В песчаных дюнах затерялся странник

Тэхён брёл по раскалённому песку уже вторые сутки. От каждого прикосновения подошв к горячей поверхности по телу пробегали волны боли, словно он шагал по углям. Воздух был густым и обжигающим, каждый вдох обдирал гортань, а на губах трескалась и кровоточила кожа. Он почти не чувствовал своей правой ноги и лишь волочил её за собой, как чужую, непослушную конечность, оставляя на песке зияющую, неровную борозду. Издалека, сквозь оглушительный звон в ушах, доносился лай собак. Этот звук впивался в сознание ледяными иглами, заставляя сердце бешено колотиться в груди. Он сбежал ценою нечеловеческих усилий и трех жизней. В памяти всплывали искаженные яростью лица, хриплые смешки и откровения одного из стражников, который на потеху товарищам пояснил Тэхёну, какая участь ждет омегу-одиночку: стать рабом для утех, игрушкой, лишенной воли и достоинства. Мысль о предательстве отца жгла изнутри больнее, чем солнце. У Тэхёна никого и не было. Только отец. И именно этот человек, который должен был быть защитой и опорой, холодно и расчетливо продал его, как продают отработавший скот. С появлением нового мужа и новых детей Тэхён стал помехой, ненужным грузом прошлого. Восемнадцать лет жизни, любви и доверия были перечеркнуты одним ударом. Он был не сыном, а товаром. Отчаяние накатывало волнами, горьким комом подступая к горлу. Это была не просто эмоция — это было физическое состояние. Полная, всепоглощающая безысходность. Он чувствовал себя песчинкой в бескрайней пустыне, которую вот-вот сдует ветром, и никто и никогда не заметит его исчезновения. Слёзы, немедленно высыхавшие на щеках, оставляли лишь стянутые соляные дорожки. Внутри все кричало от боли, предательства и ужаса, но снаружи он мог издать лишь хриплый, сдавленный стон. Голова шла кругом, а в висках отдавался тяжёлый неровный стук собственной крови. Каждый нерв в его ногах кричал от боли, ступни горели, словно он шёл не по песку, а по раскалённым углям. Жажда была отдельным мучением, язык прилип к нёбу, гортань скрипела, словно пересохший механизм, и ему уже мерещились тени прохладных ручьев, тающих в знойном мареве. Его тело стало воплощением агонии: рана на животе саднила и ныла при каждом движении, ожог на предплечье пылал огнём, а недавно подвернутая лодыжка теперь отзывалась пронзительной стреляющей болью, заставляя его хромать и спотыкаться на ровном месте. Мир сузился до боли, песка и страха. И вдруг в этом аду явилось видение. Вдалеке, сквозь дрожащее от зноя воздух, Тэхён увидел караван. Он плыл словно мираж, но был поразительно реален. Люди в туниках цвета пролитой крови, величественные и невозмутимые, восседали на горбатых верблюдах. Их головы защищали куфии, и в этой безупречной картине была надежда. «Спасение!» — просигналил из последних сил его затуманенный разум. Всплеск адреналина, острый и обжигающий, на мгновение заглушил боль. Тэхён, рыча сквозь стиснутые зубы от мучений, заковылял быстрее, почти бежал на своей повреждённой ноге, гонимый страхом и внезапно вспыхнувшей искрой. Он надеялся скрыться у этих людей пустыни, затеряться среди них, ведь даже плен у них казался благом по сравнению с участью, уготованной ему работорговцами. Но надежда, явившись на мгновение, стала умирать мучительной смертью. Караван, не дойдя до него, начал плавно поворачивать в сторону. Они его не видели? Не хотели видеть? Отчаяние накатило новой сокрушительной волной. Оно сжало лёгкие, выжало последние слёзы из иссохших глаз. Внутри всё оборвалось и похолодело, словно он проваливался в ледяную бездну. Он был невидим. И всё же на последнем издыхании он добрался до них, до этого равнодушного каравана. — Помогите… — выдохнул он, и это был не голос, а лишь хриплый шелест, рождённый где-то в глубине обожжённого горла. Он протянул руку, но никто не обратил на него внимания. Он был призраком, и его мольбы не долетали до мира живых. Омега повернулся, и сквозь плавающую перед глазами пелену его взгляд уловил тёмное пятно на горизонте. Сердце ёкнуло, предчувствуя беду. Он протёр глаза, но видение не исчезало, оно лишь росло, приобретая чёткие ужасающие очертания. Это были они. Погоня. Те, кто хотел заковать его в кандалы плоти и воли, подобрались так близко, что он уже мог различать отдельные фигуры. Лай собак превратился из отдалённой угрозы в оглушительный яростный гам, от которого кровь стыла в жилах. Паника, острая и тошнотворная, сжала его горло. — Пожалуйста! — снова вырвался у него крик, на этот раз полный отчаянной мольбы. Его голос, сорванный и хриплый, был похож на карканье умирающей птицы. — Умоляю вас! В ответ лишь безмолвное равнодушное спокойствие каравана. Они были как каменные изваяния. Надежда, теплившаяся в груди, с треском погасла, сменилась леденящим душу осознанием: ему не помогут. Отчаяние придало ему последние силы, если не спасут, значит, надо спасаться самому. Он рванулся прочь, пытаясь обойти вереницу верблюдов. Но не успел он сделать и трёх шагов, как перед ним выросла массивная тёплая стена. Исполинский верблюд мягко фыркнул, и Тэхён медленно, преодолевая ужас, поднял голову. На нём сидел мужчина. Его тёмно-алая туника на солнце отливала почти чёрным, как запекшаяся кровь. Лицо скрывала куфия, и на смуглом загорелом фоне горели всего два пятна, пара холодных стальных глаз. В них не читалось ни гнева, ни жалости, лишь бездонная, оценивающая глубина. Весь караван, до этого момента находившийся в движении, замер, будто по мановению невидимой руки, в почтительном ожидании. Мужчина несколько томительно долгих секунд изучающе смотрел на дрожащего юношу, его взгляд скользнул по грязной одежде, задержался на неестественно вывернутой стопе, затем медленно, не спеша, повернулся в сторону приближающихся работорговцев. В этих серых глазах что-то мелькнуло — не гнев, а скорее холодное презрение. Приняв молчаливое решение, он одним плавным широким движением распахнул свою тунику и откинул её полы на круп верблюда. Почти не глядя, он сделал едва заметный жест рукой. И тут же, словно из-под земли, появился один из его людей и сильной, но аккуратной рукой помог обессиленному Тэхёну взобраться к предводителю. Тот усадил омегу перед собой, развернув его спиной к преследователям и накинув свою просторную тунику, укрыл их обоих с головой, словно скрывая от мира ценную добычу. Мир для Тэхёна сузился до темноты, пропахшей кожей, песком и терпким ароматом сандала. Сильная рука властно прижала его за плечи к твёрдой груди, и это прикосновение было не грубым, а оберегающим, полным безраздельной власти. С этим всадником он был в большей безопасности, чем когда-либо, и в то же время попал в самый настоящий плен. Работорговцы, подскакавшие было вплотную, застыли на месте словно вкопанные. Их собаки разом притихли, поджав хвосты. Ужас, древний и глубочайший, сковал их конечности. Алые, а тем более цвета ночной кровавой раны, туники были не просто одеждой. Это был символ. Легенда. В прошлом непобедимые воины и завоеватели, чьё имя наводило ужас на целые народы. Даже сейчас встреча с ними сулила лишь одно немедленную и бесславную смерть. Они переглядывались, в их глазах читался немой панический вопрос: «Видели ли они беглеца?» Но спросить они не смели. Язык не поворачивался вымолвить и слова. Никто не проронил ни звука. А караван тем временем плавно тронулся с места, унося в зыбком мареве свою драгоценную добычу. Под тихий, отдаляющийся и уже побеждённый лай чужих собак Тэхён, прижавшись лбом к грубой ткани, впервые за долгое время позволил чувству относительной безопасности затмить весь пережитый ужас. Путь до родного оазиса занял остаток дня. Верблюды мерно покачивались, отсчитывая километры раскалённых песков, а найденный в пустыне омега давно погрузился в глубокий беспамятный сон. Лишь однажды, ещё в пути, Дастан поднёс к его пересохшим потрескавшимся губам свой бурдюк, и несколько драгоценных глотков воды просочились в горло, первый акт милосердия, о котором никто не попросил, но который мог решить: жить ему или нет. Дастан первым спрыгнул на утоптанную землю. Он едва успел обернуться, как обмякшее тело омеги бессильно соскользнуло с высокого седла прямо к его ногам. Рефлекторно, почти не глядя, предводитель поймал его на лету. Юноша в его руках был невероятно лёгок, как пустой мешок из-под зерна, и так же безжизнен. — Явар! — голос Дастана, привыкший рубить тишину и команды, прозвучал негромко, но с той стальной интонацией, что заставляла людей вздрагивать. Он даже не поднял глаз на воина, всё его внимание было приковано к бледному лицу на своей руке. — Отнеси его в шатер Бустана, пусть окажет ему помощь. Только произнеся это, он переложил хрупкую ношу в вытянутые руки подошедшего Явара. Воин принял бремя, и на мгновение его цепкий, привыкший оценивать всё взгляд задержался на чертах незнакомца. Он и сам не заметил, как застыл в одной позе, позабыв о приказе. — Сейчас же, Явар! — повторил Дастан, не повышая тона, но в его словах явственно прозвенела сталь. Явар, спохватившись, резко кивнул и быстро зашагал вглубь поселения. Дастан и не сомневался, что его приказ будет исполнен мгновенно и в точности. Он позволил себе короткий взгляд вслед, а затем отвёл, глаза на себя. Его темно-алая туника, символ статуса и власти, была испорчена. На рукаве и груди темнели бурые, уже подсохшие пятна. Чужая кровь. Пыль. Дорога. Не оглядываясь больше на шатёр, где теперь суетился лекарь, Дастан развернулся и направился к каравану, там уже разгружали усталых верблюдов. Товар пряности, ткани, металл — требовали немедленной проверки и учёта. Спустя час, проверив последний тюк и подписав у писца свиток с учётом, Дастан наконец позволил себе уйти. В своём шатре он смыл с лица и рук пыль и следы чужой крови, сменил тунику на свежую, такого же глубокого винного оттенка. Несколько глотков крепкого горького чая и короткая медитация, глядя на пламя масляной лампы, вернули остроту уму. Оказавшись на улице, Дастан решил навестить лекаря и заодно проверить омегу. Когда он вошёл в шатёр лекаря, воздух ударил в нос терпким запахом полыни и мастики. Бустан, омега средних лет, с руками, испещрёнными тонкими узорами хны, сидел на низком стульчике у ложа. Он с невероятной бережностью менял повязку на голове юноши. Тело незнакомца было укрыто до подбородка тонкой тканью, сквозь которую угадывались жёсткие повязки на животе и рёбрах. Он казался призраком бледным, почти невесомым, вырезанным из лунного света. — Дастан, рад встрече! — Лекарь, не поднимаясь, слегка кивнул головой. — И я рад, — Дастан, коснувшись ладонью груди, склонился в приветственном поклоне. Его взгляд скользнул с лекаря на бледное лицо на подушках. — Что скажешь? Выживет? — Дыхание ровное, жара нет. Рана на животе глубока, но чиста. Нога опухла, но кость цела. Слабость и обезвоживание его главные враги теперь. Я сделал всё, что в силах, — Бустан развёл руками. — Остальное в воле небес… и в его собственной воле к жизни. Дастан кивнул, не сводя глаз с омеги. Черты его лица в покое казались удивительно мягкими, без той ожесточённой складки, что бывает у загнанных зверей. «Интересно, — промелькнуло у него в голове. — Что за история написана на этом лице?» — Благодарю, Бустан. Буду ждать твоих вестей. Не сказав больше ни слова, альфа развернулся и вышел. Ужин ждал его у общего костра. Пламя отбрасывало танцующие тени на серьёзные усталые лица его людей. Ему подали дымящуюся миску с тушёным мясом и лепёшкой. Дастан ел молча, методично, чувствуя, как тепло пищи расходится по уставшему телу. — Дастан, могу я сесть рядом? — Перед ним, отбрасывая длинную тень, стоял Явар. Не поднимая глаз от миски, предводитель сделал короткий разрешающий жест рукой. Явар опустился на ковёр, но не ел. Он вертел в руках свою медную чашу, его молчание было громким и настойчивым. — Ну, чего молчишь? Говори, — Дастан отломил кусок лепёшки, даже не взглянув на воина. — Тот омега, что с ним будет? — выпалил наконец Явар, и в его голосе слышалось не просто любопытство, а какая-то личная заинтересованность. — Проснётся — решу, — ответил Дастан тем же ровным непроницаемым тоном, что и Бустану. Никаких намёков. Никаких планов. Только факт и его воля как конечная инстанция. — Понятно, — Явар кивнул, и в его опущенных глазах мелькнула тень, которую Дастан заметил, но не стал комментировать. Закончив трапезу, альфа сам отнёс посуду к котлам с водой, вымыл её и, проходя мимо, кивнул омеге-повару, молодому пареньку, который тут же весь засветился от этого внимания. Затем, не задерживаясь для бесед, он удалился. Остановившись в тени своего шатра, Дастан поднял голову. Сегодня ночное небо поражало. Звёзды рассыпались по чёрному бархату бесчисленными алмазами, холодными и яростными в своей яркости. А луна, полная и тяжелая, висела так низко, что казалось, её можно задеть рукой. Она притягивала взгляд своей необъяснимой спокойной красотой. Хотя, возможно, это просто усталость, мужчина мысленно усмехнулся себе. Переступив порог своего шатра, Дастан вдохнул знакомый успокаивающий запах кожи, шерсти и сухих трав. Усталость навалилась тяжёлым, но приятным грузом. Но когда он лёг на свои подушки, устремив взгляд в темноту под пологом, покой не пришёл. В памяти всплыли слова старого провидца, сказанные много лун назад: «Ты встретишь свою судьбу в песках, под палящим солнцем. Она придёт к тебе с запахом чужих страданий и цветом зари». Дастан был человеком дела, но он уважал знаки. И теперь, в тишине ночи, он почти ощущал эту связь. Этот хрупкий избитый омега с глазами цвета каштана — был ли он той самой судьбой? Мысли путались, пока сон наконец не смел их. Через три дня пришло известие, омега пришёл в себя. Дастан явился в шатёр лекаря мгновенно, словно только и ждал этого. На голове его была темная куфия, скрывавшая волосы и отчасти выражение лица. Тэхён, полусидя на подушках, узнал его сразу. Не по чертам, а по взгляду. Те же пронзительные серые глаза, что смотрели на него тогда с высоты верблюда. В них читалась та же незыблемая сила и бездонная нечитаемая глубина. Молчание повисло в воздухе, тяжелое и полное ожидания. Прервал его Дастан, его голос был ровным, без эмоций, как у следователя. — Назови себя. — Я Тэхён, — голос омеги сорвался на хриплый шёпот, губы всё ещё были сухими. — Что случилось с тобой в пустыне? Тэхён опустил взгляд, его пальцы судорожно сжали край одеяла. — Меня продали. Хотели передать одному влиятельному человеку. Но я понял, для чего, и сбежал. — Твоя семья? Родня? — Дастан задавал вопросы коротко, выверено, выстраивая картину. — Никого нет, — ответил Тэхён так тихо, что это было похоже на признание в собственной несуществованности. — Никого и никогда. — Ты кому-то принадлежишь? Есть муж, хозяин, покровитель? — формулировка была намеренно грубой, проверкой на реакцию. — Нет! — в голосе Тэхёна впервые вспыхнула искра — не гнева, а болезненной гордости. — Как можно принадлежать кому-то без воли? Дастан замер на мгновение, изучая эту вспышку. Затем кивнул себе, а не ему. Этой информации было достаточно. Он развернулся, чтобы уйти, его тень уже легла на полог входа. — Спасибо! — слова настигли его, вырвавшись у Тэхёна с неожиданной силой. — За то, что не прошли мимо. Дастан не обернулся, не ответил. Он просто вышел, оставив за спиной гулкое молчание. Его ответом было само его присутствие здесь и сейчас. Тэхён, выдохнув, обернулся к Бустану. Лекарь сидел в углу и смотрел на него с беззвучным одобрительным смешком в глазах. — Ну что, птенец, ожил? — приблизившись, заговорил он, и в его голосе не было суровости Дастана, а лишь теплое любопытство. — Красивый, ясное дело, хоть и ободранный, как после песчаной бури. Сколько тебе лет? — Девятнадцать. — О-хо-хо! — Бустан прищёлкнул языком, его глаза лукаво блеснули. — Значит, цветёшь вовсю. Скажи, альфа-то хоть раз к тебе прикасался? Бывало такое? Тэхён вспыхнул так, будто его снова подставили под солнце. — Нет! Конечно, нет! — прошептал он, шокированный прямотой. — Разве можно это без брачных уз? Это же грех. — Грех, говоришь? — Бустан мягко усмехнулся. — Ну, у нас здесь, в песках, свои представления о грехах и милостях. Ладно, не смущайся. Главное — живой. А теперь поешь.

***

Так и потекли дни. После визита Дастана прошло уже две недели. Тэхён окреп настолько, что мог выходить из шатра. Ему не запрещали, он ловил на себе взгляд предводителя, тот наблюдал издалека, с высокого крыльца своего шатра. Взгляд был пристальным, оценивающим, но никогда не враждебным. Жители поселения, особенно молодёжь и дети, с осторожным любопытством подходили к нему. Его русые, почти льняные волосы, выгоревшие на солнце, и светлая кожа были здесь диковинкой. С ним заговаривали, расспрашивали о далёких северных землях, о лесах и реках, которых он сам видел лишь краем глаза перед пленом. Тэхён отвечал скупо, но без страха, и постепенно настороженность вокруг таяла. Дастан же не приближался. Он только наблюдал. И думал. Решение созревало в нём медленно и неумолимо. Отпустить его? Это теперь равно убийству. Брошенный один в пустыне, без знаний, защиты и рода, омега не проживет и дня. Выгнать — значит, обречь. Вариант был только один — оставить. Но не просто так. Ничто в его мире не было просто так. Если Тэхён останется, он должен будет занять своё место. Определённое, ясное. И это место должен определить он, Дастан. Судьба, пришедшая из песков, должна была доказать, что она чего-то стоит. Явар, в отличие от других, проявлял к Тэхёну не простое любопытство, а настойчивый обжигающий интерес. Но там, где другие видели диковинку или возможного друга, Тэхён в глазах Явара читал лишь одно — охоту. Омега инстинктивно боялся его, избегал оставаться наедине, и его ответы на попытки заговорить были краткими как удар ножом. Эта холодная стена лишь разжигала ярость в сердце альфы. Он хотел, чтобы омега был его. Но у народа Асиидов, выжившего в раскалённом аду пустынь, был нерушимый закон: тот, кто даёт жизнь — выше. Омеги, хранители очага и продолжения рода, обладали правом выбора. Их согласие было священно. Явар знал это, но его желание перевесило уважение к обычаям. И в его душе созрел гнусный план: если нельзя получить добровольно, значит, нужно сделать так, чтобы омега стал изгоем, и тогда уже никто не станет оспаривать право сильного взять бесхозную вещь. Исподтишка он следил за Тэхёном, выискивая слабость. И однажды в глухую безлунную ночь, когда лагерь спал, Явар как тень проскользнул в шатёр лекаря. В слабом свете тлеющих угольков он увидел обнажённую спину омеги, повёрнутую к входу. И на белой коже, чуть ниже левого плеча, чётко выделялось уродливое клеймо. Это был знак одного из самых жестоких работорговческих кланов окраинных городов. Это был секрет, который Тэхён в слезах умолял Бустана никому не раскрывать, и лекарь, поклявшись, сдержал слово. Для Явара это была не рана, а ключ. Идеальный предлог, чтобы сокрушить доверие и поднять против омеги весь лагерь. Случай представился, когда караван вернулся после похода в город. Усталые, но довольные люди собрались у большого костра на пир. Вино лилось рекой, шум стоял добродушный. В самый разгар веселья Явар исчез, а через несколько минут вернулся, волоча за собой Тэхёна. Омега отчаянно цеплялся за косяк шатра, его пальцы были белы от напряжения, но сила альфы была неумолима. С грохотом и криком Явар швырнул его в центр круга, прямо к ногам Дастана. Тишина упала мгновенно, как нож. — Он лжец! — голос Явара прогремел, разрезая потрескивание поленьев. Он стоял, тяжело дыша, указующим перстом, направленным на Тэхёна, который, съёжившись, пытался подняться с земли. Дастан медленно, с ледяным спокойствием отложил в сторону свою деревянную тарелку. В его глазах, устремлённых на Явара, не было ни гнева, ни удивления, лишь ожидание продолжения. — Он не просто беглец! — продолжал Явар, насыщая каждый слово ядом. — В городе, откуда мы вернулись, только и говорят об омеге-убийце, что зарезал троих мужчин, чтобы сбежать! Он скрыл это от нас! Предводитель медленно перевёл взгляд на дрожащего Тэхёна. Но Явару этого было мало. Он жаждал зрелища. В два шага он настиг омегу, грубо схватил его за ворот тонкой рубахи и рванул на себя. Ткань с треском разошлась, обнажив спину и то самое, ещё розовое от заживления клеймо в виде скорпиона, знак клана «Песчаных Жал». — Взгляни, Дастан! — торжествующе крикнул Явар. — Он носит их метку! Он их собственность! Дастан поднялся. Его движения были плавными, словно у большой кошки. Он не сводил глаз с клейма, а затем с лица Тэхёна, залитого слезами беззвучного отчаяния. — У меня не было выбора, — выдохнул омега, его голос был сломанным шёпотом, который едва слышали даже те, кто стоял рядом. — Они хотели… я не мог… — Он бессмысленно пытался прикрыть спину лоскутами разорванной одежды, его тело сотрясали рыдания, в которых было больше стыда, чем страха. Вокруг зашептались. Взгляды, полные праздного любопытства минуту назад, теперь стали тяжёлыми, осуждающими. Явар победно оглядел толпу. Его план срабатывал. Дастан молчал. Потом, не говоря ни слова, он подошёл к краю костра и наклонился. Его рука с силой сжала длинное железное прутье с крюком на конце рогатину, которой поправляли горящие брёвна. Конец её уже час тлел в самом сердце пламени и теперь светился ровным, яростно-багровым светом. Он вытащил его. Раскалённый металл зашипел, выбрасывая в ночь снопы искр. В свете костра его лицо было похоже на каменную маску. Он повернулся, держа в руке это адское жало, и его голос прозвучал низко и чётко, не требуя повторения: — Держите его. Двое альф подошли и схватив Тэхёна крепко держали его, не давая ему упасть или вырваться. Дастан с лицом, непроницаемым как скала, отодвинул лоскут порванной рубахи. Раскалённое железо, сияющее в темноте адским багровым светом, на мгновение зависло в воздухе. Потом раздалось шипение — негромкое, ужасающе влажное. Запах горелой плоти ударил в нос. Тэхён не закричал сразу. Его тело сначала свело судорогой, будто от удара молнии, а уж затем из груди вырвался душераздирающий животный вопль, который перекрыл все звуки ночи. Боль была нестерпимой, в десятки раз острее, чем когда клеймо ему только ставили, ведь тогда он был в полузабытьи, а теперь чувствовал всё до последней молекулы. Дастан не отрывал железа, пока старая метка не перестала быть читаемой. Он приложил его ещё раз, для верности, добиваясь полного грубого стирания. Когда он наконец отнял прут, на спине Тэхёна осталось уродливое обугленное пятно — шрам, который навсегда хоронил его прошлое. Ослабевшего, почти без сознания омегу предводитель поднял на руки. Он молча передал его двум пожилым омегам, чьи лица были бледны от ужаса. — Отнесите его в шатёр лекаря. Окажете ему помощь, прошу, позаботьтесь о нём, — его голос звучал как холодная сталь. Бустан, следовавший за ними, бросил на Дастана взгляд, в котором смешались ярость, отвращение и немой вопрос: «Зачем?». Но он промолчал, лишь сжав свой лечебный мешок так, что костяшки пальцев побелели. Когда группа скрылась в темноте, Дастан остался стоять у костра. Он посмотрел на дымящееся железо в своей руке, затем медленно поднял глаза на Явара. Тишина вокруг была гробовой. Весь народ замер, затаив дыхание. — Так ты вошёл в его шатёр, — начал Дастан, и его тихий голос был страшнее любого крика. — Ты, как вор, подглядывал за обнажённым телом омеги, не имея на то ни права, ни приглашения. Ты попрал не просто закон, Явар. Ты попрал саму основу — уважение к выбору и неприкосновенности того, кто даёт жизнь. Ты решил, что твоё желание важнее воли всего нашего народа. — Он чужой! Он не наш! — выкрикнул Явар, но в его голосе уже звучала трусливая нота. — Но он — омега. — Дастан сделал шаг вперёд, и толпа инстинктивно отпрянула. — И пока он под моей защитой, пока его нога стоит на нашей земле, он под защитой наших законов. Моё решение таково: с этого часа Тэхён больше не принадлежит клану «Песчаных Жал». Он не принадлежит никому, кроме самого себя. Он свободен выбирать. И его выбор будет услышан. — Это безумие! — зашипел Явар. Дастан не стал ему отвечать. Вместо этого его рука с раскалённым прутом взметнулась и со свистом обрушилась на лицо альфы. Удар был не в челюсть, а точный, почти хирургический. Явар свалился на песок с хриплым стоном. Дастан наступил ему на горло сапогом, пригвоздив голову к земле. — Ты смотрел на то, на что не имел права, — произнёс Дастан ледяным шёпотом, слышным лишь двоим. — Глаз, который видел чужую тайну, мне не нужен. И он, не колеблясь, прижал всё ещё тлеющий конец железа к левому глазу Явара. Раздался тот же ужасный звук, тот же смрад. Крик на этот раз был нечеловеческим. Дастан отступил. — Следующая твоя оплошность станет последней. И я лично скормлю твои кишки псам. Уберите его с моих глаз, — бросил он страже, даже не глядя на конвульсирующее тело. Он отбросил прут, который с шипением утонул в песке, вернулся на своё место и поднял отложенную тарелку. Его движения были размеренными, почти меланхоличными. Он доел свой ужин под гробовое молчание лагеря, будто только что не совершил акт беспощадной первобытной справедливости. Снаружи он был холоден и спокоен. Но внутри него бушевал огонь — не ярости, а чего-то более сложного. Это был гнев на себя, за причинённую боль, и бешеная неконтролируемая потребность немедленно пойти к шатру лекаря, чтобы увидеть, жив ли… чтобы убедиться. Но он сжал эту потребность в кулак и придавил всей силой своей воли. Идти сейчас — значило показать слабость, признать личную привязанность. Этого он позволить не мог. Последующие дни он также не появлялся у шатра. Но каждое утро и каждый вечер к нему приходили с докладом. И новости были плохи. У юноши поднялся жар, который не желал отступать. Ожог, глубокий и страшный, воспалился. Тело Тэхёна, и без того истощённое, боролось сразу с инфекцией, травмой и невыносимой пустынной жарой, проникавшей даже в шатёр. Бустан делал всё, что знал — прикладывал прохладные компрессы, отвары, вытяжки из кактусов. Но ничего не помогало. Лихорадка крепко держала омегу в своих лапах, и изо дня в день его дыхание становилось всё тише, а лицо всё прозрачнее. Каждый такой доклад отзывался в Дастане глухим ударом где-то под рёбрами, но на его лице не дрогнул ни один мускул. Он лишь кивал и отпускал вестника, оставаясь наедине с тихим, разгорающимся внутри пламенем тревоги. Альфа явился, когда гонец, запыхавшись и с дрожью в голосе, доложил, что омега не просто болен, он отступает, и с каждым часом его присутствие в мире становится всё призрачнее. Дастан вошёл в шатёр так, словно растворился в предрассветном сумраке, не потревожив даже пламя масляной лампы. Воздух здесь был густым, удушающим, наполненным запахом горелых трав, мёда и подспудной, сладковатой вонью гниющей плоти. Он сразу увидел его. Тэхён лежал ничком на верблюжьей шкуре, лицом в сторону. Верхняя часть тела была обнажена, и на левом плече и спине на фоне мертвенно-бледной кожи зияло чудовищное пятно — алый расплавленный мир, обрамлённый багровым воспалением, с островками черноты, похожими на обуглившуюся землю после пожара. Ноги были накрыты лёгким одеялом, но даже его прикосновение было мукой, мышцы на спине мелко и непрерывно дрожали. — Дастан, — голос Бустана был безжизненным, лишённым обычной мудрой уверенности, лишь констатация поражения. — Лихорадка пожирает его. Мёртвая плоть… она отравляет кровь. Её нужно убрать. Сейчас. Иначе к утру он остынет. Дастан молча опустился на колени напротив головы юноши, оказавшись на одном уровне с его лицом. Его рука, будто движимая собственной волей, потянулась и коснулась влажных спутанных прядей волос. Кожа под пальцами пылала сухим адским жаром. Ресницы Тэхёна подрагивали, отбрасывая тени на впалые щёки, а потрескавшиеся губы были белы как известняк. — Это даст ему шанс? — спросил Дастан, не отводя взгляда от лица, на котором смерть уже начала вырисовывать свои черты. Бустан опустил глаза, и в этом жесте была вся тяжесть невозможного выбора. — Если оставить как есть — яд убьёт его наверняка. Если убрать… — Он сжал руки, и суставы хрустнули. — Рана станет вдвое глубже и шире. Останется уродливый когтистый шрам на всю жизнь. Это будет больно… невыносимо больно для него в его состоянии. Но появится слабая надежда. Иного пути нет. Дастан лишь кивнул. Кивнул, потому что слова были бессильны. Его взгляд метнулся к огромной страшной ране, а затем снова к лицу Тэхёна. И в этот момент веки омеги дрогнули. Сквозь пелену бреда и небытия его сознание совершило мучительный рывок к свету. Глаза, мутные и блестящие от жара, открылись и медленно, с невероятным усилием сфокусировались на лице Дастана. В них не было ни страха, ни упрёка — лишь бесконечная всепоглощающая усталость, граничащая с покоем. Он попытался что-то сказать, но смог лишь беззвучно пошевелить побелевшими губами. — Делай, — тихо, но с абсолютной чёткостью произнёс Дастан, и это слово было обращено и к Бустану, и к самому Тэхёну. Это был приговор и дар одновременно — приговор к новой агонии ради шанса на жизнь. Лекарь, стряхнув оцепенение, принялся за работу. Он снял с треноги над слабым огнём небольшой медный котёл, откуда повалил густой пар. Внутри кипели его инструменты: узкое, как жало, лезвие и изогнутые щипцы. Пока он тщательно мыл руки в чаше с тёмным пахучим настоем, нож остыл, обретя тусклый смертоносный блеск. Дастан, согласно немому просьбе в глазах Бустана, вышел. Но он не ушёл. Он опустился на массивное бревно, вбитое в землю и служившее якорем для шатра. Спина его была пряма, как клинок, а пальцы правой руки нервно, безостановочно выбивали на колене тревожную бессильную дробь. Каждый приглушённый звук из шатра, короткий вздох, слабый стон, негромкий звон металла — впивался в него как игла. Глаза его, устремлённые в ночь, не видели ничего. Через полтора часа, не в силах вынести пытку ожидания, он, словно призрак, вновь вошёл внутрь. Всё было кончено. Бустан, с лицом, залитым потом и смертельной усталостью, заканчивал накладывать свежую повязку, пропитанную тёмной дурманяще пахнущей мазью. Рядом стояла деревянная миска с кровавой тканью и кусками чего-то тёмного, безжизненного. Воздух теперь пах железом, болью и лекарственной горечью. — Всё, — выдохнул лекарь, и его руки тряслись. — Я сделал всё, что знал. Теперь осталось только ждать. Не глядя на Дастана, он собрал свой страшный инструментарий и, сгорбившись, вышел, бесшумно опустив полог. Он оставил их одних, предводителя и того, кто балансировал на лезвии между двумя мирами. Дастан снова подошёл к ложу. Тэхён казался теперь ещё меньше, ещё беззащитнее. Его дыхание было хриплым, прерывистым, каждый вдох вырывался из груди с тихим стоном, будто последним усилием. Дастан опустился рядом на ковёр. Его рука, тяжёлая и тёплая, вновь легла на горячий влажный лоб, затем медленно опустилась на волосы. — Ты убил троих, — заговорил он, и его голос, всегда такой твёрдый, звучал теперь тихо, глухо, почти ласково. — Ты перехитрил их. Ты прошёл через пекло, где песок плавится, а солнце выжигает разум. Ты вырвал свою свободу когтями и зубами… Неужели теперь, после всего, ты сдашься? Неужели у тебя не хватит духа выжить ради той самой жизни, за которую ты так отчаянно цеплялся? Он говорил медленно, в такт поглаживающим движениям руки, и слова его висели в душном воздухе шатра, как древние заклинания, как попытка вдохнуть в это угасающее тело частицу собственной непоколебимой, железной воли. Ему следовало уйти. Но его тело не слушалось приказов разума. Он остался. И просидел так до самых глубин ночи, не двигаясь, не отрывая руки, лишь изредка меняя положение, чтобы не затекали ноги. Он стал немой стражей у порога смерти. Бустан больше не появлялся. Дастан пробыл в шатре до тех пор, пока алые полосы рассвета не начали просачиваться сквозь ткань полога и пение первых птиц не нарушило гробовую тишину пустыни. Лишь тогда, ощутив, как холод и онемение сковали его тело, он осторожно, будто боясь разбудить, убрал руку, поднялся и вышел, не оглянувшись. На рассвете его сменил Бустан, принёсший свежие отвары. И в усталых глазах лекаря, когда он увидел Дастана, выходящего навстречу утреннему холоду, промелькнуло нечто большее, чем уважение, глубокое почтительное потрясение. В сердце Дастана, закованном в броню долга и дисциплины, что-то начало меняться. Присутствие Тэхёна, его хрупкая, упрямая воля к жизни, его молчаливая благодарность. Всё это будило в альфе чувства, которые он едва мог назвать. В них была странная нежность, смешанная с гневом на самого себя за причинённую боль, и что-то ещё тёплое, тревожное, чужеродное. Он привык к простым ясным понятиям: долг, честь, сила и уважение. А это было похоже на вину. Но разве вина может согревать изнутри, заставляя думать о ком-то даже во время проверки запасов или тренировки воинов? Однако времени на рефлексию не было. Пора было готовиться к большому переходу. Через несколько дней каравану под его личным предводительством предстояло отправиться в город на окраине пустыни, чтобы обменять товары на то, что не было в поселении в достаточном количестве: качественную сталь, редкие лекарства, книги. Но прежде опаснейший участок пути: перевести груз через безводные, кишащие разбойниками пески Сахары-аль-Маут, что в переводе означало «Пустыня Смерти». Товар должен был дойти в целости и сохранности. От этого зависело благополучие всего поселения на ближайший сезон. Мысль об отъезде не вселяла в него страха за безопасность дома. Его народ, асииды, давно стёр границы между традиционными ролями. Здесь омега, взяв в руки изогнутый клинок или лук, становился таким же грозным защитником, как и альфа. Они сражались плечом к плечу, и доверить охрану стен и семей своим омега-воинам для Дастана было так же естественно, как доверить им воспитание детей. Он не сомневался в их силе. Тем не менее, осторожность была в его крови. Перед уходом он лично проинспектирует периметр, расставит скрытые дозоры и оставит у ключевых точек — у входа в ущелье, у главного колодца и на смотровых вершинах — несколько своих самых проверенных и хладнокровных воинов, как альф, так и омег. Их приказы будут просты и суровы: никаких чужаков в поселении, любая угроза устраняется немедленно и без колебаний. Но, отдавая последние распоряжения и просчитывая маршрут каравана, его мысли вновь и вновь возвращались к прохладной полутьме шатра лекаря. К тихому ровному дыханию, которое наконец сменило хриплые всхлипы. К бледной руке, лежащей на одеяле. Отпустить его сейчас, в самом начале этого странного нового пути… Это чувство было сильнее, чем простая забота о раненом. Оно было личным. И именно это беспокоило Дастана больше всего.

***

Отсутствие Дастана растянулось почти на месяц. Тридцать долгих дней и тревожных ночей в седле, под палящим солнцем и ледяными звёздами. Караван вернулся в поселение глубокой ночью, когда даже пустыня затихала в ожидании рассвета. Несмотря на час, их встречала почти вся община, вышедшая с факелами. В свете пламени альфы, по древнему обычаю, склоняли головы перед своими парами-омегами, касаясь ладонью сердца, безмолвный ритуал благодарности за сохранённый очаг. Дастан, пропыленный и усталый до костей, лишь кивнул народу и направился прямиком к своему шатру. Ему требовалось смыть с себя пыль чужих дорог, запах пота и тревоги. Омовение и чистая тёмно-алая туника вернули ему ощущение дома, но не покой. На общий ужин его позвали, едва он успел переодеться. Он занял своё привычное место у главного костра. Его взгляд скользнул по толпе и на мгновение задержался на Яваре, который теперь, с повязкой на левом глазу, ютился у самого края, возле загонов для скота. Он был изгнан из круга воинов и лишён права ужинать с общиной — вечное напоминание о цене предательства закона. К Дастану подошёл Бустан. Предводитель тут же поднялся, отдавая дань уважения. Тот ответил ему такой же почтительной улыбкой и жестом попросил сесть. Прежде чем Дастан успел спросить, лекарь тихо произнёс: — Он спрашивал о тебе. Каждое утро. — Он жив? — в голосе Дастана, к его собственному удивлению, прозвучала сдавленная нота, которую он не смог полностью скрыть. Бустан не ответил словами. Его улыбка лишь стала шире, загадочнее. Он мягко взял Дастана за локоть и слегка развернул его, указывая взглядом на противоположную сторону костра, туда, где сидели незамужние омеги. И тогда Дастан увидел. Сквозь танцующие языки пламени в дымной дымке сидел Тэхён. Он был облачён в тунику из тонкой шерсти цвета свежей крови — цвет полноправного, но свободного члена племени. Для Дастана мир внезапно стих. Звуки смеха, говор, треск поленьев — всё растворилось, превратившись в глухой фон. Существовал только он. Омега. Дастан замер, не в силах оторвать взгляд. Что-то в Тэхёне изменилось кардинально. Черты лица, всегда отмеченные страданием или страхом, теперь были спокойны и ясны. Русые волосы, вымытые и сияющие, были заплетены в несколько сложных кос по бокам, открывая высокий лоб и шею. В ушах поблёскивали простые серебряные серьги с каплями граната, а на груди поверх туники лежал кулон в виде луны из тёмного металла. Но больше всего Дастана поразили его глаза. В них не было ни страха, ни покорности. Был вызов. Спокойный, уверенный, прямой взгляд, который держал его, Дастана, словно на прицеле. Предводитель машинально отложил свою деревянную тарелку с едой. Он не мог есть. Он мог только смотреть, чувствуя, как в груди что-то сжимается, а потом расправляется с новой странной силой. Это была не просто радость от того, что он выжил. Это было нечто гораздо более глубокое и тревожное. Через некоторое время, согласно обычаю, незамужних омег увели от костра старшие. Тэхён поднялся, ещё раз бросив в сторону Дастана тот же пронзительный взгляд, скрылся в ночи. И только тогда альфа позволил себе тихую, почти неуловимую ухмылку. Да, он был безмерно рад. Рад, что омега выжил. Рад, что его воля оказалась сильнее смерти. Но теперь, когда Тэхён, по всем законам асиидов, стал полноправным членом племени, он приобрёл самое ценное право — право собственного выбора. Право самому решить, кого он хочет видеть рядом. Первая их прямая встреча после возвращения Дастана произошла неделю спустя. Предводитель сидел в одиночестве у догорающего костра, вглядываясь в угли, когда краем глаза уловил движение. Это был Тэхён. Он шёл медленно, почти неслышно, и его приближение заставило сердце альфы биться чаще. Дастан встал и, соблюдая древний этикет, склонился в низком почтительном поклоне — знаке уважения к свободному омеге. Тэхён, не говоря ни слова, опустился рядом на ковёр, пользуясь своим правом. Дастан сел обратно, и его взгляд прилип к профилю юноши, освещённому дрожащим пламенем. Лицо Тэхёна в этот момент казалось удивительно безмятежным, но в глубине глаз Дастан уловил тень, ту самую, что гонит людей прочь от сна. Заметив, что омега вышел лишь в тонкой рубахе и лёгкой тунике, Дастан тут же сбросил с плеч свою тёплую накидку из верблюжьей шерсти и накинул её на Тэхёна. Тот не сопротивлялся, лишь слегка потянул края ткани к себе, и Дастан понял: ему действительно холодно. Холодно не только от ночи, но и изнутри. — Твои раны? — спросил Дастан, и его собственный голос прозвучал непривычно тихо, почти осторожно. — Заживают, — коротко ответил Тэхён, не глядя на него, его взгляд был прикован к язычкам пламени, которые всё ещё пытались тянуться к небу. — Позволишь мне взглянуть? — попросил Дастан, и в этой просьбе было больше тревоги, чем простого любопытства. Тэхён замешкался. Молчание повисло между ними, наполненное треском углей и далёким воем собак. Наконец он кивнул. Сбросив тяжёлую накидку, он расстегнул завязки на груди и стянул ткань туники, обнажив плечо и часть спины. Дастан замер. Даже в тусклом свете было видно, что его работа оставила чудовищный след. Шрам был большим, неровным и всё ещё розовым. Это было не исцеление, а замена одного клейма на другое. Почти против воли рука Дастана потянулась вперёд. Кончики его пальцев, шершавые и тёплые, легонько коснулись границы между здоровой кожей и шрамом, повторив его контур. Тэхён вздрогнул от прикосновения — не от боли, а от неожиданности, от странной интимности жеста. Он быстро натянул тунику обратно, снова укрыв плечи. — Мне жаль, — выдохнул Дастан, и это были не просто слова. Он опустил голову, не в силах вынести взгляд, который, как он думал, должен быть полным осуждения. — Я причинил тебе такую боль. Тэхён отвернулся, переводя взгляд на костёр. Ночная прохлада, столь редкая и драгоценная в пустыне, была ему сейчас желанна. Она прогоняла дурные сны, в которых смешивались жар песков, боль железа и чужие руки. — Если я захочу уйти, ты отпустишь? — спросил он вдруг, и его голос прозвучал звеняще-ясно в тишине. Дастан поднял голову. Его глаза, отражающие пламя, встретились со взглядом Тэхёна. — Да, — ответил он без тени колебаний. — Отпущу. С охраной, с водой, с провизией. Но отпущу. — У меня никого нет, — тихо сказал Тэхён, прижимая колени к груди, будто пытаясь стать меньше. — Отец продал меня, как продают старую вещь. Я был обузой для его новой правильной семьи. — Останься, — голос Дастана приобрёл низкую, почти рычащую убедительность. — Здесь твой дом. Я даю слово, никто не посмеет причинить тебе зло. Никогда. — Но я здесь чужой, — прошептал Тэхён, обнимая себя за плечи. — Ты стал одним из нас! — возразил Дастан с такой страстью, что, казалось, сам удивился своей горячности. — Ты носишь наши цвета. Ты выжил по нашим законам. Ты — асиид. Тэхён ничего не ответил. Он лишь выпрямился и поднял глаза к звёздному небу, такому бескрайнему и холодному. — Я слышал, — начал он снова, уже другим, более лёгким тоном, — что у вас омеги сами выбирают, кто будет их мужем. — Да, это истинная правда, — кивнул Дастан, чувствуя, как разговор входит на опасную территорию. — Весной устраивают смотрины. Знакомятся, разговаривают. А потом, если чувство взаимно, пару соединяют браком перед лицом предков и солнца. — И мне тоже разрешено выбирать? — Тэхён наконец посмотрел на него прямо, и в его глазах светилось что-то неуловимое — то ли любопытство, то ли вызов. — Конечно. Это твоё неотъемлемое право. — А если… — Тэхён сделал паузу, подбирая слова. — Если тот, кого я захочу выбрать, не захочет вступать в брак? Дастан мягко усмехнулся. — Такого не бывает. Создать семью — долг и честь для каждого альфы нашего народа. — И даже для тебя? Вопрос повис в воздухе, острый как лезвие. Дастан смутился. Он, тридцатидвухлетний предводитель, никогда не участвовал в смотринах. В глубине души он верил или хотел верить в предсказание старого провидца. Что его судьба придёт к нему сама. — Даже для меня, — наконец выдавил он из себя, и голос его звучал хрипловато. Тэхён в ответ улыбнулся по-доброму, почти нежно, и эта улыбка заставила что-то ёкнуть в груди у Дастана. Потом омега поднялся, сбросил с плеч верблюжью накидку и бережно вернул её владельцу. — Спокойной ночи, Дастан. Он ушёл, растворившись в темноте между шатрами. Дастан не двинулся с места. Он долго смотрел в ту сторону, куда скрылся Тэхён, его пальцы сжимали тёплую ткань накидки, ещё хранившую отпечаток чужого тела. Вопросы, заданные тихим голосом у костра, жгли его изнутри сильнее любого пламени. И впервые за долгие годы он почувствовал себя не предводителем, а просто мужчиной, стоящим на пороге чего-то огромного и неотвратимого. Через месяц, когда луна была полной и круглой, как серебряное блюдо, у народа Асиидов наступил главный праздник. Этот день и последующая ночь целиком принадлежали омегам. Всюду царила атмосфера почтительного служения: альфы кололи дрова и разжигали большой праздничный костёр, готовили изысканные блюда, расставляли низкие столы, ломившиеся от яств и сладостей. Омеги же в этот день были освобождены от любой работы. Они отдыхали, болтали, принимали ухаживания и просто наслаждались своим статусом. Подобные праздники устраивали практически каждый месяц, и это был не просто отдых — это был ритуал, в котором альфы демонстрировали свою силу, ловкость и преданность, чтобы быть замеченными перед грядущими весенними смотринами. Когда зажгли главный костёр и первые звёзды загорелись на бархатном небе, праздник начался. Омеги разместились на расшитых коврах, разостланных прямо на тёплом песке. Начались представления. Альфы демонстрировали виртуозное владение саблями в поединках, где клинки сверкали словно молнии; показывали приёмы рукопашного боя, полные грации и мощи; ходили босиком по раскалённым углям и балансировали на натянутом канате под восхищёнными взглядами. Каждое действие было наполнено не бравадой, а глубоким смыслом: «Смотри, я силён, чтобы защитить. Смотри, я вынослив, чтобы обеспечить. Смотри, я бесстрашен, чтобы вести за собой». Тэхён, сидя среди других омег, наблюдал за этим с замиранием сердца. Он всё ещё не мог до конца привыкнуть к такому порядку вещей. У альф народа Асиидов было безмерное, священное уважение к омегам. Они были не просто партнёрами — они считались даром небес, источником жизни и продолжения рода. В племени даже существовала поговорка, которую произносили при рождении омеги: «Родился тот, перед кем альфам стоит преклонить колени!» Здесь Тэхён чувствовал себя не товаром или обузой, а человеком. Его уважали, с ним доброжелательно заговаривали другие омеги. Никто не смел кинуть в его сторону косой взгляд или обидное слово. Его глубокие раздумья прервал Бустан. Лекарь, сидевший рядом, толкнул Тэхёна локтем в бок и указал в сторону костра. — О, Господь, — прошептал омега, и в его голосе прозвучало благоговейное изумление. Тэхён поднял взгляд и замер. Дастан вышел на освещённую пламенем площадку. Он был одет в традиционное церемониальное одеяние воина-асиида: не брюки, а длинная многослойная юбка, сотканная из полос ткани алого, золотого и чёрного цветов, которые развевались при каждом движении словно языки пламени. Рубаха была белоснежной, а на груди и рукавах мерцала сложная вышивка серебряными нитями, древние защитные символы рода. В руках он держал две изогнутые сабли. Но больше всего поразило Тэхёна его лицо. Между сжатых зубов Дастан зажал рукоять ритуального кинжала с крупным сапфиром в навершии. Его взгляд, тяжёлый и полный невероятной концентрации, был устремлён прямо на него, Тэхёна. — Что он делает? — едва выдохнул омега, не в силах оторвать глаз. — Он заявляет о своём выборе, — прошептал Бустан, и его лицо озарила понимающая, чуть лукавая улыбка. — Он показывает всем — и небесам, и земле, и каждому из нас, кому отныне принадлежит его воля, его сила и его жизнь. В этот момент заиграла музыка. Не весёлая и громкая, а торжественная, медленная, пульсирующая, как сердцебиение самой ночи. Дастан начал двигаться. Его танец не был изящным. Это было шествие воина. Каждый шаг был отмерен, полон внутренней силы и невероятного достоинства. Он приближался к тому столу, за которым сидел Тэхён, и с каждым его шагом толпа затихала всё больше, затаив дыхание. Бустан наклонился к Тэхёну, его шепот был срочным и ясным: — Слушай внимательно. Это Танец Сабли и Кинжала. Если лезвие его сабли хоть раз коснётся тебя по неосторожности, он навсегда потеряет право просить тебя о союзе. Его контроль должен быть абсолютен. — Но откуда ты знаешь, что он выберет… меня? — прошептал в ответ Тэхён, видя, как острия сабель теперь направлены прямо на него. — Когда он остановится перед тобой, он опустит сабли и склонит голову, — быстро объяснил Бустан. — Если его выбор для тебя честь, возьми кинжал из его зубов. Если же нет, прими из его рук сабли. Это будет означать отказ, и он уйдёт. Это были последние слова, которые Тэхён услышал, прежде чем инстинктивно поднялся на ноги. Он вышел из-за стола навстречу танцующему воину. Его собственные шаги были осторожны. Дастан, не прекращая своего гипнотического движения, стал описывать вокруг него медленные почётные круги, его сабли выписывали в воздухе сложные красивые узлы. Музыка нарастала, становясь всё более пронзительной. Весь мир для Тэхёна сузился до этого человека, до блеска стали в огне костра, до невыносимого вопроса, жгущего его изнутри. И до тишины сотни людей, заворожённо наблюдающих за их немым диалогом. Дастан крепко сжал зубами рукоять кинжала, и его тело, напряжённое как тетива, пришло в движение. Он начал кружить вокруг Тэхёна, и это не был просто танец — это была история, рассказанная мускулами и сталью. Каждый поворот, каждый взмах сабли был наполнен грацией и почтительной дистанцией. Тэхён стоял, заворожённый, не в силах оторвать взгляд от его серых глаз, в которых пламя костра отражалось как в двух холодных озёрах. В них читалась не просьба, а сосредоточенная абсолютная решимость. Инстинктивно, подчиняясь ритму музыки и этому гипнотическому взгляду, Тэхён медленно поднял руки, его тело начало мягко покачиваться в такт, отвечая на немой вызов. Дастан, не нарушая священного правила, описал руками круг в воздухе вокруг его талии, так близко, что Тэхён почувствовал движение воздуха и тепло его тела, но касания не последовало. Ловким отточенным движением альфа поменял сабли местами, и клинки, сверкнув, скрестились у него за спиной. Музыка, дойдя до высшей точки напряжения, начала тихо затихать, словно удаляясь. Дастан, завершив последний идеальный круг, опустился на одно колено прямо перед Тэхёном. Он склонил голову, протянув вперёд руки, ладонями вверх. На них лежали рукояти его сабель — символы его силы, его оружия, его статуса воина. Он отдавал их. Всё замерло. Дыхание сотни людей слилось в одно ожидание. Тэхён сделал шаг вперёд. Его пальцы, дрогнув, коснулись подбородка Дастана и мягко приподняли его голову. Их взгляды встретились. В глазах альфы не было ни тени сомнения, лишь чистая безоговорочная преданность. Тогда Тэхён медленно наклонился. Его губы оказались в сантиметре от губ Дастана. Он почувствовал его тёплое дыхание. Аккуратно, стараясь не задеть кожу, он взял зубами за рукоять кинжал, вытянув его из сжатых зубов альфы. Металл был тёплым. Вес — неожиданно ощутимым и значительным. Это был ключ. И он его принял. Тишину взорвал ликующий рёв толпы. Дастан вскочил на ноги, его лицо озарила такая мощная, не сдерживаемая более радость, что Тэхён на мгновение ослеп. В следующее мгновение сильные руки подхватили его, подняли на руки, прижали к груди, где бешено стучало сердце. Дастан понёс его, не обращая внимания на поздравления и крики, прочь от костра, к одному из самых больших шатров в поселении. За ними, соблюдая ритуал, следовали двое пожилых омег — свидетели и хранители традиций. Внутри шатра пахло свежей кожей, сухими травами и ладаном. Дастан бережно, как самое хрупкое сокровище, опустил Тэхёна на мягкую постель из множества подушек и ковров. Его руки дрожали. — Моя душа, — прошептал он так тихо, что слышал только Тэхён, и это было больше, чем все клятвы. Но сопровождавшие омеги мягко, но настойчиво вывели его. — До завтра, воин. Его время сейчас — с нами. Дастан вышел, бросив последний пылающий взгляд на Тэхёна, и полог опустился. — Что происходит? — растерянно спросил Тэхён, оглядывая роскошный шатёр. — Этот шатёр, вся его утварь, это место в поселении — теперь твоё, — с улыбкой объяснил один из старейшин. — Это свадебный дар Дастана. А это, — он указала на четыре массивных инкрустированных сундука у дальней стены — его личный дар жениха. Открой. Сердце Тэхёна бешено колотилось. Он подошёл к первому сундуку и откинул крышку. Внутри в свете висячих ламп мягко горело золото, не просто монеты, а украшения, слитки, изящные безделушки. Второй сундук был полон драгоценностей: серьги, ожерелья, браслеты, диадемы, в которых переливались рубины, изумруды и сапфиры. Третий ломился от струящихся шёлков, парчи и тончайшей шерсти тканей всех цветов радуги. В четвёртом лежала одежда — не просто платья, а настоящие шедевры портновского искусства: вышитые золотом кафтаны, лёгкие воздушные рубахи, богато украшенные пояса. — Это всё мне? — прошептал он, не веря своим глазам. — Всё, — кивнул второй омега. — С завтрашнего дня тебе будет принадлежать не только его богатство, но и его честь, его клятва и его жизнь. Ты станешь его сердцем и его щитом. — Завтра? — Тэхён вскочил. — Свадьба завтра? — Да, дитя. Ты сам дал согласие, приняв его кинжал. Это и есть обет. — Я думал, это значит, что мы будем встречаться. Что будет время… — его голос дрогнул. Пожилой омега ласково взял его за руки. — Не бойся. Дастан будет беречь тебя пуще собственной жизни. Пожелаешь звезду с неба — он найдёт способ её достать. Скажешь «стой» — он замрёт на месте. Ты для него теперь — закон и дыхание. В течение следующего часа они объясняли ему детали церемонии, которая должна была пройти на закате следующего дня. Всё было готово: и одежда невероятной красоты, уже ждавшая его, и украшения, и ритуальные сосуды. Когда его наконец оставили в одиночестве, тишина шатра стала оглушительной. Тэхён сидел на краю постели, обняв себя за плечи. Сегодня он должен был спать один. Не выдержав, он подошёл ко входу и приподнял тяжёлый полог. У выхода, прислонившись спиной к шатру, сидел Дастан. Его силуэт вырисовывался на фоне звёздного неба, огромный и незыблемый как скала. — Дастан? — тихо позвал Тэхён. — Мне нельзя с тобой говорить до завтрашнего заката, — ответил альфа, не оборачиваясь. Его голос был низким и удивительно спокойным. — Такой обет я дал предкам и духам пустыни. — Почему? — прошептал Тэхён. — Чтобы доказать, что моё желание — не порыв страсти, а решение навеки. И чтобы ты мог в последнюю ночь перед новой жизнью побыть наедине со своими мыслями, без моего влияния. Тэхён молча опустился на ковёр у входа по эту сторону полога, чувствуя тепло его спины через ткань. — Поспи, — снова сказал Дастан, и в его голосе прозвучала несвойственная ему мягкость. — Я здесь. Никто и ничто тебя не побеспокоит. Тэхён глубоко вздохнул, встал и скрылся внутри. Он снял верхнюю одежду, погасил лампы и лёг на мягкую постель. Одиночество не казалось таким страшным, когда знаешь, что за тонкой стенкой из ткани сидит тот, кто готов отдать за тебя жизнь. Дыхание его скоро выровнялось, и он погрузился в глубокий безмятежный сон — первый по-настоящему спокойный сон за много месяцев. А Дастан так и просидел всю ночь у входа, не шелохнувшись, сторожа сон своего избранника, как самый преданный страж у порога величайшего чуда своей жизни.

***

Утро и весь долгий день до самого заката для Тэхёна прошли в ритуальных приготовлениях. Омеги-наставники омыли его водой с лепестками розмарина и жасмина, втерли в кожу благовонные масла, а затем принялись за облачение. Его одели в платье из алого шёлка, струящееся как кровь и закат, расшитое по краям и на груди сложными узорами из крошечных рубинов и гранатов. В светлые волосы вплели тончайшие нити чистого золота, которые мерцали при каждом движении. Шею, запястья и даже лодыжки украсили тяжёлыми, искусной работы украшениями с темно-красными камнями. Под платье надели мягкую льняную сорочку для удобства. Дастан, готовившийся отдельно, предстал в парадном облачении предводителя и жениха: тёмно-алый, почти чёрный кафтан из тончайшей верблюжьей шерсти, расшитый по рукавам серебряной нитью, и белоснежная галабея под ним. Его обычно собранные тёмные волосы были распущены, ниспадая на плечи — знак того, что в эту ночь он не воин, а муж. Когда солнце коснулось края дюн, окрасив небо в пурпур и золото, Дастан пришёл за своим избранником. Он молча протянул руку, и Тэхён, сделав глубокий вдох, вложил в неё свою ладонь. Так, соединённые этим касанием, они прошли через всё поселение к огромному костру, вокруг которого стоял, затаив дыхание, весь их народ. Церемония была красивой, наполненной древними песнями, клятвами перед лицом предков и обменом ритуальными чашами с мёдом и молоком. Тэхён сквозь лёгкое головокружение от происходящего чувствовал лишь твёрдую уверенную руку Дастана в своей. Но когда обряды завершились и старейшины благословили их уход, знакомое леденящее беспокойство снова сжало его сердце. Брачная ночь. Дастан, почувствовав внезапное напряжение в пальцах супруга, лишь сильнее сжал его руку, переводя взгляд, полный безмолвного вопроса и обещания. «Я с тобой», — говорил этот взгляд. Их проводили до самого шатра. По обычаю, первым порог должен был переступить омега, входя в своё новое жилище как хозяин. Тэхён сделал шаг внутрь, и тяжёлый полог опустился за его спиной, ненадолго отрезав от внешнего мира. Он стоял посреди шатра, освещённого мягким светом масляных ламп, слушая собственное сердцебиение. Через несколько минут полог приподнялся, и внутрь вошёл Дастан. Тэхён не оборачивался. Он слышал его тихие шаги, чувствовал приближение. Тёплые сильные руки легли на его плечи, а затем медленно обвили талию, притягивая спину к широкой твёрдой груди. Дастан прижался губами к его обнажённому плечу, к тому месту, где начиналась драгоценная ткань платья. Дыхание было горячим. Тэхён обернулся. Его взгляд скользнул по Дастану, по распахнутому кафтану, по обнажённой от галабеи смуглой груди, по лицу, с которого наконец спала маска предводителя, осталась лишь обнажённая жадная нежность. Дастан опустился перед ним на одно колено, взяв его руки в свои. Его большие, шершавые от оружия и работы пальцы нежно гладили Тэхёна по костяшкам. — Ты позволишь мне коснуться тебя? — спросил он, и его голос был низким, хрипловатым от сдерживаемых чувств. Тэхён, не в силах вымолвить слово, лишь кивнул. Тогда Дастан поднялся, но не отпустил его рук. Он притянул Тэхёна к себе, прижимаясь лицом к его животу, и просто держал его так, дыша на ткань платья, позволяя тому почувствовать эту близость без требований. Потом одним плавным уверенным движением он подхватил его на руки. Тэхён инстинктивно обвил его шею, прижавшись лбом к щеке. Дастан отнёс его на широкое ложе, уложил среди подушек и, не отрывая взгляда, стал медленно, с благоговейной тщательностью освобождать его от одежды. Сначала снял тяжёлые украшения, затем развязал шёлковые шнуры платья, скинул его, потом тонкую сорочку. Когда Тэхён оказался полностью обнажённым перед его взором, Дастан замер, вглядываясь в него как в чудесную долгожданную находку. — Ты прекрасен, — прошептал он, и в этих словах не было страсти, а было открытие. Он наклонился, и первый поцелуй лёг не на губы, а на шею, в то место, где пульсировала жилка. Его губы были мягкими, но настойчивыми. Он не сосал, а как бы пробовал на вкус его кожу, исследуя, запоминая. От его прикосновений по телу Тэхёна пробежали мурашки, а из груди вырвался первый сдавленный стон. Дастан не торопился. Он опускался ниже, оставляя тёплую влажную дорожку поцелуев и лёгких, едва заметных укусов. Его язык обрисовал контур ключицы, скользнул к груди. Когда он взял в рот один из розовых, набухших от возбуждения сосков, Тэхён вскрикнул и вцепился пальцами в его плечи, не понимая, хочет ли он оттолкнуть или притянуть его ближе. Дастан обращался с его телом как со священным инструментом, на котором учился играть, внимательно, сосредоточенно, извлекая новые трепетные звуки его отзывчивости. Медленно, с бесконечным терпением он прокладывал путь вниз, к животу, целуя каждый сантиметр кожи, каждый шрам и родинку, как бы заново освящая это тело, которое отныне принадлежало ему по праву и по любви. Его поцелуи были вопросом, молитвой и утверждением одновременно. — Ты должен дать мне имя, — прошептал альфа, его губы в доле миллиметра скользили по влажной коже низа живота Тэхёна. — Что? — переспросил омега, сбитый с толку и этим действием, и неожиданной просьбой. — Это наш обычай, — объяснил Дастан, поднимаясь выше, чтобы их глаза встретились. Он лежал теперь рядом, опираясь на локоть, и его серая глубина была полна серьёзности. — Омега даёт мужу тайное имя. Имя для двоих. И произносить его может только он. Оно остаётся между нами как самая сокровенная клятва. Дастан смотрел на него, полный ожидания и какой-то первобытной торжественности. В этой просьбе была не просто традиция — это был дар власти, доверия, интимности. Тэхён замер, глядя в эти пронизывающие глаза, ища вдохновения в чертах этого сильного сложного человека, который теперь целиком принадлежал ему. Имя пришло само, из глубин его новой зарождающейся привязанности. — Чонгук, — выдохнул он так тихо, что это было почти движением губ. — Что оно значит? — спросил он ещё тише. — Единственный, — прошептал Тэхён, и в этом слове была вся его надежда и вся его тревога. И тогда Чонгук рассмеялся тихим, счастливым, почти мальчишеским смешком, который Тэхён слышал впервые. В этом смехе не было ни капли насмешки, лишь чистая безудержная радость. Он припал к его губам, и этот поцелуй был уже другим: благодарным, пьянящим, полным признательности. Тэхён, неискушённый и неумелый, просто отдался ему, позволяя губам Чонгука диктовать ритм, робко повторяя его движения. Мысль о том, что он — первый, что никто до него не касался этого тела и не слышал этого сбивчивого дыхания, зажгла в Чонгуке новую жгучую волну желания. Его рука, крупная и тёплая, обхватила твёрдый розовый член Тэхёна. Омега вздрогнул всем телом, его веки распахнулись. Это прикосновение было слишком прямым, слишком откровенным. — Тсс, — прошептал Чонгук ему в губы. — Это я. Твой Чонгук. Его пальцы, скользнув ниже, нашли плотно сомкнутое, дрожащее от напряжения колечко мышц. Тэхён инстинктивно попытался приподняться, чтобы посмотреть, но Чонгук мягко, но властно вернул его голову на подушку, углубляя поцелуй, забирая его внимание, его страх, его стыд. Он пытался ввести палец, но тело омеги отчаянно сопротивлялось, сжимаясь в спазме непривычной боли и страха. Чонгук оторвался от его губ, переводя дыхание. Он понял. Нужен был иной путь. Он сполз вниз, к его ногам, и начал целовать внутреннюю поверхность бёдер — нежно, преданно, оставляя на нетронутой коже лёгкие следы своих зубов. С каждым поцелуем Тэхён вздрагивал, его тело постепенно теряло жесткую скованность, становясь податливее. Чонгук приподнял его таз, устроив его удобнее, и продолжил свой путь, следуя карте его тела. Когда его язык горячей влажной полосой лизнул мошонку, Тэхён взвыл и попытался дёрнуться прочь. — Чонгук, не надо, это… — его голос сорвался на стонущий шёпот. Но альфа лишь низко предупреждающе рыкнул, удерживая его бёдра своими сильными руками. В этом деле он не уступит, потому что знал, за страхом скрывается наслаждение, которое он должен открыть для своего супруга. И когда Тэхён снова попытался оттолкнуть его, Чонгук поднял взгляд. В полутьме шатра его серые глаза вспыхнули холодным хищным огнём не гнева, а непреклонной воли. И в следующее мгновение его язык, уверенный и целеустремлённый, скользнул глубже, найдя и лаская скрытый нежный вход. Мир для Тэхёна перевернулся. Острая, непривычная волна чего-то немыслимого прокатилась по всему его телу, заставив выгнуться и закатить глаза. Все мышцы напряглись, а потом его накрыла дрожь — мелкая, неконтролируемая, сладостная. Он застонал, и этот стон уже не имел в себе ни капли протеста. Чонгук был доволен. Он продолжил, его язык работал тщательно и преданно, исследуя, готовя, возбуждая. Он добрался до основания члена, а затем медленно поднялся по всей его длине к головке, уже блестевшей прозрачной каплей. Не удержавшись, он слегка игриво прикусил мошонку. — Ай! — вскрикнул Тэхён, но в его голосе теперь звенела уже не боль, а шокированное перевозбуждённое удовольствие. Внезапно, набравшись смелости от этого нового, бушующего внутри чувства, омега вцепился в плечи Чонгука и с силой, которой тот от него не ожидал, перевернул альфу на спину. Теперь Тэхён сидел верхом на его торсе, смотря сверху вниз, его брови грозно нахмурены, но губы дрожали. Чонгук, застигнутый врасплох, лишь рассмеялся, его руки мягко легли на бёдра супруга, поглаживая их. — Прости меня, — произнёс Чонгук, не в силах стереть с лица улыбку, — но я не раскаиваюсь. А теперь… поднимись немного выше. И сядь мне на лицо. Я хочу чувствовать твой вкус, твой вес, твоё наслаждение. Тэхёна смутила и даже напугала такая откровенная просьба. Он замер, отрицательно качая головой, его глаза были полны неуверенности. Чонгук в ответ тихо, но властно зарычал — не угрожающе, а ободряюще, и этот звук пробудил в Тэхёне что-то глубокое, подспудное. Желание подчиниться этой силе, которая обещала не боль, а наслаждение. Медленно, осторожно он встал на четвереньки и пополз вверх по телу альфы, стараясь не касаться кожей. Чонгук мягко помог ему, направляя его бёдра, и с твёрдой нежностью усадил на своё лицо. Его сильные руки раздвинули ягодицы, и он, подняв подбородок, коснулся языком цели. Тэхён вскрикнул, запрокинув голову, его спина выгнулась неестественной прекрасной дугой. Язык Чонгука был настойчивым и умелым, он не просто касался, а проникал, ласкал, открывал. Тело Тэхёна отвечало дикой неконтролируемой дрожью, его член подрагивал в такт этим движениям, требуя большего, но слова застревали в горле от стыда и переизбытка ощущений. Чонгук так увлёкся, что почти не заметил, как тело его мужа внезапно напряглось, замерло на секунду, а затем обмякло, и по его внутренней стороне бедра потекла тёплая струйка. Омега кончил, сидя у него на лице, без единого прикосновения к своему члену, от одного только этого интимного, унизительно-сладостного вторжения. Почувствовав, как Тэхён полностью расслабился, Чонгук осторожно высвободился. Не меняя позы омеги, он встал на колени позади него. Его собственное возбуждение было болезненным, но он сдержанно провёл рукой по своему члену, смазывая его. Ладонь легла на низ живота Тэхёна, мягко приподнимая его. Омега не сопротивлялся. Он был опустошён, покорён, полностью предан на волю своего мужа. Чонгук наклонился, оставив ряд нежных поцелуев вдоль его поясницы. — Моя душа, — прошептал он. — Расслабься для меня. Только для меня. Он входил медленно, с бесконечным терпением, преодолевая сопротивление тела, которое снова инстинктивно сжалось. Тэхён вскрикнул, вцепившись пальцами в алый шёлк простыни, а Чонгук ответил глухим сдавленным стоном, смесью наслаждения и необходимости сдерживаться. Когда он оказался полностью внутри, замер, дав Тэхёну время вдохнуть, привыкнуть к этому новому, всепоглощающему чувству заполненности. Прошло несколько долгих минут. И тогда Чонгук почувствовал едва заметное движение. Тэхён сам, осторожно, попробовал пошевелиться, будто исследуя новые грани ощущений внутри себя. Это было разрешением. Первые толчки Чонгука были робкими, проверочными. Тэхён ответил тихим стоном не боли, а глубокого, смущающего дискомфорта, смешанного с чем-то ещё. — Не бойся, — шептал Чонгук, гладя его по волосам, по спине. — Я с тобой. Всё хорошо. Он начал двигаться, набирая темп с черепашьей медлительностью, внимательно следя за каждым вздохом, каждым движением мышц под своими руками. Его губы не покидали тело супруга: они целовали его плечи, затылок, особое внимание уделяя тому самому уродливому и прекрасному шраму — своему клейму, своей метке. Аромат Тэхёна, чистый и яркий, как запах дикой розы после дождя, заполнил шатёр, сводя Чонгука с ума. Он ускорялся, но не терял контроля, каждое движение оставалось продуманным, посвящённым удовольствию партнёра. В какой-то момент он вышел и мягко перевернув Тэхёна, уложил его на спину. — Я хочу видеть твоё лицо, — сказал Чонгук, припадая к его губам. — Хочу видеть, как ты чувствуешь меня. И он снова вошёл в него одним глубоким уверенным движением, теперь лицом к лицу. Тэхён выгнулся, и на этот раз его руки не вцепились в простыни, а обвили шею Чонгука, притягивая его ближе. Их тела слились в новом ритме, более глубоком, более интимном. Тэхён обхватил его бёдрами, и Чонгук почувствовал, как омега сам начинает двигаться навстречу, ища свой собственный угол, свой собственный источник наслаждения. — Чонгук… — прошептал Тэхён, и в его голосе не было ничего, кроме чистого беззащитного признания. Это было всё, что нужно альфе. Его движения стали плавными, но глубокими, выверенными как танец. Он пил стоны Тэхёна как нектар, а губы блуждали по его груди, возвращаясь к чувствительным соскам, заставляя Тэхёна выгибаться и стонать громче. Плавность сменилась новой, более мощной волной. Чонгук, опершись руками по обе стороны от его головы, вошёл в него с новой силой, и Тэхён закричал, но крик этот был полон не боли, а дикого, освобождающего удовольствия. Его тело открылось полностью, он раздвинул ноги шире, отдаваясь каждому толчку, каждому движению. Его руки скользили по груди Чонгука, по его плечам, иногда он приподнимался, чтобы поймать его губы в безмолвном отчаянном поцелуе. В финальном порыве Чонгук снова переменил позу, усадив Тэхёна к себе на колени, лицом к лицу, крепко обняв его. Одной рукой он держал его за спину, а другой обхватил член, который снова был твёрдым и готовым. Тэхён вздрогнул от прикосновения и прижался к его груди, начав целовать шею, ключицу, плечо Чонгука, его дыхание было горячим и прерывистым. Чонгук чувствовал, как дрожит в его объятиях это хрупкое отважное тело. Он чувствовал, как что-то сгущается, нарастает внизу живота Тэхёна. И в тот самый момент, когда пальцы Чонгука скользнули по головке его члена, Тэхён внезапно замер, а потом тело пронзила судорога наслаждения. Он кончил с тихим сдавленным рыданием, разливая тепло между их тел. Чонгук, видя это, потерял последние остатки контроля. Он крепче прижал Тэхёна к себе, вонзился в него в последний глубокий раз и излился внутрь с низким животным стоном, заполняя его своим семенем, своей сутью, своей безумной первобытной надеждой на продолжение. Они так и остались сидеть, слившись воедино, дыша на одном прерывистом ритме. Тэхён обмяк в его объятиях, веки у него потяжелели. — Тэхён, — тихо позвал Чонгук, аккуратно поворачивая его лицо к себе. Тот лишь сонно хлопал ресницами. — Устал? В ответ последовал едва заметный кивок. Чонгук бережно высвободился, подхватил Тэхёна на руки и уложил на чистую сторону постели. Сам же вышел из шатра в прохладную ночь. Он подозвал дежуривших неподалёку слуг и тихим, но твёрдым голосом приказал принести тёплую воду, мягкие полотенца и чистую одежду. Когда всё было доставлено, он вернулся внутрь. Присев рядом со спящим супругом, он с невероятной, почти ритуальной бережностью начал омывать его тело, смывая пот, семя, следы их страсти. Каждое прикосновение было наполнено нежностью. Он несколько раз наклонялся и целовал его в губы, в лоб, в веки, словно запечатывая произошедшее лаской. Затем он переодел его в чистую мягкую рубаху, укрыл лёгким одеялом и только после этого лёг рядом, притянув Тэхёна к себе так, чтобы спина прижалась к его груди. Обняв его, уткнувшись лицом во всё ещё пахнущие дикой розой волосы, Чонгук закрыл глаза. Впервые за много лет сон альфы был глубоким, спокойным и безмятежным, как будто он наконец-то обрёл не просто пару, а свой настоящий дом, своё место во вселенной. В его объятиях Тэхён спал, не видя кошмаров, впервые за долгое время чувствуя себя в полной безопасности. Утром Тэхён проснулся первым. От непривычного тепла и тяжести ему стало жарко. Во сне он попытался скинуть одеяло, но что-то не давало ему это сделать. Тяжёлая сильная рука лежала на его боку, а другая крепко обвивала талию, прижимая спину к горячему сонному телу супруга. Чонгук спал глубоко и мерно, его дыхание было ровным, и он не обращал внимания на робкие попытки Тэхёна высвободиться. Альфа что-то промычал во сне, перевернулся на спину и, не отпуская, перетянул Тэхёна на себя. Теперь омега лежал, распластавшись на его широкой груди как на живом матрасе. Сопротивляться было бессмысленно. Тэхён устало вздохнул, нашёл удобное положение, прижав ухо прямо к тому месту, где под кожей билось большое спокойное сердце. Под этот стук Тэхён снова провалился в сон, чувствуя себя в большей безопасности, чем когда-либо в жизни. Второй раз он проснулся от настойчивых влажных поцелуев в щёку и шею. Тэхён поморщился и попытался отвернуться, уткнувшись лицом в подушку. Но Чонгук был неумолим. Его губы скользили по плечу, по позвоночнику, он не мог насытиться своим мужем. Однако долг звал, ему нужно было вставать и отправляться исполнять свои обязанности. Но перед этим он хотел получить кое-что важное. — Дастан, — пробормотал Тэхён в подушку, голос его был хриплым от сна. — Чонгук, — мягко, но настойчиво поправил мужчина, целуя его в висок. — Только для тебя. Тэхён приподнялся, сел, протирая глаза, и лениво оглядел шатёр, залитый утренним солнцем, пробивавшимся сквозь щели. Чонгук сел рядом, пригладил его взъерошенные светлые волосы. Тэхён, всё ещё сонный, потянулся к нему как ребёнок. Чонгук усадил его к себе на колени, обнял, и Тэхён прижался к нему, инстинктивно ласкаясь, впитывая его тепло и запах. — Мне пора, моё солнце, — сказал Чонгук, целуя его в макушку. — Дел много. — Куда? — спросил Тэхён, не открывая глаз. — Скот. Его много, и с ним нужно обходиться правильно. Это наше благополучие, мой долг всё проверить. Тэхён неохотно приподнялся, позволяя Чонгуку встать. Тот подошёл к одному из своих сундуков, вынул оттуда три сложенных квадрата ткани и вернулся, опустившись перед Тэхёном на одно колено. Он разложил перед ним три куфии: одну из простой бежевой шерсти, вторую в строгую чёрно-белую клетку и третью из тонкой дорогой ткани глубокого тёмно-алого цвета, почти идентичного его свадебному кафтану. — Это зачем? — спросил Тэхён, всё ещё потирая глаза. — Отныне моё лицо — только для тебя, — серьёзно сказал Чонгук. — Я женат. Больше я не имею права появляться перед другими с непокрытой головой. Это знак того, что моё сердце и мой взгляд принадлежат одному человеку. — И я тоже буду так ходить? — Тэхён наконец полностью проснулся, его любопытство было искренним. — Нет, — Чонгук покачал головой, и в его глазах мелькнула тёплая улыбка. — Это моя обязанность и моя честь. Ты — омега. Ты свободен в своём выборе, как и вчера. Так что… — Он сделал широкий жест рукой над разложенными платками. — Выбери для меня. Какой я буду носить сегодня и впредь? Тэхён внимательно рассмотрел ткани. Его пальцы потянулись к тёмно-алой. Он взял её, ощутив в руках тонкую, но плотную текстуру, и встал на колени перед Чонгуком. Осторожно, почти торжественно он накинул куфию ему на голову, поправил складки, чтобы она лежала правильно. Тёмная ткань выгодно оттеняла загорелую кожу и делала его серые глаза невероятно яркими, пронзительными. — Этот, — тихо сказал Тэхён. — Чтобы все видели, чей ты. Чонгук поймал его руки и прижал их к своим губам, поцеловав каждую ладонь, каждый палец, а затем прижал к своей груди, прямо над сердцем. — Я вернусь с закатом. Отдохни, оправься. Шатёр твой, делай что хочешь, — он провёл ладонью по его щеке, и в этом жесте была вся нежность, на какую только был способен этот суровый мужчина. Тэхён кивнул и, поймав его за край куфии, потянул к себе, чтобы оставить быстрый сонный поцелуй на губах. Сквозь ткань угадывался контур его улыбки. Но затем Чонгук взял его за подбородок, заставив встретиться взглядом. Его глаза стали серьёзными, почти суровыми. — Ты, — произнёс он на родном языке, и слова звучали как заклинание, — مقدر لي بالقدر. — Что это значит? — прошептал Тэхён, заворожённый. — «Предначертанный мне судьбой», — перевёл Чонгук. Он замолчал, обдумывая слова. — Ты знаешь, что такое омега для асиида? Тэхён отрицательно покачал головой, не сводя с него глаз. — Омега — это сама жизнь. Вы — источник её и её продолжение. Вы те, перед кем мы преклоняем колени. Нет на свете ничего ценнее для нас. Ни дети, ни родители, ни золото. Мы служим вам, защищаем вас, оберегаем ваш покой. А взамен, — он сделал паузу, и его голос стал ещё тише, ещё значительнее, — мы не имеем права требовать ничего. Всё, что вы даёте, — это дар. И я буду благодарен за каждый твой взгляд, каждое слово. Он замолчал, его пальцы всё так же нежно держали подбородок Тэхёна. — Старый провидец говорил, что свою судьбу я встречу в песках под палящим солнцем. Все думали, он говорит о смерти в бою или о великом завоевании, — Чонгук усмехнулся, и в его глазах вспыхнула та самая радость, что была вчера у костра. — А он видел тебя. Задолго до меня. Он ещё раз крепко и быстро поцеловал Тэхёна в лоб, затем поднялся, поправил на голове алую куфию и вышел из шатра, оставив Тэхёна сидеть среди подушек, с сердцем, полным до краёв чем-то тёплым, светлым и пугающе огромным.