания.       — Спасибо. — Она нервно повела плечом. Не вовремя он, конечно, решил подшутить. — Но мне кажется, я недостаточно сделала. Я столько времени провела с Рубинштейном, но дала Чумному Доктору слишком мало информации.       Адам звучно фыркнул.       — Ему хватит. Ты рассказала все, что знаешь. Ты засланный агент по неволе, они должны быть благодарны и за это. — «Так нельзя» снова говорили сжатые губы напротив. — Меня очень бесило в свое время ходить с мнимым долгом, навязанным отцом, я нашел способ освободиться...       — Если всю жизнь определять как торговлю поступками, вечно будешь в должниках.       — Торговлю поступками?       Адам был уверен, что услышал что-то очень знакомое, давно забытое. Раньше он смотрел много фильмов, и со временем все гениальные сюжеты и мудрые изречения в памяти превратились в цветастую мешанину.       — Читала в одном рассказе. Тебе зло — ты в ответ месть. Тебе добро — ты в ответ обязан тоже.       — Такую уж нам задали линию.       — Или это сделал ты сам.       — Это должно было стать ношей Альберта, но стала нашей общей. На брата повесили ответственность за меня, это, конечно, нечестно и все такое, но и я не мог в ущерб себе… В общем, в конечном итоге это все превратилось в торговлю: я где-то вел себя тише, чтобы брату не досталось, он меня прикрывал, помогал в учебе, когда я еще делал вид, что подчиняюсь правилам отца. Тот еще козел он был, как ты понимаешь.       — Это ужасно. — Может, что-то мелькнуло в глазах Адама, что заставило ее так жалобно вздохнуть, но через мгновение в них остался лишь скепсис и насмешка. — Пусть я до конца не смогу понять. Я росла самым счастливым ребенком. Мама поощряла все мои начинания, всю меня. — Кристина перевела к окну такой жалостливый взгляд, будто за ним под морозным светом резвились фантомы всех обделенных детей. — Ни один ребенок не заслужил меньшего. Мне жаль тех, у кого было такое детство, которое я и вообразить не могу.       Вот уж действительно: в одно окно смотрели двое.       — Мне нужно было быть в точности, каким отец представлял. Никем иным, не собой явно. Наверное, поэтому я так быстро осваиваюсь в чужих головах... — Нахлынувшие воспоминания превращали перечисление фактов во что-то более чувственное, каждое слово жалило язык. — Строго следовать его плану на мою жизнь и не думать отвлекаться. Единственная радость — лошади. И ту он позволил иметь, чтобы было что отнимать при малейшем неповиновении.       — Моя мама тоже любила лошадей, — Кристина заметно просияла. И Адам вместе с ней. Пусть звучат истории о хорошем родителе, а не о Якове Новаке. — В кресле директора уже не хватало времени, но в детстве она часто брала меня с собой на занятия. И я, замерев, смотрела на нее, такую грациозную, в костюме… А потом она умерла. — Адам ответа не ждал, но в его взгляде Кристина распознала вопрос. — Проблемы с сердцем. Внезапно. Слишком быстро. Я была так не готова… Сидела в своем уютном мирке и думала, что это счастье будет длиться вечность.       — Так оно обычно и бывает, — Адам пожал плечами. — Думаешь, что самое главное в жизни несчастье преодолел, а потом происходит… случайность.       В его истории олицетворением случайности был огонь, который отнял гораздо больше, чем Яков Новак. Отнял целого его, потому что без Лады Адам себя не представлял. Все попытки убежать, все старания достичь какого-то смехотворного успеха, обеспечить своей новой семье ощущение безопасности разлетелись пеплом. И в тот раз даже не на кого было злиться.       Кроме себя.       За окном, в ночи, под едким морозным светом теперь резвились фантомы из его прошлого. Счастливые гости на свадьбе, эфемерно красивая невеста, самый сладкий «горький» поцелуй в его жизни. Неспешное покачивание в такт музыке, которое называли свадебным танцем, пока он почти растворялся в Ладе, прижимаясь как в последний раз. С такой лучезарной улыбкой смотрящий на него Альберт — он и забыл…       Адам внимательно наблюдал.       Пока его рукава не коснулись аккуратным жестом. Он нехотя оторвался от окна. Под подушечками чужих пальцев рваным холмиком торчала дырочка, которую он сделал — зацепившись за гвоздь.       — Надо зашить, — участливо обронила Кристина.       — Ты еще платье мне сшей. — Он одернул руку и тут же чуть этой рукой не размозжил себе голову от стыда. — Прости. Извини. Как видишь, я все еще кусаюсь.       — Это ничего, — хмыкнула Кристина, прекрасно понимая это чувство. Прощая ему свою же неидеальность. — Хорошо, что это хотя бы наше. Не от доктора, не от отца... Наш выбор.       — Я буду стараться делать выбор в пользу другого.       — Я тоже буду.       «Пока его возможно делать» — подумалось им одновременно.              Огонь угас. Ты слышишь: он угас. Горючий дым под потолком витает. Но этот блик — не покидает глаз. Вернее, темноты не покидает.       С их ночного откровенного разговора сон Кристины с каждым днем становился все спокойнее и глубже — в хорошем смысле, ее теперь цепко захватывали приятные, далекие от злой реальности фантазии. И она наконец стала выглядеть по утрам действительно отдохнувшей. А вот Адама с тех пор одолевали нежданные мысли. Об Альберте.       Он зацепился за вдруг тогда возникший образ восторженного брата на свадьбе. Давно он не видел улыбающегося Альберта, сидел с кислым лицом даже в палате, когда получил весть о его чудесном воскрешении. Ну да, чему тут радоваться? Когда тебе буквально выплюнули в лицо: привет, прости, что не удосужился сообщить, я жив, помоги кое с чем.       «Ты же так рвался стать похожим на отца, вот и помогай, адвокат Новак. А твои братские чувства? Что мне до них, я достойно оплачу тебе твои услуги».       Так ты себя утешаешь?       По хлебным крошкам, словно несмышленый ребенок, Адам добрался до воспоминаний детства. Когда они еще были достаточно близки, несмотря на все попытки Якова Новака стравить их, заставить бороться за его одобрение. Адаму быстро это наскучило, может, еще с пеленок. Он Альберту уступил место любимого сына.       И тот с радостью его занял.       Они росли вместе, ненавидели его вместе и должны были идти дальше вместе — вдвоем против целого мира, холодного и жесткого, как Яков Новак. Но Альберт выбрал стать его копией. Да, Адам говорил ему, что выбора у него по сути не было, и себе повторял много раз, но, видимо, так и не смог убедить.       Это ведь все, что у Адама осталось от самого себя и останется даже спустя годы — его близнец. Но все запечатленные в памяти лики Альберта покрылись коррозией с ненавистной физиономией отца. И Адам открещивался от них, от их родства как мог. Ведь какую боль может причинить «надежный человек», который просто присмотрел за его домом?       Вот Адам и позабыл... Как Альберт на него смотрел, как касался заботливо, каким всю жизнь был сентиментальным, забыл те его слова в день похорон отца. Забыл, как брат мечтал помогать людям, и пропустил момент, когда Альберт превратился в того, в кого превратился. Хотя, может…       Он помнил, как тот однажды вернулся от психолога и что-то в нем ощутимо поменялось. Брат так воодушевленно отзывался, советовал сходить и ему. Адам вспомнил этот совет спустя много лет, когда тонул в черном отчаянии и ничего не разбирал среди мешанины голосов в голове. Тогда голос Альберта и подтянулся откуда-то издалека.       Так он оказался в лапах Рубинштейна.       Уныло ковыряясь в тарелке, Адам в какой-то момент случайно поднял голову и увидел бредущую к крыльцу Кристину. Когда она вошла в дом с охапкой дров, он уже встречал ее с приветливым — насколько возможно — лицом.       — Знаешь, — начал он, когда Кристина захлопнула металлическую дверцу, отсекая вой огня, — я тут думал над твоими словами…       — Ага, я слышала. — Она скорее шутила, чем всерьез жаловалась. Но нельзя было отрицать, что мысли друг друга были для них слишком громкими.       — Ты, наверное, права. — Кристина подсела к столу, ножки стула противно царапнули пол. Адам вперился глазами в свой ужин. — Я не могу вспомнить, чтобы Альберт хоть раз вешал на меня условный долг, по крайней мере, вслух. Все это время такая мысль звучала лишь в моей голове.       — Как и много других. — Она непринужденным, в кой-то веки легким жестом притянула к себе тарелку, подготовленную Адамом. — Тебе ли не знать, как легко ими заразиться.       Словно в подтверждение ее слов, в печи что-то грозно стрельнуло, так что они оба оглянулись. Треск, более слабый, немощный, повторился несколько раз. Адам раздраженно подумал, как надоело топить в никуда, скармливать чурки жáру, а спать все равно в одной лишь теплой комнате. Неудачный дом он выбрал...       А потом засмотрелся на искусно, почти художественно стянутую дырку на рукаве. Кристина тоже сидела в теплой толстовке, ежась, и молча поглощала вареники. Надо сказать, есть она стала с большей охоткой. Адам решил не отставать.       — Знаешь эту шутку про троечников и отличников? — Адам дождался, пока Кристина поднимет заинтересованный взгляд, проглотил вяжущие рот картошку и тесто. — Я все думал, что я тот самый успешный лодырь, который вовремя подсуетился. Прохавал жизнь типа.       — А что же в итоге?       — Оказалось, жизнь все равно всех отымеет абсолютной бесконтрольностью происходящего. Прям как с огнем. — Откликаясь на свое имя, тот довольно затрещал в печи. — Мы верим в иллюзию контроля, пока не случается внезапный «бум». Но с огнем хотя бы все ожидаемо сразу.       — И все равно оказываешься не готов, — вздохнула Кристина. Озвучила то, что он не хотел: поклонение огню тоже было бессмысленно. — Я рада, что ты смог дотянуться до правды. И не отдернул руку.       — Но было горячо, — усмехнулся Адам. И обратил внимание на уже сошедший волдырь на пальце Кристины. — Брату я звонить, конечно, не буду. Сам наберет… когда понадоблюсь.       — Может, он ждет, что понадобится тебе? Не по юридическим вопросам.       Что он мог сказать? Не все за раз. Адам пожал плечами, отслеживая, как зубцы видки впиваются в блестящее маслом тесто.       — Уверен, дел у него по горло.       — Хотела бы я иметь кого-то, чтоб позвонить. И… — То ли комок пищи, то ли слезы подступили к горлу, так что Кристина прервалась на секунду. — Может, имела, если бы была чуть внимательнее. К окружающим. К маме. Если бы проводила больше времени с ней, а не со своими манекенами, если бы…       Адам прервал ее попытки договорить, накрыв холодную с улицы, обветренную руку.       — Ты делала ровно то, что считала нужным в тот момент. То было твое решение. Стоит его уважать, как думаешь? — Кристина не особенно впечатлилась, но взглядом непримиримым его больше не сверлила. — И, напомни, сколько тебе было? — Он прекрасно знал.       Когда Адам убедился, что его показания хотя бы приобщили к делу, то плавно оттянул ладонь.       — Да, она была юной и глупой. И не смогла распознать очевидную угрозу.       — Я видел ту Кристину. Ничего глупого в ней не было. — Адам не стал бы настаивать, так что сделал вид, что не играет в адвоката и небрежно пожал плечами. — Она была счастлива, занимаясь любимым делом. — Он внимательно смотрел в окно, за которым, по колено в снегу, перекидывались снежками маленький он и маленькая Кристина. — Не стоит забывать про глупое, безрассудное веселье. Не вся жизнь обязана быть борьбой.       — Мне кажется, что я навсегда разучилась веселиться.       — Мало ли что там кажется. — Адам не стал возвращать ей реплику про заразительность идей.       Мысли — не всегда отражение реальности, пусть и наши собственные. Страшно подумать — наши ведь собственные! Но и приятно подумать: от них есть спасение. Они же — не всегда отражение реальности, которой мы так страшимся.       — Хочется только курить и кусаться.       — Это всегда успеешь. — Адам закинул в рот последний вареник и потянулся к телефону.       Кристина не сразу сообразила, но забавно расширила глаза, когда из динамика его телефона заиграла музыка — один из треков, что он скачал в дорогу. И это выражение лица снова напомнило ему маленькую Кристину, откуда-то из вереницы воспоминаний. И оттого легче было решиться.       Пока по кухне разливались ленивые удары по тарелкам, переливы фортепиано и расслабленный баритон солиста, Адам неспешно поднялся и протянул Кристине руку. Упрямилась она недолго, Адам уломал ее одним лишь загоревшимся идеей янтарным взглядом. Они вскоре стояли посреди комнаты, цепляясь друг за друга одними пальцами.       Прямо как есть, в толстовках и штанах, которые еще долго не снимут по разным причинам, как минимум до весны, они начали неспешно раскачиваться. Точнее, начал Адам: сгибая колени, тянул Кристину за руки на себя, и ей пришлось покачиваться тоже. С каждым ленивым движением ее взгляд светлел — и Адам наконец увидел ее улыбку, когда Кристина покружилась вокруг себя, держась за его руку над головой.       Потом они раскачивались уже синхронно, лодочкой, вытянув сцепленные руки в стороны. Адам боязливо придержал другой рукой чужое плечо, Кристина ответила тем же. К середине песни она улыбалась так, что от глаз остались только щелочки, и Адам был рад, что еще оставалось время запомнить ее такую. И запутаться в ногах друг друга, покрутиться снова, повертеть головами, словно непоседливые дети.       Когда под затихающий аккомпанемент они, довольные и раскрасневшиеся, неотрывно смотрели друг на друга, Кристина вдруг спросила полушепотом:       — Можно тебя обнять?       — Компенсируешь? — улыбнулся Адам. И кивнул, принимая ее к себе.       Кристина коснулась ладонью его лопатки, а подбородком приникла к плечу. Вторая пара их рук все еще сцеплялась в замок где-то внизу. Заканчивая танец, они покачивались на месте, но не покидало ощущение, что не двигались вовсе.       Под ногами поскрипывали доски пола, потрескивали окутанные жаром дрова, напоминая, что все это реальность. От печи сбоку пышело так, что почти обжигало разгоряченные под флисом тела.       «Будет огонь?» Будет. Мы заново его зажжем.       Ведь так сложно забыть это тепло.