Демонический бойзбенд

Ночь. Тишина в комнате Романса была густой и хрупкой, как тонкий лёд. Он лежал неподвижно на спине, чувствуя под своим боком тёплый, тяжёлый комок — Чон Юнсо, который час назад, сославшись на «необъяснимую тревогу», без церемоний ввалился к нему в комнату и почти мгновенно провалился в сон. Теперь он посапывал сбоку, уткнувшись носом в плечо Романса, одной рукой бессознательно вцепившись в его майку. Романс старался не дышать слишком громко. Свет от экрана телефона, приглушённый до минимума, выхватывал из темноты контур его руки, подушку, прядь розовых волос. Пальцы быстро и бесшумно скользили по стеклу. «Зен Аспасия. Менеджер. Elysium Entertainment. Пак Соджун». Поисковая строка пожирала запросы и выплёвывала ничего не значащие крохи: упоминания в новостях о назначении менеджером для новых групп, сухие строки пресс-релизов, пара старых фото со светских раутов, где Зен стоял на заднем плане с каменным лицом. Ничего о прошлом. Ничего личного. Всё было вычищено до стерильности, будто человека не существовало до того момента, как он появился в их доме в костюме и с холодным взглядом. Слишком чисто, пронеслось в голове Романса. Как шрам, который слишком идеально зашили. Он собирался сдаться, отложить телефон и попытаться уснуть, несмотря на камень в груди и странное, назойливое любопытство, когда в верхней части экрана всплыло уведомление.

На вас подписался lim.minsu.official.

Романс чуть не выронил телефон. Сердце ёкнуло, сделав в груди кульбит. Он машинально, уже раздражённый собственной реакцией, нажал на уведомление. Аватарка. Улыбка, чуть грустная у глаз, но тёплая. Галочка подтверждённого аккаунта. Тот самый Лим Мин Су. Тот, чьё случайное прикосновение много часов назад всё ещё жгло кожу на тыльной стороне ладони. Идея родилась сама собой, мгновенная и безрассудная, как вспышка. Прежде чем здравый смысл успел его остановить, пальцы уже выводили сообщение в директ. romancess: Доброй ночи. Простите за беспокойство в столь позднее время. Это действительно вы? Я до сих пор не могу поверить, что сегодня произошло. Спасибо вам ещё раз. Он замер, уставившись в экран, чувствуя, как по спине пробегают мурашки от собственной наглости. Что, если он сейчас спит? Что, если прочитает и решит, что Романс, превратно его поняв, на что-то надеется? Но ответ пришёл почти мгновенно. Словно кто-то ждал по другую сторону экрана.

lim.minsu.official: Доброй ночи. Вам не за что извиняться. И да, это я. Я как раз думал, стоит ли первым писать, но боялся показаться навязчивым и потревожить вас после такого долгого дня.

Романс прикусил губу. Воздух в комнате стал казаться ещё более спёртым. Рядом спящий Юнсо крякнул во сне и прижался сильнее. romancess: Вы? Потревожить? Это я вас побеспокоил среди ночи с глупыми формальностями.

lim.minsu.official: Для меня это не формальность. И ночь — лучшее время для честных разговоров, не находите? Когда город засыпает, а мысли становятся громче.

Фраза ударила точно в цель. Романс почувствовал лёгкое головокружение. Разговор уже на втором сообщении уходил куда-то в не в ту сторону, туда, где было не по себе и опасно интересно. Он должен был остановиться. Сейчас. Вежливо попрощаться и выключить телефон. Вместо этого его пальцы, будто ему не принадлежащие, вывели новый вопрос. Главный. romancess: Простите, что резко меняю тему, но… вы не знаете человека по имени Зен Аспасия? Он наш менеджер. Просто… я пытаюсь что-то найти, но информации ноль. Выглядит так, будто его прошлое стёрли. Наступила пауза. Длинная. Настолько длинная, что Романс начал сжиматься внутри, уже представляя, как на том конце провода человек с идеальной улыбкой хмурится и удаляет странного айдола, лезущего в служебные дела. Наконец, появился индикатор «печатает…». Он мигал невыносимо долго.

lim.minsu.official: Ким-сси. lim.minsu.official: Я работаю в Elysium Entertainment и не имею права распространять подобного рода информацию.

Романс широко раскрыл глаза. Экран поплыл перед ним. romancess: Вы работаете в Elysium Entertainment 😮? Божечки, простите меня. Я даже не подумал об этом. Тогда забудьте, что я вам сказал. Не хочу, чтобы из-за меня у вас возникли проблемы. 🥺 Он отправил стикер почти на автомате, мозг отказывался обрабатывать информацию. Лим Мин Су. Голос поколения. Работает в агенстве Пака Соджуна. В том самом, от которого исходила леденящая, необъяснимая опасность. Индикатор «печатает…» снова замигал, затем погас. Снова замигал. Погас. Потом пришло голосовое сообщение. Короткое, всего в несколько секунд. Голос Лило звучал в нём иначе — без привычной лёгкой улыбки, приглушённый, серьёзный: «Минджу-сси, простите. Это… не та информация, которую можно обсуждать в переписке. Даже здесь. Если вы действительно хотите знать… могу я позвонить? Только если вы не спите и вам удобно». Романс пересохло глотнул. Он посмотрел на прилипшего к нему Юнсо, на дверь, за которой спали остальные, на тёмный балкон за стеклом. Это был плохой план. Очень плохой план. Он собирался говорить по телефону с Лим Мин Су посреди ночи, чтобы выведать тайны их потенциально опасного менеджера. Он написал: «Да. Можете. Я на балконе». Осторожно, с точностью сапёра, он начал выкарабкиваться из-под Юнсо. Тот хмыкнул, проворчал что-то неразборчивое и перевернулся на другой бок, освобождая Романса. Тот задержал дыхание, босые ноги коснулись прохладного пола. Он как тень скользнул через комнату, приоткрыл дверь, просочился в тёмный коридор, миновал его и закрылся на балконе. Ночной воздух был прохладным и свежим после духоты комнаты. Где-то внизу шумел ночной город, но здесь, на балконе, была лишь тишина и редкий свет далёких фонарей. Телефон в его руке завибрировал. Не звонком, а видео-вызовом. Романс вздрогнул. Он посмотрел на себя в тёмное отражение в стекле: растрёпанные розовые волосы, простую белую майку, широкие испуганные глаза. Он был совершенно не готов. Но палец уже нажимал на зелёную кнопку. Экран осветился. И Романс увидел лицо Лим Мин Су, крупным планом. Никакого идеального света, никакого грима. Он был дома. Волосы слегка растрёпаны, на носу едва заметные следы от очков. Он не улыбался. Его тёмные глаза смотрели прямо в камеру, а значит — прямо на Романса, с такой интенсивностью, что тому захотелось отвести взгляд. — Здравствуй, — тихо сказал Лило. Его голос был тёплым бархатом, прямо в ухо, через наушник. — Я не разбудил никого? Романс покачал головой. — Н-нет, — прошептал он, и его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно. — Я один на балконе. На губах Лило дрогнуло что-то, похожее на улыбку, но не весёлую. Сочувствующую. Понимающую. — Хорошо. Тогда… давай поговорим о господине Аспасии. Но, Минджу-сси, — он сделал паузу, и его взгляд стал ещё серьёзнее, — то, что я скажу… это не просто сплетни. Это очень долгая история. И она напрямую связана с человеком, который держит вас всех на коротком поводке. Ты уверен, что хочешь это знать? В тёмных глазах на экране не было игры. Не было флирта. Была только суровая правда и вопрос. Последний шанс отступить. Романс медленно выдохнул. Он почувствовал, как холодок страха по спине смешивается с чем-то другим — решимостью. Он кивнул. — Да, — сказал он твёрже. — Я уверен. Нам нужно знать. Лим Мин Су откинулся в кресле, и свет от настольной лампы выхватил усталые черты его лица. Милые морщинки у глаз и, о боже, едва заметный седой волосок на виске. — Десять лет назад была группа. Называлась «Eden»…

***

Романс проснулся от странного, сдавленного звука. Не крик, не стон — что-то среднее, похожее на мычание раненого зверя, которое тут же оборвалось, словно его придушили. Сознание вернулось к нему мгновенно, как щелчок. Он резко приподнялся на локте, сердце заколотилось где-то в горле. В сером предрассветном свете, пробивающимся сквозь шторы, он увидел, что место рядом с ним пусто. А звук доносился с пола. Чон Юнсо лежал на боку, свернувшись калачиком. Его лицо было искажено гримасой такой острой боли, что у Романса перехватило дыхание. Одна рука судорожно вцепилась в собственный живот, вторая — давила на рот, сдерживая новые звуки. Его тело напряглось в очередной судороге, и он издал тот самый хриплый, задыхающийся звук, пытаясь вдохнуть сквозь стиснутые зубы. «Нет, нет, нет», — пронеслось в голове Романса. Все мысли о ночном разговоре, о Лило, о трагедии Зена — всё это испарилось, уступив место леденящему ужасу. — Юнсо! — его голос прозвучал хрипо и громко в тишине комнаты. Демон на полу лишь зажмурился сильнее, слабо мотнув головой. Пот выступил у него на лбу и висках, слипся с бирюзовыми прядями волос. Он снова попытался вдохнуть, и это получилось урывчато, с болезненным всхлипом. Романс скатился с кровати на колени рядом с ним. Он боялся прикасаться, не зная, что случилось. Отравление? Приступ? Что-то демоническое? — Где болит? Сильно? — он говорил быстро, почти не соображая, положив ладонь на лоб Юнсо. Кожа была холодной и липкой от пота. — Юнсо, отвечай! — Ж-живот… — выдавил наконец квихва, и его голос был тонким, детским от боли. — Всё… всё скрутило… Блять… Его тело выгнулось в очередном спазме, и на этот раз сдержаться не получилось. Горло сдавленно захрипело, челюсть напряглась. Романс увидел, как бледное лицо Юнсо приобретает зеленоватый оттенок. Вырвет. Сейчас вырвет. Мысль сработала быстрее действия. Романс обхватил Юнсо под мышки и, собрав все силы, — не физические, а те, что заставляют двигаться, когда внутри всё обрывается от паники, — рванул его с пола. — Держись, — прошипел он, таща беспомощного демона к двери. Ноги Юнсо волочились по полу, он лишь слабо пытался упираться, всё его внимание было сконцентрировано на борьбе с волной тошноты, подкатывающей к горлу. Они вывалились в коридор. Романс, не раздумывая, потащил его к ванной. Дверь, к счастью, была не заперта. Он втолкнул Юнсо внутрь, едва успевая отдернуть крышку унитаза, как того наконец вырвало. Звук был ужасным. Романс отвернулся на секунду, чувствуя, как и у него самого сводит желудок. Но он не отходил. Он стоял на коленях рядом, одной рукой поддерживая Юнсо за лоб, чтобы тот не ударился, другой — нежно водил по его взмокшей от пота спине, ощущая, как под ладонью бегут судороги. — Всё хорошо, — бормотал он бессвязно, сам не веря своим словам. — Всё выйдет, вырви всё, ничего страшного… Это длилось вечность. Когда позывы наконец стихли, Юнсо обмяк, тяжело опершись головой о край унитаза. Дышал он прерывисто, всхлипывая, и слёзы — от боли, от унижения, от слабости — текли по его лицу, смешиваясь со слюной и потом. Он был жалок, беспомощен и… человечен. Слишком человечен для демона. Романс намочил под струёй холодной воды уголок полотенца и осторожно протёр ему лицо, потом шею. — Что ты ел? — тихо спросил он. — Вчера? Что-то странное? Юнсо лишь слабо мотнул головой, не в силах говорить. Его губы дрожали. В этот момент в дверном проёме возникла тень. Хве Ён, разбуженный шумом, стоял в пижаме, с заспанным, но мгновенно насторожившимся лицом. Его взгляд скользнул по бледному, трясущемуся Юнсо, по Романсу на полу, по картине в целом. — Что случилось? — его голос был низким и резким, полным материнской (или отцовской) тревоги. — Не знаю, — честно ответил Романс, всё ещё поглаживая спину Юнсо. — Проснулся от того, что ему плохо. Сильные боли, рвота. Ён вошёл в ванную, опустился на корточки с другой стороны от Юнсо. Его движения были уверенными, профессиональными. Он положил ладонь на живот Юнсо, слегка надавил. — Здесь болит? Или здесь? Юнсо просто застонал в ответ. — Он вчера, кроме своих адских леденцов, ничего не ел? — спросил Ён, поднимая глаза на Романса. — Не знаю, я… я рано уснул, — солгал Романс, чувствуя укол стыда. Он просидел пол-ночи на балконе, слушая историю о калечащей жестокости, пока его сокомандник мучился тут в одиночку. — Эти леденцы… они не пищевые, — проворчал Ён. — Это химическая дрянь, — он встал, взял из шкафчике над раковиной аптечку и начал шарить в ней. — Нужно дать ему энтеросорбент и что-то для снятия спазмов. И много воды. Ро, помоги ему прополоскать рот и умыться. Я сейчас. Оставшись с Юнсо вдвоём, Романс помог ему сделать несколько глотков воды, потом аккуратно умыл. Юнсо уже не трясло так сильно, но слабость была абсолютной. Он позволял делать с собой всё что угодно, лишь бы боль отпустила. Его голубые глаза, обычно полные огня и дерзости, сейчас были тусклыми и испуганными. — Глупо, да? — хрипло пробормотал он, когда Романс вытирал ему лицо. — Демон… а травлюсь леденцами, как человеческая личинка. — Ты не личинка, — мягко поправил его Романс. — Ты просто… Юнсо. Тот слабо фыркнул, и это было почти похоже на улыбку. Хве Ён вернулся с таблетками и стаканом воды. Вместе они уговорили (читай: заставили) Юнсо принять лекарства. Потом Ён, без лишних слов, подхватил его на руки, — Юнсо слабо попытался возмутиться, но было поздно, — и отнёс обратно в комнату Романса. — Здесь будет проще за ним присматривать, — коротко объяснил Ён, укладывая Юнсо на кровать и накрывая одеялом. — Если станет хуже — сразу буди меня. Или Джину. Хотя его, наверное, пушечным выстрелом не разбудишь. Он постоял ещё мгновение, глядя на бледное лицо макнэ, и его взгляд смягчился. — Идиот, — сказал он беззлобно. — Больше никакой химии. Только нормальная еда. Понял? Юнсо кивнул, уже закрывая глаза. Боль, кажется, наконец начала отступать, уступая место сокрушительной усталости. Ён вышел, бросив на прощание Романсу: «Ты тоже поспи. Выглядишь как смерть». Дверь закрылась. В комнате снова стало тихо. Романс сел на край кровати, глядя на спящего Юнсо. Адреналин отступал, и на его место приходило осознание. Осознание того, что в эту ночь он узнал две страшные тайны. Одна — о далёком прошлом чужого человека, искалеченного ради красивого голоса. Другая — о хрупкости того, кто всегда казался несгибаемым, кто дышал огнём и злостью. Он потянулся и выключил свет на тумбочке. В темноте было только слышно ровное, наконец-то спокойное дыхание Юнсо. А в голове у Романса, поверх усталости и остатков тревоги, звучал низкий, тёплый голос, рассказывающий историю о золотой клетке, предательстве родителей и человеке по имени Пак Соджун, который всегда появляется в самый тёмный час. Он закрыл глаза. Сегодня. Сегодня он должен будет рассказать остальным. А пока… пока нужно просто быть здесь. На случай, если кому-то снова станет плохо.

***

Утренний свет, льющийся в столовую, был слишком ясным и безжалостным. Он выхватывал пылинки в воздухе, подчёркивал бледность Чон Юнсо и тени под глазами у всех остальных. Запах свежесваренного риса и тушёных овощей, обычно такой аппетитный, сегодня казался приторным. Перед каждым, кроме одного места, стояли привычные порции. А перед Юнсо Хве Ён поставил тарелку с чем-то белым, пресным и до неприличия безобидным. Это был рисовый отвар, чуть гуще воды, и пара кусочков варёной тыквы без всего. Юнсо уставился на эту диетическую пародию на еду, и по его лицу пробежала волна искреннего, глубокого отвращения. — Это что? — его голос всё ещё звучал хрипло и слабо, но в нём уже угадывалось привычное недовольство. — Это твоя еда, — невозмутимо ответил Хве Ён, садясь на своё место и разворачивая салфетку. — Пока твой желудок не придёт в норму, ты будешь есть это. И пить много воды. — Да пошёл ты, — Юнсо отодвинул тарелку. — Дай мне хотя бы кимчи. Или соус. Хоть каплю. — Соус? — Ён поднял брови. Его взгляд стал таким, каким смотрят на особенно непослушного ребёнка, перешедшего все границы. — Юнсо, если ты сейчас хотя бы потянешься к острому, я лично закапаю тебе этот отвар через капельницу. Прямо здесь. И не думай, что я шучу. Наступила короткая пауза, в которой висела угроза, что Ён действительно это сделает. Юнсо, видимо, тоже это осознал. Он скривился, посмотрел на свою жалкую тарелку, потом на полную тарелку Джину, который методично завтракал, и издал звук, полный глубочайшего страдания. Но ложку взял. Джину, проглотив кусок, наконец поднял глаза. Его взгляд, всё ещё отстранённый, скользнул по бледному лицу макнэ, по кругам под глазами Романса, по сосредоточенному лицу Ёна. — Что вчера случилось? — спросил он ровно. — Я слышал шум. — Наш макнэ решил протестировать на себе стойкость демонического желудка, поедая несъедобную химию, — отчеканил Хве Ён, не глядя на Юнсо. — Результаты оказались плачевными. Почти человеческими. — А ты где был? — неожиданно спросил Джину, обращаясь к Романсу. Не с упрëком. Романс вздрогнул. Ложка в его руке замерла на полпути ко рту. В голове пронеслось: балкон, ночь, голос в наушнике, история о калечащей жестокости… — Я… спал, — сказал он, и голос прозвучал чуть выше обычного. — Потом проснулся от того, что ему плохо. — Повезло, что проснулся, — проворчал Ён. — Иначе бы мы утром нашли его в луже собственных внутренностей. Ли Джихун, сидевший в своём углу, молча наблюдал за происходящим. Он ел свою порцию с невероятной медлительностью, будто разгадывал головоломку в каждой рисинке. Его взгляд, скользнув по Романсу, задержался на нём на долю секунды дольше, чем нужно. Будто что-то почувствовал. Напряжение за столом было почти осязаемым. Не только из-за болезни Юнсо. Из-за чего-то другого. Из-за того, что Романс носил в себе, и что сейчас поднималось к горлу, требуя выхода. Он отложил ложку. Звонкий стук металла о фарфор заставил всех на секунду вздрогнуть. — Пока все здесь, — начал он, и его голос, к его собственному удивлению, звучал спокойно и твёрдо, — мне нужно кое-что сказать. О нашем менеджере. О Зене Аспасии. Все замерли. Даже Юнсо перестал воротить нос от своего отвара. Джину медленно опустил свою ложку. — Что именно? — спросил он. В его глазах промелькнула тень того самого, старого, хищного интереса. — Я… наткнулся на информацию, — тщательно подбирая слова, продолжал Романс. Он смотрел в свою тарелку, избегая встречных взглядов. — Его прошлое было намеренно стёрто. Но десять лет назад он был участником женской группы. Она называлась «Eden». Хве Ён аж поперхнулся водой. — Что? — выдохнул он. — Женской? Но он же… — Парень, да, — договорил Романс. Он поднял глаза и встретился взглядом сначала с Ёном, потом с Джину. — Его родители… они кастрировали его в подростковом возрасте. Чтобы сохранить высокий, чистый голос. А потом продали в агентство. И он попал в Eden. Тишина, воцарившаяся в столовой, была абсолютной, гробовой. Даже звуки города за окном казались приглушёнными. Юнсо застыл с ложкой отвара на полпути ко рту, его лицо выражало не брезгливость, а шок, смешанный с чем-то очень тёмным и знакомым. — Его… кастрировали? — медленно, будто проверяя, правильно ли он услышал, переспросил Хве Ён. В его глазах читался ужас. — Да, — кивнул Романс. Горло у него пересохло. — Девочки в группе, вроде как, хорошо к нему относились. Жалели. Но он страдал. Очень. И тогда… тогда появился Пак Соджун. При упоминании этого имени воздух в комнате словно сгустился. Джину медленно откинулся на спинку стула, его пальцы сжали край стола. — Продолжай. — Пак помог ему выйти из ситуации. Но сделал это через громкий скандал, где Зен всё рассказал публично. После этого Зен исчез. Его семья сбежала из страны. А потом он вернулся уже как менеджер. В основном для женских групп. Работает на Пака. В Elysium Entertainment. Романс сделал паузу, дав словам осесть. Он видел, как информация обрабатывается в головах других. Видел, как Ён сжимает кулаки, как по лицу Юнсо пробегает судорога отторжения. Но не к Зену. К его родителям, к агентству и к этой порочной системе к-поп индустрии. Видел, как Джихун, наконец, оторвался от своей тарелки и уставился в пространство. — Так вот почему охотницы так на него смотрели, — тихо проговорил Джину. Он смотрел куда-то в стену, соединяя точки. — Они знали. Они помнили этот скандал. — Да, — подтвердил Романс. — И теперь… теперь он здесь. С нами. Присланный Паком Соджуном. И, судя по всему, господин Аспасия стал его вечным должником. Хве Ён провёл рукой по лицу. — Боже… — прошептал он. — Мы думали, что наша сделка с Гви-Ма — это худшее, что могло случиться. А это… это просто бесчеловечно. — Это и есть человечность, — неожиданно, своим тихим, проникающим голосом, сказал Ли Джихун. Все повернулись к нему. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был направлен внутрь, в какую-то свою бездну. — В самом отвратительном её проявлении. Гви-Ма берёт души, не скрывая этого. Люди же под видом благодетельности калечат тела и души других людей. В его словах было столько холодной, беспощадной правды, что стало не по себе. — Так что мы делаем? — спросил Хве Ён, разводя руками. — Мы поговорим с ним. Откровенно, — твёрдо сказал Романс. Он почувствовал, как внутри него крепнет та самая решимость, что вела его вчера ночью. — Заставим рассказать, как всë было на самом деле. Мы не можем судить из слухов. Джину долго молчал. Он смотрел то на одного, то на другого, и в его глазах шла какая-то внутренняя борьба. Наконец, он кивнул. — Ро прав. Но… — он посмотрел прямо на Романса, — откуда ты это узнал, Ро? Это был вопрос, которого Романс боялся больше всего. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не мог сказать о Лило. Этот человек и так слишком часто становился камнем преткновения в их группе. Вернее, в их троице «ЭббиБэйбиРоманс». Поэтому не стоило упоминать его. — У меня… есть свои источники, — уклончиво сказал он, опуская глаза. — Неофициальные. Доверьтесь мне. Джину изучающе посмотрел на него несколько секунд, но не стал настаивать. Он, лучше чем кто-либо, понимал цену личных тайн. — Хорошо, — просто сказал он. — Нам нужно, чтобы господин Аспасия появился здесь. — И я даже знаю как, — недобро ухмыльнувшись, Хве Ëн посмотрел на Чон Юнсо, который удивлëнно поднял брови. — Чë ты так на меня пялишь, Лис? Кажется, Джину уловил мысль Ëна и тоже улыбнулся, но уже как хищник, предвкушающий вкус освежëванной добычи. Юнсо стало некомфортно под их взглядами, и он думал сбежать куда подальше. Но это его не спасëт.

***

Зен ворвался в дом парней так, словно бежал на пожар. Дверь распахнулась с такой силой, что стукнула о стену, и на пороге возникла высокая, худая фигура в идеально отглаженном темно-сером костюме. Его белые волосы были слегка растрëпаны, а янтарные глаза, обычно такие холодные и собранные, метали искры самой настоящей, неконтролируемой паники. Он даже не поздоровался. Его взгляд пронзил пространство, нашёл Джину и Хве Ёна, стоявших в гостиной, и он устремился к ним, схватив лидера за рукав, а второй рукой вцепившись в плечо Ёна. — Что с ним? — выпалил он, и его голос сорвался на хрипоту. — Что именно случилось? Я получил сообщение, что состояние тяжёлое. Ён и Джину переглянулись, слегка ошарашенные такой яростной реакцией. Они ожидали беспокойства, но не этого животного, почти отчаянного страха в глазах обычно невозмутимого менеджера. — Успокойтесь, господин Аспасия, — первым пришёл в себя Джину, осторожно высвобождая свою руку. — Ему лучше. Острой опасности нет. — Но что было? — потребовал Зен, не отпуская Ёна. Его пальцы впивались в ткань футболки парня. — Отравление? Аллергия? Травма? — Химическое отравление леденцами, — брякнул Хве Ён, не в силах сдержать сарказм, даже несмотря на ситуацию. Лицо Зена на секунду исказила гримаса — смесь облегчения, злости и какого-то глубокого, старого раздражения. — Идиот, — прошипел он, почти так же, как это делал Ён час назад. — Где он? — В моей комнате, — тихо сказал Романс, появившись в дверном проёме. Он тоже смотрел на Зена с новым пониманием, с острой, режущей жалостью, которую пытался скрыть. — Он спит. Зен отпустил Хве Ёна и резко направился к лестнице, даже не спросив разрешения. Его шаги были быстрыми и твёрдыми. Остальные, переглянувшись, молча поплелись следом. Комната Романса была погружена в полумрак. В центре большой кровати лежал Чон Юнсо, укрытый до подбородка одеялом. Его лицо, обрамлённое бирюзовыми волосами, казалось восковым и неестественно бледным в полосе света из-под двери. Он приоткрыл глаза, когда дверь распахнулась, и его взгляд, туманный и усталый, встретился со взглядом Зена. — О, — слабо прошептал Юнсо, и уголок его губ дрогнул в попытке улыбнуться. — Я умираю, господин Аспасия. Хочу сказать последние слова… Берегите Розочку… не давайте спуску Джину… и отдайте мою коллекцию острых соусов… тому, кто оценит… Зен замер на пороге, всматриваясь в него. Паника с его лица спала, сменившись пристальной, холодной оценкой профессионала. Он подошёл к кровати, игнорируя его болтовню, и без церемоний положил ладонь ему на лоб, потом на шею, проверяя температуру и пульс. — Никакой лихорадки. Пульс ровный, чуть учащённый, — отчеканил он. — Где именно болит сейчас? — Всюду, — застонал Юнсо, закатывая глаза с театральным пафосом. — В душе. От осознания, что мир так жесток, а суп без соли. Зен фыркнул, но это был короткий, почти незримый звук. Он отступил на шаг, скрестив руки на груди, и наконец окинул взглядом всю комнату, где в дверном проёме и у стен столпились остальные. — Значит, это была ложная тревога, — произнёс он, и в его тоне зазвучало то самое, привычное холодное раздражение. — Вы заставили меня сорваться со срочного совещания из-за банального расстройства желудка от несъедобной дряни. — Банального? — Хве Ён сделал шаг вперёд. Его голос звучал резче, чем обычно. — Он корчился от боли, его рвало, он не мог дышать. Для нас это не было «банальным». Зен медленно повернул голову к нему. Его янтарные глаза были узкими щелями. — Но он жив. И, судя по его остроумию, вполне себе в порядке. В чём тогда цель этого спектакля? Тишина в комнате стала напряжённой, наэлектризованной. Это был момент. Романс почувствовал, как Джину рядом с ним слегка напрягся, готовясь к прыжку. Даже Юнсо на кровати притих, наблюдая. «Цель спектакля была в том, чтобы выманить тебя сюда», — подумал Романс. Но сказать это он не мог. Сказал Джину. Тихо, но так, чтобы каждое слово упало, как камень. — Мы хотели вас видеть, господин Аспасия. Потому что у нас возникли вопросы. К вам. Лично. Зен не моргнул. Он лишь слегка наклонил голову, будто ожидая удара, который знал, что придёт. — Вопросы? — повторил он. — Касающиеся моей работы? Вашего графика? Я всё отправлял на почту. — Не работы, — вмешался Романс. Его голос дрогнул лишь на миг. Он заставил себя смотреть прямо в эти холодные, красивейшие и самые несчастные глаза, которые он когда-либо видел. — Касающиеся вас. Вашего прошлого. На лице Зена ничего не изменилось. Ни единой морщинки. Но воздух вокруг него словно сгустился, стал ледяным. Даже лежащему Юнсо стало не по себе, и он приподнялся на локте. — Моё прошлое не имеет никакого отношения к моей текущей работе с вами, — произнёс Зен, и каждое слово было выточенным изо льда. — Это частное дело. — Eden, — негромко сказал Хве Ён. Слово повисло в воздухе, как удар хлыста. Зен вздрогнул. Едва заметно. Только мышца на его скуле дёрнулась. Но для демонов, чьё восприятие было обострено до предела, это было равно крику. — Где вы… — он начал и оборвал, сжав губы. Его взгляд пронзил Романса, потом Джину, будто пытаясь понять, кто из них был источником утечки. — Это закрытая информация. Её нет в открытом доступе. — Но она есть, — настаивал Романс. Он чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, но он не отводил взгляда. — Мы знаем. Мы знаем о группе. Мы знаем… о том, что с вами сделали. Теперь он не мог сдержаться. Его глаза наполнились той самой жалостью, которую он пытался скрыть. Зен отступил на шаг. Будто физический удар отбросил его назад. Его спина упёрлась в косяк двери. Он стоял, белый как его собственные волосы, и дышал чуть чаще обычного. Его идеальная маска менеджера дала первую, глубокую трещину. В его глазах мелькнуло что-то дикое, испуганное и бесконечно усталое — взгляд загнанного зверя, которого снова настигли. — Зачем? — выдохнул он, и это был уже не голос менеджера. Это был сдавленный, хриплый шёпот. — Зачем вам это? Чтобы посмеяться? Чтобы иметь рычаг давления? У вас и так есть Пак Соджун. Чего ещё вам нужно от меня? — Нам нужна правда, — тихо, но твёрдо сказал Джину. Он вышел на середину комнаты, став между Зеном и остальными, не как агрессор, а как переговорщик. — Мы не хотим вас шантажировать. Мы не хотим смеяться. Мы хотим понять. Человека, который сейчас отвечает за нашу карьеру. Человека, которого прислал к нам Пак Соджун. Зен засмеялся. Коротко, горько, беззвучно. Это был самый печальный звук, который Романс когда-либо слышал. — Понять? — он покачал головой. — Вы не понимаете. Вы — проект. Инвестиция. Я же… я долг. Живой, ходячий долг перед господином Паком. Он вытащил меня из той ямы, он дал мне новое лицо, новое имя, новую жизнь. И теперь я отрабатываю. Вечно. Присматривая за такими же… перспективными активами, как вы. Он говорил ровно, монотонно, но в каждом слове чувствовалась горечь давно проглоченного яда. — И да, — он посмотрел прямо на Романса, и в его взгляде было вызов. — Всё, что вы нашли, — правда. Eden. Всё. Но это не делает меня вашим другом. Или союзником. Это делает меня вашим менеджером. И надзирателем. Одновременно. Потому что я не могу быть ничем иным. Он выпрямился, снова собирая вокруг себя остатки холодного достоинства. — Удовлетворены? Можете теперь спать спокойно, зная, что ваш менеджер — калека, созданный родителями и выкупленный из ада господином Паком? Это знание как-то поможет вам лучше танцевать или петь? В комнате повисла тяжёлая, неловкая тишина. Они добились своего. Выбили правду. Но победа была горькой, похожей на пепел. Первым нарушил тишину Чон Юнсо. Он медленно сел на кровати, по-прежнему бледный, но его голубые глаза горели не привычным огнём насмешки, а чем-то другим. Чем-то вроде признания. — Знаете, — хрипло произнёс он, глядя на Зена, — а мне, например, похуй. На ваше прошлое. На то, кто и что вам сделал. Мне важно только одно: когда мне было херово сегодня утром, вы примчались сюда, будто я ваш родной ребëнок. А не отмахнулись смской. Так что можете дальше строить из себя ледышку. Не выходит. Зен замер, уставившись на него. Его лицо снова стало непроницаемым. Но что-то в его позе, в том, как он чуть опустил плечи, выдавало невероятную усталость. — Я выполняю свою работу, — глухо сказал он. — В которую входит и сохранение жизней вверенных мне артистов. Даже если они идиоты. — Ну вот и славно, — кивнул Юнсо и плюхнулся обратно на подушки. — А теперь, раз уж вы здесь, прикажите Лису сварить мне нормальный суп. А то эта бурда меня добьёт. Хве Ён вздохнул, но в его глазах мелькнуло облегчение. Тупиковая ситуация была хоть как-то разряжена. — Я пойду, — сказал Зен, разворачиваясь к двери. Его движение было резким, будто он хотел поскорее сбежать из этой комнаты, из этого дома, из-под тяжести всех этих взглядов, полных не то что жалости, а… понимания. Которого он, кажется, боялся больше всего. — Господин Аспасия, — окликнул его Джину. Тот остановился, не оборачиваясь. — Мы никому не расскажем. Это останется между нами. Но… спасибо. За то, что приехали. Зен не ответил. Он просто вышел, и его шаги по лестнице прозвучали быстро и отчуждённо. Романс стоял, прислушиваясь к звуку захлопнувшейся входной двери. В комнате снова стало тихо. Теперь они знали. И это знание было тяжёлым грузом, который они разделили с ещё одним сломленным существом в этом безумном мире. Они не стали ближе. Но граница между «нами» и «им» стала чуть более зыбкой, чуть более прозрачной. И, возможно, именно это и было самым опасным во всей этой истории.

***

Оставшись в своей комнате один, Романс стоял у окна, глядя на пустую подъездную дорожку, где ещё несколько минут назад стояла машина Зена. В ушах гудело от напряжения, в груди была странная пустота, смешанная с облегчением и тяжестью. Они сделали это. Выбили правду. И теперь носили её с собой, как живую, дышащую рану, принадлежащую другому человеку. Ему нужно было отвлечься. Сделать что-то. Занять руки, чтобы не думать о глазах Зена в тот момент, когда он сказал «Eden». Романс схватил телефон. Экран ослепительно вспыхнул в темноте. Пальцы сами нашли нужный чат. romancess: Лим Мин Су-сси. Я только что поговорил с господином Аспасией. Всё именно так, как вы говорили. Спасибо вам. Огромное спасибо за то, что доверились мне. Я не знаю, как отблагодарить вас. Он отправил сообщение и положил телефон на подоконник, не ожидая ответа. В истории, опубликованной в обед, Су сказал, что сегодня у него ночная сессия в студии. Готовился к камбэку. Он будет занят. Он должен быть занят. Телефон завибрировал через двадцать секунд. Романс вздрогнул, как от удара током.

lim.minsu.official: Не благодарите. Вы имели право знать. Как он? Зен?

Простота вопроса, прямая забота о человеке, которого он едва знал, тронула Романса сильнее, чем любая поэзия. romancess: Шокирован. Испуган. Злой. Но… он приехал, когда мы сказали, что Юнсо плохо. Сорвался с важного совещания. Кажется, за этой ледяной коркой всё ещё бьётся сердце.

lim.minsu.official: Оно всегда билось. Оно просто заледенело от слишком долгой боли. Вы поступили правильно, Ким-сси. Теперь он знает, что вы в курсе. И что вы не используете это против него.

Романс присел на край кровати, уставившись в экран. Каждый ответ Су был точным, как скальпель. Он не спрашивал лишнего. Не лез в подробности. Он просто… понимал. Понимал ситуацию, понимал людей, понимал ту незримую паутину власти и боли, в которой они все запутались. Он хотел сказать что-то умное. Что-то благодарное, но не раболепное. Что-то, что показало бы, что он не просто красивый мальчик из бойзбенда, а… Его пальцы замерли над клавиатурой. А кто он? Демон? Падшая душа? Профессиональный соблазнитель? Мальчик, который так и не научился любить по-настоящему, потому что его первая и единственная любовь закончилась адом? Внезапно ему стало невыносимо одиноко в этой тихой комнате, пропахшей лекарствами и страхом. Ему захотелось снова услышать этот голос. Не через текст, а вживую. Услышать его интонации, его дыхание. Он набрал: «Вы ещё в студии? Я не помешаю?» И сразу же испугался собственной наглости. Но стереть было уже поздно. Сообщение улетело.

lim.minsu.official: Только что закончил. Сижу в машине перед домом. Не могу заставить себя выйти. Кажется, усталость сегодня больше физической.

И прикреплённое фото. Не селфи. Просто фото из окна машины: размытые огни ночного города, отражение дождя на лобовом стекле, и на первом плане — его рука, лежащая на руле. Длинные, изящные пальцы, простые часы на тонком ремешке. Ничего личного. И всё — бесконечно личное. Этот жест, — поделиться кусочком своего частного, усталого момента, — обжёг Романса сильнее любого признания. romancess: Выглядит одиноко. 🥺

lim.minsu.official: Иногда одиночество — это не отсутствие людей вокруг. А отсутствие того, кто понимает без слов. Как сегодня. Когда я рассказал вам о Зене. Вы не спросили деталей. Вы не испугались. Вы просто… приняли эту историю. Как факт. Как боль другого человека. Для меня это большая редкость.

Романс прикрыл глаза. Грудь сжало так сильно, что стало трудно дышать. Каждое слово Су било прямо в самую незащищённую, самую жаждущую часть его души. Ту часть, что триста лет молила о том, чтобы её просто увидели. Не как красивую розу, не как инструмент соблазнения, а как человека. Со всей его болью, его страхами, его тихим, неуклюжим желанием любить и быть любимым. Он набрал ответ, стирая и переписывая его из раза в раз, чувствуя себя глупым подростком: «Мне тоже часто одиноко. Даже когда нас пятеро. Даже когда мы все вместе. Иногда кажется, что мы все сидим каждый в своей стеклянной банке. Видим друг друга, но не можем дотронуться». Он замер, ожидая. Боялся, что это слишком. Слишком откровенно. Слишком жалко. Ответ пришёл не текстом. Снова голосовое сообщение. Всего три секунды. Голос Су, уставший, тёплый, с лёгкой хрипотцой от долгого дня: «Я знаю. Я тебя понимаю, Минджу». Не «Ким-сси». Не «Романс». «Минджу». И «тебя». Романс уронил телефон на колени. Он сидел, сгорбившись, в темноте, и по его щекам текли слёзы. Тихие, беззвучные, бесконтрольные. Он не плакал от горя. Он плакал от облегчения. От того, что кто-то на другом конце этого проклятого города, этот идеальный, знаменитый, сильный человек, посмотрел сквозь все его маски, — айдола, демона, грешника, соблазнителя, — и увидел просто Минджу. Испуганного мальчика, который когда-то любил так сильно, что продал душу, и до сих пор не знает, как с этим жить. Он поднёс телефон ко рту, его пальцы дрожали. Нажал на кнопку записи. И сказал первое, что пришло в голову. Без фильтра. Без красоты. «Мне страшно, — прошептал он в микрофон. Его голос дрогнул, сдавленный рыданием, которое он пытался сдержать. — Мне так чертовски страшно, что я не могу дышать иногда. И я не могу никому это сказать. Потому что я должен быть сильным. Для них. Для всех». Он отправил. И тут же ужаснулся. Что он наделал? Теперь Су точно подумает, что он невменяемый, эмоционально нестабильный… Телефон завибрировал. Снова голосовое. Длиннее. «Знаешь, что самое страшное в страхе? — голос Су звучал так близко, будто он сидел рядом в темноте. — Не само чувство. А то, что ты держишь его в себе. Как камень. И с каждым днём он становится тяжелее. Иногда мне кажется, что мой страх — это отдельное существо, которое живёт у меня в груди и питается моим молчанием. Единственный способ его обмануть — это выговориться. Выпустить его наружу. Даже если твой голос дрожит. Даже если это всего лишь шёпот в телефон ночью. Это уже победа, Минджу. Ты только что победил». Романс слушал это, затаив дыхание. Слёзы текли ручьями, но он даже не пытался их вытирать. Впервые за триста лет кто-то не пытался его утешить пустыми словами. Не говорил «всё будет хорошо». Просто признал его страх. Назвал его борьбу победой. Они говорили ещё час. Уже не о Зене, не об индустрии, не о прошлом. Они говорили о мелочах. О том, что Су любит пить кофе в три часа ночи, хотя знает, что не уснёт. О том, что Романс терпеть не может звук вилки по тарелке. О том, как пахнет воздух перед грозой. О книгах, которые они читали в детстве. О музыке, которая заставляет забыть, кто ты есть. Это был самый обычный, самый бессмысленный и самый важный разговор в жизни Романса. Потому что в нём не было ни демонов, ни охотниц, ни Гви-Ма, ни миссий. Были только двое людей. Две одинокие души, нашедшие друг друга в ночном эфире. В какой-то момент Су сказал: «Я должен идти. Дочь, наверное, уже сто раз звонила няне, почему папы нет». «Да, конечно, — поспешно ответил Романс. — Извините, что отнял у вас столько времени». Пауза. Потом голос Су, тихий и тёплый: «Ты ничего у меня не отнял, Минджу. Ты дал мне гораздо больше. Спокойной ночи». «Спокойной ночи… Мин Су». Он не смог назвать его «Лило». Это было бы фальшью. Это было прозвище для сцены, для фанатов. А в этой тишине, в этой частной вселенной из слов и шёпота, существовал только Мин Су. Человек. Разговор закончился. Телефон потух. Комната снова погрузилась в темноту и тишину. Но теперь эта тишина была другой. Она не давила. Она была мягкой, как одеяло. Как эхо чужого, понимающего голоса. Романс лёг на спину, уставившись в потолок. Он чувствовал себя опустошённым и переполненным одновременно. Лёгким и тяжёлым. Разбитым и целым. И тогда до него дошло. Медленно, как восход солнца, озаряя каждый тёмный уголок его существа. Он не просто симпатизировал Мин Су. Он не просто был польщён его вниманием. Он не просто чувствовал влечение. Он сидел посреди ночи, прижимая телефон к груди, как самую большую драгоценность, и его сердце билось в такт голосу, который уже смолк. Его мысли были полны одним человеком. Его страх отступил, уступив место странному, тихому счастью, которое было страшнее любого кошмара. Он влюбился. Безоговорочно. Безнадёжно. Безумно. В человека. В того, чья жизнь была полной противоположностью его собственной. Это было самоубийство. Это было предательство всего, чем они были — демонами, группой, миссией. Это был самый опасный и самый прекрасный поступок за всю его долгую, грешную жизнь. И он не мог остановиться. Он не хотел останавливаться. Романс закрыл глаза, и на его губах, впервые за много-много лет, появилась не та, выученная, сладкая улыбка айдола. А настоящая, робкая, испуганная и бесконечно счастливая улыбка человека, который только что понял, что его сердце, которое он считал давно умершим, всё ещё способно биться. Так громко. Так болезненно. Так прекрасно.