Судьба Нила

Каменный пол обжигает холодом босые ступни, несмотря на палящий зной, притаившийся за стенами. Влажный, затхлый воздух: густой коктейль из запахов гнили и отчаяния – с трудом проникает в легкие. Сгорбившись, Тэхён съежился в углу полу мрачного помещения, обхватив коленями подбородок. Вот же угораздило — воровать у самого Фараона. И что? Какую-то безделушку… которая, дай бог, тридцать злотых стоит. В этой мысли отслеживались и отчаяние, и почти жалость к самому себе за допущенную глупость. Лёгкий шорох вернул Хайтама к суровой реальности, заставив вздрогнуть. Подняв взгляд на дверь, он увидел стражника, перебирающего ключи на массивной связке. Дерзкая надежда на побег молнией пронзила его разум. Однако прищурившись в полумраке, омега заметил у стража веревку, зловеще свернутую в кольцо. Даже последний глупец понял бы: она предназначена для того, чтобы связать ему руки, лишая возможности улизнуть. Тихо фыркнув, Тэхён почувствовал, как стражник грубо хватает его за руку и заставляет повернуться спиной. В тот же миг запястья обожгло тугим узлом. Не говоря ни слова, его вытолкнули в длинный коридор, вновь подгоняя копьем в спину. Шаг за шагом брови Хайтама хмуро сдвигались к переносице. Коридор, наполненный множеством камер, подобных той, где сидел он, выглядел еще отвратительнее. Сидевшие внутри – то ли такие же воры, то ли рабы – были одеты в лохмотья, если это вообще можно было назвать одеждой. Омега невольно скользил взглядом по узникам, рассматривая их измученные лица. Вдруг его взор привлекла одна из камер. Там явно сидел альфа – это было видно по остаткам добротной одежды и мощному телосложению. Всё его тело покрывали кровоподтеки и глубокие раны от хлыста, а уродливые шрамы на лице перечеркивали кожу. Голова бессильно склонилась к груди, и он казался полуживым, если вообще таковым еще являлся. Тэхён поморщился и, сам того не осознавая, зажмурился: вид крови всегда вызывал у него острое отвращение. Пытаясь подавить рвотный рефлекс, он упустил момент, как они вышли в залитые светом коридоры. Бесконечные повороты окончательно запутали его, а в голове пульсировала лишь одна мысль: собственная смерть. – Стоять! Резкий, грубый голос стражника заставил остановиться у самых роскошных дверей, какие он когда-либо видел. Резьба, драгоценные камни, роспись – все это создавало впечатление нереальности. Множество иероглифов и рисунков с непонятными значениями покрывали поверхность. Когда дверь распахнулась, Хайтам бросил на стража вопросительный взгляд, но тот, не говоря ни слова, лишь кивнул в сторону комнаты: "Иди". Неохотно переступив порог, он сразу же увидел Анубиса. Правитель восседал на софе, утопая в мягких тканях и подушках. Нога закинута на ногу, рука подпирала щеку. В глазах, как всегда, не читалось ни единой эмоции. Неподалеку от него неподвижно застыли меджаи, словно каменные изваяния. Тэхён стоял перед самим Фараоном, чувствуя себя песчинкой на фоне надвигающейся дюны. Стараясь скрыть дрожь, он лихорадочно подмечал детали, пытаясь понять, что его ждет. Вот расшитая золотом туника, небрежно накинутая на плечи, – символ власти и богатства. Далее массивные золотые браслеты, звенящие при каждом движении. А вот и лицо… Изборожденное шрамами, с тяжелым, немигающим взглядом, словно высеченное из камня. Во всем облике Фараона чувствовалась древняя, почти нечеловеческая сила, от которой по спине пробегал холодок. Даже воздух вокруг него казался наэлектризованным, пропитанным властью и угрозой. Внимательно наблюдая за альфой, Хайтам заметил, как тот слегка кивнул в сторону выхода. В тот же миг меджаи, словно по невидимому сигналу, бесшумно покинули покои, скрывшись за массивной дверью. Полное непонимание происходящего и внезапный приступ тревоги заставили омегу снова нахмуриться. Он впился взглядом в закрывшуюся дверь, словно ожидая, что оттуда вот-вот появится объяснение происходящему. Анубис, одним плавным движением поднявшись, словно хищник, покидающий свою засаду, направился к юноше. В каждом его шаге чувствовалась неукротимая сила и безграничная уверенность. По мере того, как он приближался, Хайтам ощущал, как сгущается воздух, и невольно подавался назад, чувствуя себя загнанным в угол диким зверем. В этом была какая-то завораживающая опасность, от которой невозможно было отвести взгляд. Подойдя вплотную, Чонгук легким, почти невесомым движением руки коснулся лица омеги, приподнимая его подбородок. С любопытством, как рассматривают редкую диковинку, он изучал его черты. Взгляд скользил по испуганным глазам, пухлым губам, изящной линии подбородка. Анубис, не отрываясь от медовых глаз парня, перехватил его связанные руки, заставив Хайтама повернуться боком, чтобы лучше рассмотреть запястье. – У тебя нет ни единого браслета, – произнес он, цокнув языком и проведя пальцем по нежной коже. – Юн... не замужем, значит. – В его голосе слышались удивление и едва уловимая насмешка. – И как же ты, такой юный и хрупкий, проник в сокровищницу храма, охраняемую лучшими воинами Египта? – прозвучал низкий, бархатистый голос, от которого по коже Хайтама пробежали мурашки. В этом вопросе сквозило не только любопытство, но и скрытая угроза. Вырвав руки из его хватки, омега попятился назад, фыркнув: – Не думаю, что Вам есть дело до моего семейного положения, – выпалил он, хоть и пытался звучать более сдержанно. Слова сорвались с губ прежде, чем он успел их остановить. Хайтам ощутил, как кровь приливает к лицу, и инстинктивно прикусил язык, стараясь сдержать поток дерзких мыслей. Тэхён словно магнит притягивал к себе беды. У парня был скверный характер и острый язык, который то и дело выводил его, да и всех вокруг, из себя и втягивал в неприятности. Предчувствуя самое худшее, омега уже приготовился к суровому наказанию, но вместо гневного окрика или удара вдруг услышал раскатистый смех Анубиса. Тэхён растерянно хлопал глазами, уставившись на смеющегося правителя и гадая, кто из них двоих более безумен: он, наговоривший дерзостей самому Фараону, или сам правитель, внезапно расхохотавшийся в ответ. Анубис, цокнув языком и покачав головой из стороны в сторону, неторопливо прошел к своему месту. – Присядь, – бросил он, кивнув на место рядом с собой и оценивающе взглянув на омегу. Тэхён, ощущая неловкость и тревогу, слегка поёжился и сделал первый шаг к софе, на которую его направили. Движения были осторожными, будто он не решался подойти слишком близко. Однако, едва он собрался сесть подальше от альфы, сильный захват опустил его рядом с Фараоном. Чонгук, не дав ему отдалиться, резко перехватил Тэхена за ткань одежды и уверенно усадил парня ближе к себе — так, что их бёдра почти соприкоснулись, но альфа уже развернулся к нему боком. Его пальцы ловко скользнули по верёвкам, опутывающим запястья омеги. — Не дёргайся, — его голос прозвучал низко и спокойно, но в нём чувствовалась непререкаемая команда. Хайтам замер, ощущая, как крепкие пальцы альфы проворно развязывают узлы, освобождая его руки. Дыхание мужчины было ровным, но Тэхён уловил лёгкий намёк на его запах — тёплый, доминантный, от которого по спине пробежала дрожь. Он неосознанно опустил взгляд, стараясь не встретиться с ним глазами, но чувствовал, как тот наблюдает за его реакцией. Когда верёвки наконец были развязаны, Чонгук ненадолго задержал его запястья в своих ладонях, будто проверяя, нет ли повреждений от тугого узла. Медленно отпустил, но не отодвинулся — их плечи всё ещё касались друг друга. Тэхён почувствовал, как тяжёлое, ровное дыхание альфы коснулось его шеи — горячее, влажное, будто обжигающее даже через воздух между ними. Мурашки побежали по коже, и он едва сдержал дрожь, когда тёплый выдох скользнул ниже, к чувствительному месту у основания шеи. Тот словно специально вёл кончиком носа по запаховой железе. Сухие, ловкие пальцы мужчины прошлись вдоль позвоночника, едва касаясь, но с такой точностью, будто уже знали каждый позвонок. Тэхён непроизвольно прогнулся, тело само реагировало, аркой подаваясь вперёд. Скользнув ниже, обвивая хрупкую талию, широкая ладонь альфы легла на живот, намеренно нажав ниже пупка. Тэхён не успел среагировать, как его спина плотно прижалась к крепкой груди альфы — настолько внезапно, что дыхание перехватило на мгновение. Каждое касание горячей кожи словно било током, пробегая по рёбрам, вызывая табун мурашек на спине. Губы коснулись ушной раковины так ласково, что Тэхён непроизвольно сжал пальцы, впиваясь в собственные бёдра. Голос альфы проскользнул внутрь. — Имя… — прошептал он, и губы вновь прошлись по чувствительной коже, проверяя, как омега задрожит. — Скажи мне своё настоящее имя. Хайтам замер, рот приоткрылся, но голос застрял в горле. Пальцы альфы, всё ещё лежащие на его животе, слегка сжались — не больно, но достаточно требовательно, чтобы напомнить: отвечать нужно честно. – Тэхён… – имя, сорвавшееся с персиковых губ, звучит как последний шёпот, словно у омеги не хватает сил даже на голос. Глубокий, бархатный звук – мужчина довольно мычит, вибрация от этого звука передаётся юноше через кожу, заставляя его дрогнуть. – Тэхён – зачем-то повторяет Чон, его голос звучит как тёплый мёд, губы прижимаются к чувствительному месту у основания шеи. Поцелуй жжёт, но не обжигает — он согревает, оставляя после себя желание ощутить это еще раз. Чонгук вдыхает его сладкий аромат, ноздри расширяются, а пальцы слегка впиваются в бёдра омеги, прижимая ещё ближе. Он целует снова, чуть прикусывая кожу, и слышит, как Тэхён взвизгивает. Альфа не торопится. Он наслаждается каждой дрожью, каждым прерывистым вздохом. Мужчина, мягко придерживая юношу за поясницу, берёт того на руки. Не спеша, он переносит его к ложу, укладывая на мягкие ткани. Фараон нависает над Тэхёном, его тень поглощает хрупкую фигуру омеги. Влажный полумрак покоев дрожит от пламени масляных светильников, а бархатная кожа юноши мерцает, как позолота на древних фресках. Пальцы правителя скользят по его телу едва ощутимо, будто касаются священного свитка. Он целует скулы, и каждый поцелуй — как печать, выжженная раскалённым воском. Только затем, с медлительностью, достойной ритуала, фараон тянет льняную рубаху вниз, обнажая плечи желанного. Следом спадают просторные штаны, обнажая стройные ноги, бёдра. Альфа ненароком задерживает взгляд на изгибах его тела, лишь на мгновение позволяя себе голодную созерцательность, прежде чем пальцы вновь устремляются ввысь — теперь по обнажённому бедру, оглаживая за собой россыпь родинок. Лёгкие хлопки по бедру заставляют Хайтама вздрогнуть. Он хмурится, чувствуя, как жар стыда растекается по щекам, но понимает намёк. Недовольно ерзая по роскошным тканям ложа, парень на секунду замирает, прежде чем податливо раздвинуть ноги. Воздух касается обнажённой кожи, и перед взором фараона открывается сокровенное: небольшой, аккуратный член, слегка подрагивающий от волнения, и подкатые яички, сжатые от лёгкого напряжения. Тэхён зажмуривается, но уже не от страха. От острого стыда и предвкушения, чувствуя, как тяжёлый взгляд скользит по нему, будто палящее солнце пустыни. Анубис едва сдерживает горделивое восхищение, тёмные глаза на миг закатываются под веками в немом восторге. А Тэхён не успевает сдержать резкий писк, когда сильные руки переворачивают его на живот, прижимая лицом к подушкам, которые расшиты узорами. Бедра приподняты, зад оттопырен, а сам омега готов провалиться под землю от отчаяния. Пальцы Анубиса грубо впиваются в упругие ягодицы, мнут, исследуя каждый сантиметр. Тэхён мычит, щёки пылают гуще чем закат над Нилом, когда тёплая смазка стекает по его яичкам, капая на ткани под ним. Позор? Благоговение? Он уже и сам не понимает — только сжимает пальцы в складках покрывал. Лишь сам Чон не церемонится. Пальцы раздвигают упругие половинки, обнажая розовую, поджатую дырочку. Язык прижимается к ней, лижет размашисто, хочет выпить весь стыд Тэхёна до капли. Сладкая смазка пачкает его подбородок, стекает по коже, смешиваясь с собственной слюной. Чужой язык бесстыдно впивается в сжимающуюся дырку, напористо раздвигая тугие стеночки. Тэхён бессильно бьёт пятками по шелковому ложу, его пальцы впиваются в покрывало, а сладкие стоны глушит в подушки. Бёдра вдруг судорожно дёргаются — сам не может контролировать эту дрожь, нет сил остановить то, что разрывает его изнутри. Горячая волна прокатывается по животу, член напрягается до боли. Сперма брызжет на дорогие простыни, а с губ слетает облегченный стон. – Умница, – голос мужчины звучит сладко, ладонь лениво гладит растрёпанные волосы пшеничного цвета, хвалит, довольно улыбаясь. Взгляд альфы скользит вниз, ко все ещё дрожащему телу, и то вновь приподнимают за бёдра выше, раскрывая слегка растянутый вход. Он приставляет один палец к ещё напряжённому отверстию, лёгким нажимом заставляя мышцы поддаться. Тэхён вздрагивает, но ожидаемая боль не приходит — лишь лёгкое давление. Палец погружается, а сам альфа проворачивает его, растягивая упругие стенки, и только потом вводит второй. Но тут же вынимает их — мучительно неторопливо, заставляя юношу ощутить пустоту, предательское сжатие. Вновь давят глубоко до самых костяшек. Тэхён вздрагивает, и с его губ срывается стон. Пальцы проходятся вдоль напряжённых мышц, натыкаясь на тот самый узел нервов, где боль переплавляется в сладость. Непонятное чувство, как тёплый сироп, растекается по жилам, заставляя пальцы по новой цепляться за простыни, а спину выгибаться. Омега уже не сопротивляется — бедра сами рвутся навстречу резким толчкам, тело требует завершения, той самой вспышки, что снимет напряжение. Пальцы вновь касаются его чувствительной простаты — глубоко, уверенно. Заставляют всё тело Тэхёна напрячься в сладостном предвкушении. Но, прежде чем он успевает потеряться в этом ощущении, пальцы исчезают, оставляя после себя пустоту и дрожь неудовлетворённости. С губ срывается тихий, разочарованный стон — он едва успевает прикусить себе язык, однако альфа всё же улавливает его. Ответом становится резкий, но несильный шлепок по раскрасневшейся коже — звонкий щелчок, от которого Тэхён вздрагивает, а по его ягодицам растекается жгучий румянец. Когда низ Анубиса спадает, тяжёлый, набухший член высвобождается, напряжённый и блестящий от возбуждения. Тёплая, липкая капля скатывается по распухшей головке, и Хайтам не может отвести взгляд, забывая даже дышать. Грубая ладонь спускается на гибкую линию поясницы, прижимая юношу ниже, заставляя выгнуться в покорной дуге. Кожа под пальцами пылает, а дрожь от внезапного давления растекается по всему телу. Тяжёлый, налитый член шлёпает по внутренней стороне бедра, оставляя липкую дорожку смазки, прежде чем прижаться к сжавшемуся входу. — Дыши, — его голос хриплый, но твёрдый, и Тэхён всхлипывает, пытаясь расслабиться, но головка внедряется внутрь медленно, разрывая натянутые мышцы. Первые сантиметры входят туго, больно, огнём раскалывая его пополам. Омега задыхается, ногти впиваются в смятые ткани, а спина выгибается ещё сильнее. Резкий, отточенный толчок — глухой удар наслаждения, от которого сводит мышцы и перехватывает дыхание. Пронзительная волна раскатывается по нервам, вырывая из груди глухой, сдавленный стон — в нём смешались и боль, и сладострастие. Альфа замирает на мгновение, ловя отзвук. Его пальцы впиваются в кожу, дыхание становится тяжелее, а следующий толчок добивает и самого Тэхёна. Чонгук вбивается в мягкое тело с терпеливой настойчивостью. Его пальцы скользят по изгибам, оглаживая бока, будто запоминая каждый трепет, каждый отклик под ладонью. Поцелуи рассыпает по коже, одаривает плавным движением руки. Он задерживается на каждом участке, то ласково покусывая, то смакуя тепло, оставляя за собой след из мурашек и сдавленных вздохов. Его пальцы сжимаются вокруг члена омеги, скользя в ритме резких, глубоких толчков — будто хочет вобрать в себя каждый вздох. Тэхён теряется — стоны становятся громче, прерывистее, губы приоткрыты, а тело напряжено, будто натянутая струна. Каждый толчок заставляет его задыхаться, а в глазах мерцает туманное наслаждение. И когда их пределы наконец рушатся, он срывается в крик. Волны удовольствия накатывают горячо и беспощадно, вымывая все мысли, оставляя только бессилие и сладкую тяжесть в мышцах. Омега с тихим стоном обмякает на простыни. Его тело, еще не остывшее от наслаждения, мелко дрожит — пальцы непроизвольно сжимаются, ноги слабо вытягиваются. Альфа задерживается над ним, тяжело дыша, и, прежде чем отстраниться, наклоняется к макушке. Губы касаются взмокших волос — нежно, почти благодарно. — Мой… Шепот звучит как печать, как обещание, растворяясь в тишине комнаты.