ПММЛ

Сердце бешено стучало, а мышцы ног сводило от внезапного забега на столь длинную дистанцию. Я сорвался, как только вышел за ворота школы, кажется, задел пару человек, но было всё равно. А сейчас аромат свежескошенной травы окружал и дарил частицу такого необходимого мне спокойствия, и даже ненавистный мной запах тины, тянущийся с озера, расслаблял. Я не понял как, но ноги сами принесли меня на поле, где ещё утром смотрел вдаль на восхищающее своей красотой и величием здание и раскинувшийся пейзаж по ту сторону, думал о том, что принесёт мне этот день, но даже в смелых предположениях не было участия Кейти. Сидел я у самого берега на брёвнах разобранного сруба, которые вот уже пару лет бесхозно валялись и успели напитаться влагой, а где-то покрыться плесенью. Пение сверчков и кваканье лягушек ощущалось как нечто родное и неизменное, в отличие от музыки с противоположного берега, изредка нарушающей симфонию природы. Как бы я ни старался отвлечься, она то и дело возвращала мыслями к мероприятию, с которого я сбежал. Было прохладно и мокро, но последнее, что сейчас волновало — простуда. С ней справиться значительно проще, чем с ноющей болью раненой души. Да и жар после пробежки ещё сохранялся, а лицо горело от ветра — охладиться было даже приятно. Плакал я редко. При родителях — никогда. Отец давно приучил терпеть, какой бы ни была проблема, и я старался демонстрировать стойкость. К счастью, поводов для слёз особо не было. Их проливал лишь изредка и только из-за одного человека. Сегодня, если подумать, особый случай, заслуживающий того, чтобы пролить хотя бы пару солёных капель из своих тусклых, как показывает отражение, глаз. В свои семнадцать я не знал, как ещё реагировать на заявление о том, что человек, которого я так давно, отчаянно и искренне люблю, не просто уезжает в другой город, а ещё и с девушкой, в уютное гнёздышко. Для меня её слова звучали как гром среди ясного неба. А я-то как дурак последний думал, что всё это время Чонгук занят экзаменами и дела ему сейчас нет до новых романов. Хотя девица и кружила перед ним далеко не первый день, да и не первый месяц, сам Чон рассказывал про её выходки, но никаких признаков заинтересованности с его стороны не было. А сегодня вдруг объявляют о совместном переезде, проживании, хорошо хоть не женятся. От последних слов, возникших в собственной голове, передёрнуло куда хуже, чем от сырости на берегу. Тем временем время близилось к ночи, а температура стремительно падала, что странно, ведь день был знойным. Возможно, на завтра обещали дождь, а я не запомнил. Как бы не храбрился, а машинально вытер хлюпающий, уже больше от холода, нос рукавом нарядной рубашки и продолжил смотреть то вдаль, то себе под ноги. Куда угодно, только бы разогнать рой навязчивых мыслей и тошных вопросов. Как? Когда? Почему? Почему не я? Почему снова не я? И ответом на всё било по вискам его «не начинай». Фраза настолько въелась в сознание, что звучала фоном, временами оглушая и сводя с ума. Я прислушался на мгновение, отошёл от реальности, подчиняясь сводящему с ума шуму, и с ужасом осознал, как же на самом деле устал и измучил себя. Клянусь, если бы была возможность вспороть грудь, то внутренности предстали бы выцветшими и разодранными в клочья. И тут мне вдруг захотелось закончить. Все свои душевные терзания прекратить, убить внутри любовь к нему, чтобы эта невыносимая боль, наконец, исчезла. На секунду, с каким-то пугающим спокойствием, мне захотелось исчезнуть самому. Как же сильно хотелось стать таким же холодным, как бревна, на которых сидел, или как вода в озере, гипнотизирующая редкими переливами от едва попадающего на неё света. Мне подошёл бы любой способ, любое средство, только не чувствовать огонь внутри, чтобы не рвало на части лёгкие, чтобы мысли очистились, промылись, чтобы остались лишь хорошие воспоминания от проведённых днях вместе. Каждую ночь я закрывал глаза и отдавался моментам, собранным по крупицам, когда мы были вместе и не ссорились. Его комната с зелёными обоями дарила уют, он готовил горячие бутерброды и травяной чай, мы смотрели любимое аниме Чонгука, а после целовались, лёжа то на ковре, то на огромной кровати родителей. Его руки, такие сильные в обычной жизни, способные за раз проделать столько тяжёлой работы, были всегда тёплыми и нежными со мной. Я любил проводить время с ним. Я бы многое отдал, только бы чувствовать родное тепло чаще. Больше всего на свете хотелось перестать беспокоиться о наших отношениях, которые носили такой неопределённый и опасный статус, и только потом я смог бы жить, по-настоящему жить и думать о чём-то, кроме своей невзаимной первой любви. На контрасте с воспоминаниями о тёплых руках Чонгука в мозг поступил едва уловимый сигнал о поглощающем и пугающем холоде, ноги превратились в каменное нечто и увязли в грязи, и я не мог и шаг сделать, а веки не хотели открываться. Больше не было ощущения брёвен, а тиной запахло сильнее. С каждой секундой всё больше чувствовал, как проваливаюсь в сон, стоял на границе реальности и грёз. И не мог выбраться. Тело не слушалось, дышать становилось всё труднее, мелкая дрожь била по онемевшим конечностям, словно маленькие осколки касались кожи. Я попытался закричать, но ничего не вышло. Лишь холодный ночной воздух проник глубже в лёгкие, по пути намертво осушая горло. «Наверное, это страшный сон, — пронеслось в затуманенной голове. — Совсем запутался в мыслях и не заметил, как оказался дома и задремал. Нужно просто подождать, и я проснусь. Совсем немного и станет легче».

***

Нежный аромат клубники и цветов осторожно окутал меня, а затем резкий неприятный запах ударил в нос, доставая до самого мозга. Глаза против воли распахнулись, но не сразу стало возможным разглядеть хоть что-то перед собой. Веки нещадно жгло, будто не глаза, а песчаная пустыня. Пока пытался проморгаться и разглядеть в темноте хоть что-то, избавляясь от мутных пятен, услышал над самым ухом такое родное: — Наконец-то. Чонгук выдохнул, и запах клубники усилился. Я узнал его любимую жвачку. Только тогда понял, что лежу на траве, неприятно влажной и, возможно, грязной, но голова мирно покоится на чьих-то коленях. Точнее, не чьих-то, а Чонгука. Тьма — небо, но без очков для меня одно сплошное чёрное пятно без намёка на звезды или облака. Чонгук склонился надо мной, его черты лица даже при отсутствии освещения я распознавал чётко, и как-то очень недовольно посмотрел. Будто я нашкодивший кот, только сам не понимал, что именно сделал не так. — И давно это у тебя? — голос был строгим, но при этом чувствовалась несвойственная ему дрожь. Непривычно было видеть Чонгука таким, хоть и заметно, как сильно старался держать лицо, но я слишком хорошо его изучил за эти годы. — Что у меня? Сперва не узнал собственный голос. Последний раз таким он был после музыкального фестиваля, где кричал песни всю ночь напролёт, хотя сегодня за собой криков не припомню. Но я вообще мало что помню за последние минут десять? Час? Не знаю, сколько прошло на самом деле. Горло будто пересушенная пустыня, а ещё очень хотелось умыться и увлажнить глаза. В голове — абсолютная пустота и странный гул. Я не понимал, что произошло, как я пропустил момент появления Чонгука, и что он вообще делает здесь вместо ресторана, или где они там планировали отмечать. — Склонности к самовыпилу, — ответил он на мой вопрос и зашевелился, дав понять, что хватит рассиживаться на мокрой траве. Я попытался приподняться, но в тот же миг затылок прострелило резкой болью, будто кто-то гвоздь вбил прямо в черепную коробку. Получилось только сесть и сложиться пополам от неприятного чувства. Чонгук, почуяв неладное, коснулся моей шеи и плеч и принялся массировать, как часто делал после долгого сидения за компьютером или над конспектами. Стало чуть легче, но всё ещё не находились силы, чтобы встать. Под пальцами неприятно ощущалась глина вперемешку с землёй и травой, а я ведь лежал на всём этом, потому было даже страшно представить, в каком состоянии находились мои выходные брюки. Первым делом подумал, что надо застирать всё до прихода матери. Успокаивал себя мыслью, что, может, и не так всё плохо, а то она меня прибьёт утром за испорченную одежду. Вынырнув из собственных мыслей, расслышал нотации Чонгука, больше похожие на бред. Я вообще не особо сейчас понимал, о чём он говорил. Казалось, упустил что-то важное и потерял нить разговора, которого толком и не было. — Ты о чём? — спросил я и хотел потереть затылок, но опомнился и тряхнул грязной ладонью. — О твоём желании стать утопленником, — ядовитое возмущение вдруг вылезло на поверхность, и приятное ощущение от массажа испарилось. Меня действительно отчитывали за проступок, только непонятно за какой. Мысли о самоубийстве никогда не посещали мою голову, даже в самые тяжёлые времена. Да, страдал, но я слишком любил жизнь. Чонгук поднялся и, схватив меня сзади за плечи, потянул наверх. Чувствовал себя тряпичной куклой, которую так легко подняли, да ещё и принялись отряхивать. Сам касаться костюма я не стал, сделал бы только грязнее. Хотел сполоснуть руки в озере, но как только сделал шаг в сторону воды, Чонгук сомкнул ладонь на моём запястье и сильно сжал. — Хватит с тебя, — звучал строго, и возражать не хотелось. — Пошли к машине, дам салфетку. И я послушно поплёлся за ним через футбольное поле. Пространство открытое и хорошо продуваемое, поэтому где-то на середине почувствовал ледяной холод в ногах и, к своему удивлению, обнаружил промокшие практически до колен брюки. Обувь тоже была не лучше. Каждый шаг отдавал мерзким хлюпаньем. Я попытался сосредоточиться и вспомнить, что произошло, и почему Чонгук говорит такие странные вещи, но в голове сплошной шум. Будто трансляцию прервали и пустили белых мошек вместо картинки. До машины отца семьи Чон добрались быстро. Поначалу я даже испугался и думал, что владелец внутри, но водительское место оказалось пустым, а ключи были у Гука. Парень раскрыл дверь и, склонившись, начал искать что-то в бардачке. Свет из салона авто позволил, наконец, рассмотреть мне внешний вид, и лучше бы я это не видел. Но больше меня взволновало то, что брюки Чонгука из супердорогой струящейся ткани были точно в таком же виде. — Держи, — Чон прервал мои попытки разобраться и хоть что-то вспомнить и протянул пару влажных салфеток. Я протёр руки, выбросил скомканные салфетки в мусорницу, что стояла недалеко от трибун, как всегда практически забитая разного рода бутылками, фантиками, и вернулся к машине. На меня смотрели сурово, но и с долей нескрываемой жалости. Осуждение в его глазах пугало, будто я деревню сжечь пытался. — Рассказывай, — ледяной тон дарил такие же мурашки, что и мокрая ткань. — Нечего мне рассказывать, — оправдывался, будто школьник. Ещё и показательно перекатывал подошвой мелкие камешки на асфальте. — Сидел на бревне, смотрел на озеро. — А дальше? — Его руки показательно скрылись в карманах, чем стал похож на своего отца больше обычного. — Не помню, — и это была чистейшая правда, но взгляд напротив показывал откровенное недоверие. В этот миг мне захотелось развернуться и уйти. Ситуация до невозможного странная, голова мало того не соображает, ещё и адски болит, а меня допрашивают, да ещё не верят и обвиняют. Кулаки сжались, как и неприятный колючий ком в груди. Вспомнил собственные мысли, когда хотел, чтобы эта приставучая боль вместе с другими неприятными ощущениями куда-нибудь испарились. И вроде как так и было, пока Чонгук не появился вновь, как ни в чём не бывало. — Ладно, — развернулся и пошёл в сторону пассажирского, открывая дверь и командуя: — Садись. Меньшее, чего мне хотелось, так это садиться в машину его семьи, особенно когда Чонгук в таком настроении. И неизвестно, трезв ли тот вообще, явно же едет с гулянки. — Садись, Тэхён, — приказал вновь. Но с места я не сдвинулся. Опустив голову, смотрел на грязные кеды и пытался сдержать накрывающие с головой эмоции, только бы не сделать ситуацию ещё хуже. — Отлично, — раздался хлопок закрывающейся двери. Парень облокотился на машину и пристально, с явным возмущением посмотрел на меня. — И что мы с тобой будем делать? «Мы» Вылетевшее местоимение послужило сигналом, спусковым механизмом, нажатием на кнопку, которая разблокировала окончательно всё то, что приглушилось и не бередило мою душу пусть короткое, но хоть какое-то время. Кровь прилила к лицу, раскрашивая щёки, колючий ком в горле превратился в морского ежа, а раздражённые глаза резко защипало. Собрав всю волю и силы, я сумел развернуть своё свинцовое тело и отправился прочь по дороге, чтобы немедленно скрыться от его глаз в темноте, куда не достаёт свет фонаря. Пытался двигаться как можно быстрее, не давая ему заметить, как сильно меня охватила дрожь, но, видимо, недостаточно. Крепкие руки резко схватили мои подрагивающие плечи и попытались развернуть, но я упрямо не поддавался. Внутренний дисбаланс побуждал то выставить все эмоции напоказ, то скрыться от всего мира. Горькие слёзы покатились из глаз немыслимым потоком, а тело отказывалось слушаться. Понял, что осел на землю, склонившись, будто от резкой боли в животе, когда ладони нащупали выпирающие камни старого асфальта. Но Чонгук не ушёл. Я чувствовал тепло его рук на себе, которые больше не сжимали мои плечи, а едва касались и изредка поглаживали. Он не пытался ничего сделать, лишь прижался к моей спине, будто хотел слиться в единое целое, и уложил свой подбородок мне на затылок. Знал, что слова не помогут, потому просто ждал, когда эмоции иссякнут и я успокоюсь самостоятельно.

***

С Чонгуком было комфортно молчать. За всё время знакомства с ним я не испытывал особых переживаний и острой необходимости заполнить пустоту каким угодно, но разговором. Мы оба незаметно для себя пришли к этому чуть ли не в первый день, могли идти по улице, рассматривать окружающие нас вещи и молчать, а после чувствовать невообразимое удовлетворение от прогулки. Иногда Чон приходил ко мне после репетитора, бывшая учительница жила всего через три дома от моего, ложился на кровать и смотрел в потолок, приводя тем самым свои мысли в порядок, а я просто продолжал делать свою домашку. После внезапной истерики посреди улицы говорить мне не хотелось совершенно, а Чон и не требовал. Лишь уточнил, дома ли мои родители, на что получил отрицательные покачивания головы, а после завёл двигатель и сосредоточился на дороге. Опыт вождения у него был не такой уж большой, права получил всего месяц назад, но по нашему поселению ориентировался хорошо, и мне было спокойно сидеть на пассажирском. Немного раздражал лишь едкий запах от ароматного квадратика, подвешенного на зеркале. Его отец явно имел слабость к этому аромату, и я уверен, убери он вонючку из салона на месяц, то ничего не изменится. Резкие ноты непонятно чего намертво въелись в салон и во всё, что пробыло здесь дольше минуты, включая Чонгука, а теперь и меня. К счастью, сам Чонгук тоже не выносил этот запах и предпочитал что-то слаще с цветочными нотами, поэтому всегда носил с собой миниатюры любимых парфюмов. Доехали до моей улицы так быстро, что я и заметить не успел. Поток мыслей об ароматах, так хорошо отвлекающий от всего наболевшего, прервал звук открывающейся двери с моей стороны. Я чуть не вывалился наружу, всеми силами пытаясь удержаться на непослушных ногах, и поплёлся к дому. Чону и не нужно было приглашение или разрешение, он шёл уверенно, словно к себе домой, помог мне открыть дверь, по-хозяйски прошёл на кухню, включая попутно свет, и скомандовал подниматься в комнату. Не следовать его указаниям или возражать не было никакого желания. Мне просто жизненно необходимо упасть на кровать, иначе ещё мгновение и растянулся бы на полу прихожей. Сил, чтобы раздеться и даже слегка умыться, у меня хватило, но, как только ткань пижамы обняла тело, пошевелиться не смог. С первого этажа были слышны звуки готовки и непонятная возня вперемешку со вздохами и напевами знакомой мне мелодии популярной песни. Под эту симфонию прикрыл глаза, и воображение само нарисовало картину счастливой жизни с Чоном. Вот нам уже за тридцать, он готовит ужин, пока я отдыхаю после работы. А завтра я буду готовить ему завтрак. И всё хорошо. Чонгук умел ходить как кот, его передвижения между комнатами часто оставались незамеченными, а вот шум на кухне сошёл на нет, давая знак. Даже с закрытыми глазами почувствовал его присутствие, услышал дыхание и ощутил на себе пристальный взгляд. — Я не сплю, — на выдохе и едва слышно, чтобы не стоял в проёме. Одежда зашуршала, и что-то звякнуло, похожее на ложку в стакане. Так и есть. Приоткрыв глаза, увидел в его руках свою любимую кружку с аниме, из которой лёгкой волной шёл пар, а рядом на салфетке сэндвич с бананом и Нутеллой. Матрас прогнулся, и Чонгук уселся рядом, скрестив ноги. Пришлось подняться, каким бы непосильным ни казалось этой действие, и взять кружку. Нос улавливал ромашку и букет ещё каких-то трав, но интересоваться не стал, просто сделал пару глотков, ощущая лёгкое жжение на языке. — Как себя чувствуешь? — он первым нарушил молчание и перехватил кружку, чтобы тоже немного отпить. — Вроде нормально, — хотя сам чувствовал дикую слабость, как после вируса. Чон лишь кивнул и больше ничего не спрашивал. Видимо, о чём-то думал, пока рассматривал чаинки на поверхности. Зато мне было о чём спросить, и откладывать в долгий ящик не собирался, ведь уже завтра утром его здесь не будет. — Как ты оказался у озера? Мышиного цвета глаза, какими они становятся при недостатке света, посмотрели на меня так пристально, будто пытались что-то прочитать, но, не получив ничего полезного, вновь принялись рассматривать жидкость. — Отец отправил за флешкой, — неторопливо начал Чонгук и передал отвар мне. — Я проехал мимо поля и увидел тебя на брёвнах, а когда ехал обратно, то ты... Остановился и поднял взгляд, совершая новую попытку найти неизвестное. Для меня всё было загадкой, особенно внезапный, совершенно несвойственный ему нервяк. Сейчас он даже не пытался этого скрыть: вращал кольцо на указательном пальце, бегал глазами по комнате, дышал как-то прерывисто. Мне от его настроения пить и есть расхотелось вовсе, хватило пары укусов, чтобы заглушить голод, поэтому я потянулся и отложил напиток на стол, стоявший напротив кровати. Играли в гляделки минут пять, не меньше. Мне показалось, что разговор наш зашёл в тупик окончательно. В придачу ко всему спина горела огнём от усталости, и я решил вернуть телу горизонтальное положение. Удивительно, но Чонгук вдруг встал к выключателю, а после лёг рядом и укрыл нас обоих одеялом. Комната погрузилась во тьму, лишь электронные часы слабым неоном помогали ориентироваться в пространстве. Ночью на моей улице всегда так, ближайший фонарь был в соседнем дворе, у нас же на территории постоянно что-то случалось с проводкой после дождя и отказывался работать любой осветительный прибор. Чонгук продолжал молчать, а я лежал рядом и не торопил. Слушал размеренное дыхание, кажется, слышал даже сердцебиение, уже не такое нервное. И это меня успокаивало. Заговорил внезапно. Скорее даже зашептал, создавая впечатление, что кроме нас в доме есть кто-то ещё и подслушивает за дверью. — Ты был по колено в воде, — осторожно и с явной горечью. — Я шёл через поле и звал, а ты не отвечал мне. Никак не реагировал. Послышалось шуршание постельного белья и лёгкое движение. Кажется, Чонгук повернулся ко мне, его дыхание невесомо обдало теплом мою кожу, но я продолжал лежать на спине неподвижно и боялся сбить с мысли, которую он с таким трудом формулировал всё это время. После услышанного сердце сбилось с ритма уже у меня, вдруг стало жарко. — Даже когда подошёл и взял за руку, ты стоял там с закрытыми глазами и молчал. Чего я только не думал, но так и не понял, пытался ли ты, — сделал паузу, но так и не смог озвучить очевидное, — или же тебе плохо стало. Не знаю. «И я не знаю», — подумал про себя, переваривая услышанное. Всё, что рассказывал Чонгук не укладывалось в голове, но он явно не врал. Об этом свидетельствовали хотя бы насквозь промокшие штаны и хлюпающие кеды, про которые я, кстати, благополучно забыл и бросил где-то в ванной. Пытался вспомнить хоть что-то, но память отшибло напрочь, как после пьянки с самым дешёвым алкоголем. Может, голод так работает или стресс? Однажды где-то читал статью, как люди на фоне стресса забывали целые годы жизни. Тогда мой случай не так уж страшен и необычен. И всё равно странно и даже жутко, но об этом подумаю потом. — В общем, я что хочу сказать. Если ты... — и вновь прервался. Злобно зарычал и внезапно сел, чем немного напугал. — Не стоит оно того, слышишь? И я не стою. Никто и ничто, понял меня? Как заведённый тороторил Чонгук. Так быстро, словно в поезд сейчас нужно запрыгнуть, а он не успевает договорить. Сбивался, продолжал и снова замолкал на пару секунд. Слова сливались в путаницу, но суть я давно уловил. Поэтому сжал его ладонь, стараясь остановить и успокоить, большим пальцем поглаживая тыльную сторону. — Я всё понял. Я о смерти даже не думал никогда, просто... — пока и сам не знаю, что там просто или сложно у меня, но продолжил банальным, — просто устал. Блеск его глаз напротив я сумел разглядеть. Они, как два путеводных огонька, пытались донести что-то такое, что не смог выразить словами, в том потоке так и не смог подобрать нужные. А может и не существует таких слов вовсе. Зато существует его выразительный взгляд, такой родной и искренний. Я потянул за руку и уложил на прежнее место. Так было спокойнее и теплее. «Вот бы остановить время и всю жизнь провести с ним. Пусть даже в этой маленькой комнате, в этом обличье, только бы с ним». Слёзы сдержать не сумел, и пара крупных капель скатились по щеке, намочив подушку. Чонгу чувствовал. Развернулся ко мне и обнял, уткнувшись носом в моё плечо. Я знал, что в этот самый момент он волнуется за меня. Это был другой Чонгук, совсем не ровня тому, что окатил холодным взглядом, как ледяной водой, тогда в школе. Этого Чонгука я любил. Да я его любого любил, со всеми заморочками. Да, согласен, что неправильно, но и ледяной взгляд его был каким-то родным. Он не жестокий, не злой, может, нервный, строгий и уставший, даже потерянный, но не жестокий. На электронных часах я заметил нули. Время было уже час ночи. Беспощадное время. — Во сколько тебе уезжать? — вышло каким-то особенно жалким тоном. — В девять утра должны выехать. — Уже скоро. Я выдал себя сорвавшимся всхлипом. Позорно не сдержался и сдался эмоциям, которые то и дело норовили обрести господство над разумом. Последний покинул ещё тогда, в коридоре, где симпатичная девочка заявила свои права на мою любовь. К удивлению, Чонгук, тот самый, что не переносил чужие слёзы, неуклюже нащупал моё лицо и, обхватив ладонями, принялся вытирать влагу с щёк. Стало ещё более стыдно, но увернуться не получалось, как бы я ни старался. — Тэхён, — ласково, всё тем же осторожным шёпотом, — Тэхён, тише. Всё это ерунда, не на край земли же еду. А для меня всё равно что на край. Везде этот самый край, если не рядом со мной. Запереть бы в комнате и не отпускать, но не идиот же я последний, хоть часто и претендую на звание. Нос совсем дышать перестал, и солёная вода смешивалась с соплями. Ох, как же рад, что свет выключен. Это вам не драма по ТВ, где герои красиво плачут и не краснеют. Вот они эмоции во всей красе, до истерики, замёрзших конечностей и горячих щёк. Попытался пару раз шмыгнуть носом, пока Чонгук продолжал успокаивать, но и это вышло как-то отвратно. Зато Чон всё понял, и уже через пару секунд свет был включён, а он вернулся на кровать с пачкой бумажных платочков в руках. — Держи, — один сложенный квадратик вручил мне, позволяя для начала высморкаться, а другим, развернув, принялся вытирать слезы. — И переставай давай, а то голова разболится. Ох, как бы я желал успокоиться, здраво посмотреть на ситуацию, поговорить, в конце концов, но мозг отказывался, а сердце рвалось наружу. Никакие «успокойся» и «всё будет хорошо» сейчас не помогут, мы оба это понимали. Как и то, что хорошо может и не быть вовсе. И я не винил Чонгука за эти слова, чувствовал, как он желает помочь, но кто из нас умеет это делать? Я бы тоже растерялся и принялся вот так банально успокаивать словами, а может, молчал бы. Закончив манипуляции по приведению моего внешнего вида в относительный порядок, Чонгук вновь обхватил лицо ладонями с обеих сторон, сделав из меня подобие рыбки, и проговорил, глядя прямо в душу, от чего я немного смутился и почувствовал табун мурашек по коже: — Я же не бросаю тебя. Телефон есть, интернет — тоже. В гости ко мне приезжать будешь. Так всё легко у него. По фактам, ничего лишнего, только вот одну деталь он упустил. — К тебе или к вам? Услышал и раздражённо отстранился, издавая нечто подобное рыку, как дикий зверь. Встал, выбросил в корзину под столом салфетки и устроился напротив, прислонившись спиной к столу. Вот такой Чон серьёзный, с по-деловому сложенными у груди руками. Он вновь становился похожим на своего отца, который пугал многих суровым нравом и строгостью. Но меня больше настораживал ледяной взгляд Чонгука или полное равнодушие, нежели строгость. — Вот почему ты веришь, — начал он с интонацией родителя, отчитывающего ребёнка. — Она специально же так сказала. Всегда одно и то же. Не заметил ещё? Какая-то девочка заявляет, что я с ней жить буду, а ты и рад принять за веру и в озере топиться. — Я не топился, — прервал, чтобы он уже уяснил, что я не грёбаный суицидник. Возможно шизанутый на нервной почве, голодный и уставший, но не суицидник из-за неразделённой любви. — Она сказала... — А я что сказал? Я подтвердил? На мгновение задумался. И правда, вспоминая произошедшее сегодня или месяц назад, когда случайно в соцсетях увидел фото и намекающую на нечто большее запись под ним, где Чонгук чуть ли не в обнимку с парнем из местного кружка фотографов, сам Чонгук никогда не подтверждал информацию, которую заявляли другие. Но ведь и не опровергал вот так открыто? Я отрицательно покачал головой, ощущая, как уже начало неприятно ломить шею. Предчувствуя, что утром не встану, если вообще смогу уснуть, начал слегка разминать. Не хватало ещё слечь с острой болью. И так на подсознательном уровне опасался, что прогулка по озеру даст свои горькие плоды. Страдать буду и душевно, и физически. Перевёл взгляд на часы — утро вот-вот наступит. Чонгук проследил за моим взглядом и продолжил: — Какого хрена, Тэхён? — Что? — я хмурился и не понимал, какие ко мне опять претензии. — Веришь всем и каждому, но меня не слушаешь. Никогда не возражаешь, пока другие издеваются. Чувство злости от несправедливого замечания вырвалось наружу, словно раскалённая лава из спящего вулкана. Сминая постельное, разве что не разрывая, захотелось кричать. А я ненавидел злиться и повышать на кого-то голос, да и в свой адрес терпеть не мог. Уж так заведено в нашем доме: всё решаем спокойно, как цивилизованные люди. Но именно в эту самую секунду его слова в голове не укладывались. — А я какое право имею возразить? Я тебе вообще кто? — Как минимум друг, — ответил он быстро и, не задумываясь, сам того не зная, нож мне в сердце вонзил. — Хорошие мы с тобой друзья. Со всеми друзьями целуешься? — Это тут при чём? — взгляд изменился. Стал непонятным, мутным, желающим прекратить, но в то же время возразить и настоять на своём до конца. — Притом. С другими у тебя всегда всё чётко: друг, любовник, никто. Со мной же херня какая-то. Целуешь, а встречаться не предлагаешь. Никогда не предлагал. Видимо, что-то из моих слов задело Чонгука, и он, потеряв контроль над собой, со скоростью кобры набросился на меня. Не ударил, нет. Залез на кровать, навис сверху, придавив своим натренированным телом, упираясь согнутыми руками в подушку по бокам от меня, и на секунду замер. А после впился, словно голодный вампир, в мои губы. Стало трудно дышать, но я изо всех сил старался держать контроль над собой. Первые секунд десять даже сопротивлялся и не пускал изворотливый язык глубже. Но Чонгук отходил так же быстро, как и загорался. Я почувствовал нежное касание его немного грубоватых пальцев моего подбородка. Всё ещё был вдавлен им в матрас, но ощущал, как мышцы тела расслаблялись, а он стремился слиться воедино со мной. Он стал ласковым, дрожал и умолял об ответе на поцелуй. И я дал ему это. Сдался и сам выгнулся навстречу, ощущая, как сильные руки осторожно подхватывают меня за поясницу. Поцелуй был нежный и одновременно нетерпеливый. Мы не целовались, кажется, пару месяцев, но у себя в спальне я представлял этот сладкий вкус практически каждую ночь. Жаждал и просил у судьбы ещё хотя бы шанс на реальность, но понятия не имел, что Чонгук разделял это желание со мной. Иначе как объяснить то, с каким упоением он изучал мой рот в это мгновение. Мы целовались, пока не стало жечь лёгкие, а губы просили взять паузу, ссылаясь на мелкое покалывание. — Ты ведь и сам не предлагал мне, — немного отдышавшись и поймав почти ускользнувшую нить разговора, ответил Чонгук. Я осмотрел его лицо, в особенности припухшие губы, и захотел продолжить, отодвинув всё наболевшее. Но так было нельзя. Сегодня мой последний шанс на спасение собственной души. — Предлагал, вообще-то. Когда ещё только познакомились. — Тогда я был не свободен, — тоска проскользнула в голосе. И мне это не показалось. Чонгук, превратившись в огромного кота, приластился к моей щеке своей, будто извиняясь за прошлое. — Зато был свободен тысячу раз после, — не хотелось портить момент, но я считал долгом перед самим собой сказать об этом. — Только вот я всегда последний в списке на эту должность. Ни разу не вспомнил и не предложил быть твоим парнем, как всем остальным, — последнее уже практически шептал ему и едва сдерживал слёзы. Чонгук приподнялся и навис надо мной. Лицо было хмурым и заметно уставшим. Внутри кольнула совесть и смешалась с волнением за его самочувствие, ведь это я могу хоть неделю не вставать и наслаждаться каникулами, а ему предстоит переезд и устройство новой жизни. И в этом весь я. Каждый раз, желая лучшего для себя и начиная борьбу, сдавался сразу же и посвящал себя заботе о любимом человеке. — Неправда. Остальным я тоже ничего не предлагал. Они брали инициативу в свои руки, а я соглашался. — Ну окей. Значит, моя вина. Понял. Деваться было некуда, но скрыться хотелось. Одеяло пришло на помощь. Было стыдно, будто я умолял его и унижался, хоть на деле всё было и не так. А может и так. Сам уже не знаю. Больше мне было нечего сказать. Ошибку свою понял, только вот исправить уже не мог. Предложить отношения на расстоянии? Глупая идея. Даже в романтичных фильмах о любви оно не работает, а уж с моей удачей и подавно. Чонгук вновь опустился на кровать и обнял мой кокон из одеяла. — Тэхён. Ну сколько я с ними встречался? Месяц, может, несколько. Вот и нужен я тебе такой? — Я тебя люблю, — вырвалось внезапно, даже для меня самого. Но Чонгука этим не удивишь, хоть и говорил вот так открыто ему всего раза три. — Знаю, — подтвердил мои мысли и сжал сильнее объятья. — Потому мне и страшно вступать с тобой в отношения. Все те... другие... Они ведь не любили. Да, я мудак, и ими не дорожил. Да и они не лучше. А с тобой нельзя так. Ты мне действительно дорог. — Почему мне в итоге хуже, чем всем твоим бывшим? — Прости. Не умею я с тобой и боюсь. Надоело скрываться и захотелось посмотреть в его глаза. А они были такими грустными, что мурашки пробежали по телу. Взгляд Чонгука всегда говорил больше, чем рот. Слова он подбирать и правда не умел, но я понимал и так. Сейчас так точно. Потому и предложил на свой страх и риск то, от чего открещивался минутами ранее: — Мог бы научиться. — Может быть. Я попробую. Ради тебя попробую. Хочешь? — и подарил ещё один нежный и отчаянный поцелуй. Отчаянный, но не похожий на прощальный. — Ты уезжаешь через несколько часов, — отстранившись на миллиметр шепнул ему прямо в губы. — Я же сказал, приезжай в гости. Или вообще поступай через два года и насовсем приезжай. И вновь всё легко и просто. Хотя, может, так оно и должно быть? Может, просто нужно было больше говорить? Спокойно, без истерик. Мы умели вместе молчать, наслаждаясь присутствием друг друга. Нам было комфортно. Но всегда ли это хорошо? За все года я так и не научился с ним говорить, а он не имел возможности учиться меня слушать. Но поздно ли всё изменить? Точно нет. Нам всего ничего. Только школу заканчиваем, взрослую жизнь встречаем, учимся новому. И, хочется надеяться, что этим незамысловатым, но таким важным действиям научимся. И я приеду в гости, не раз, и не два. Приеду к нему насовсем, поступлю в универ, привыкну называть чёртов большой город родным. Не знаю, есть ли шанс, сможем ли мы не забыть то, о чём шептали друг другу сегодня. Но я постараюсь. Правда. И буду верить в Чонгука. И любить. И жить будем, и чай пить, и целоваться, и.. Поцелуи успокаивали, как и сердцебиение, ритм которого я ощущал своей ладонью лежащей на его груди. В этой неге размышления теряли смысл, усталость утягивала меня, накрывая пуховым одеялом из спокойствия и тепла родного тела. — Прости меня, моя любовь, — сквозь дрёму услышал я его нежный шёпот и провалился в глубокий сон, грея надежду, что всё наладится.