И называться бы ему промежностью, но все же нет

*** Как ранее было недосказано, пусть намек и прозвучал, сцена в автобусе не была окончанием происходящего. Наоборот, она была началом. Хотя, конечно, для каждого актера в этой сцене она послужила началом различающихся последовательностей событий. Для Джона она была поводом начать думать. Думать о том… Ну, Джон сам считает, что думает он просто о Тиме. Джон думает о том, что может думать Тим, пытается в этом разобраться, пытается угадать, из-за какой именно идеи у Тима на уме его лицо и его тело выглядят так, как выглядят. И выглядят они, он выглядит просто охуенно. Он выглядит возбужденным и расслабленным. И погруженным в какую-то глубину, в мысль, за которой Джон не может проследовать, пусть его разум и пытается все-таки за ней пойти. Джон все еще считает, что Тим охуенный. Джон думает — это вот почти сознательно — что Тим пиздец как одержим своим же членом. Джон в курсе, что он часами играет на гитаре. Он иногда даже размышляет, а как на это смотрят другие люди, может ли такое быть, что им… ну, скучно? Размышляет он о том недолго, разумеется. А с Тимом, с ним Джон знает, что ему не скучно, он уверен. Это не потому, что Тима утомляет уже его одержимость мелодиями — и он решает самостоятельно развлечься с помощью того, что есть под рукой. Джон это точно знает, несмотря на то, что Тим иногда ворчит о том, что его смертельно заебала эта ерунда. Джон знает, что его дом и его хобби развлечением для Тима не являются. Он знает, что Тим сюда пришел не без причины. Он знает, что Тим здесь не каждый день бывает. Он знает, что вместе с тем весельем, которое они разделяют, в головах у них обитают очень различные идеи о том, что вообще такое есть веселье. И все же, несмотря на то, что он не знает, как описать идеи Тима — он все еще в неудомении относительно них, хотя Тим выражается открыто: что-то насчет дней недели и легких на подъем людей; и еще немного про достоинство, которое нельзя терять, и уважение к себе; а вслед за тем — страстные возражения этой ерунде, которая его смертельно заебала — Джон знает, Джон уверен, что Тиму здесь не скучно, не скучно с ним. Тим скучающим не выглядит. Джон думает, что проведенное вместе время может быть тем, что Тим называет часами праздности, но в течение этих часов Тим в основном выглядит… То слово, которое Джон не то чтобы ищет, это поглощенный. Тим выглядит поглощенным чем-то. И Джона, допустим, не беспокоит поиск слов, ведь он их не ищет, возможно, он даже и не понимает до конца, что он обо всем этом размышляет, но он наблюдает этот факт. Он видит — поднимая голову и отвлекаясь на секунду от гитары — как Тим выглядит, когда он находится рядом с ним, и он точно знает, что тот не скучает. Скорее совсем наоборот, скорее он одержим. Или что-то еще в этом роде. В этом вот Джон не так чтобы уверен. Это все еще занимает мысли Джона. Джон думает об этом, поднимая голову и отвлекаясь на секунду от гитары — и обнаруживая Тима, сидящего напротив с закрытыми глазами и широко расставленными ногами, а другая гитара Джона, одна из них, которую Тим подобрал в первый праздный час, чтобы тоже поиграть, отложена теперь в сторонку, а рука Тима накрывает его пах и двигается, неспешно двигается, и пальцы его растирают кожу под тканью джинсов, а затем отпихивают ее тоже, вытаскивая член. Джон удивляется, когда замечает это. Каждый раз. Не в том смысле, что он этого не ожидал, потому что он обнаруживает Тима в таком положении довольно часто, и как раз поэтому он считает, что Тим своим членом одержим, но в том смысле, что он не уверен, как у Тима получается это делать. Так, как он это делает. И еще — в том смысле, что он не уверен, как Тим может быть настолько охуенным. Эта мысль выгоняет все остальные из его головы, когда он поднимает ее, отвлекаясь на секунду от гитары, чтобы проверить, чем же там занят Тим. Эта мысль занимает собой все пространство в его разуме, когда он перестает играть. Но перед этим, перед тем Джон думает о том, как Тим с этим справляется и обращается. С этим состоянием, которое и не проклятье, и не врожденный порок развития, а дисфункция, которую Тим, так иногда Джон думает, будто не заметил. Джон считает, что сам бы он заметил. Он думает, что если бы это произошло с ним, он бы… расстроился? Возможно, даже ощутил бы боль. Так глубоко он, разумеется, не лезет. А если бы кто-нибудь другой залез поглубже за него, они могли бы написать научное исследование о частях его увлекательного мозга, отвечающих за достоинство и уважение к себе, они могли бы сделать выводы и сформировать теории, но, разумеется, таких людей Джон к себе в дом не пускал. В доме у него есть только гитары и его одежда, его мейк, есть там бюстгальтеры и трусики — они ему не принадлежат — и другие свидетельства других визитов других гостей к нему, а кроме того там есть он сам и Тим. И Тим вот расстроенным вообще не выглядит. Джон выглядит немного озадаченным — из-за него. Джон думает, что если бы это произошло с ним, он бы не знал, наверное, что с этим делать. Был ли бы он настолько уверенным в себе, беспечным, заигрывал ли бы он так откровенно, не ощущал ли бы он себя вынужденным сказать, что он… Ну нет. Ну уж нет. Так глубоко он никогда не лезет. Он мотает головой, морща нос и кривя губы, снова касается струн, он думает, что если бы это произошло с ним, он бы расстроился и огорчился, какая разница, что он предпочитает, чтобы его партнеры были более активными, он бы расстроился, в конце концов, это же его собственный… Он перебивает сам себя на этом, его острый слух ловит что-то странное в мелодии, которую он играет, что-то неправильное, не то. Поэтому он все сразу исправляет. Он поднимает голову еще раз. Он разглядывает Тима. Что тут говорить, Джон может думать очень много прелюбопытнейших вещей, но он не то чтобы вообще осознавал, что он их думает. Он почти знает, что иногда он думает о Тиме. Тим охуенный. Тим не расстроен и не огорчен. Тиму все это нравится, Тим немного ебанутый, возможно, Тим одержим, Тим бормочет все те слова, которые Джон тоже знает, эти имена, которые он дает своему члену, Тим бормочет их, и губы у него растягиваются, раскрываясь — между них сверкают зубы — а глаза его закрыты, и рука его двигается теперь быстрее, Тим матерится и встает, стаскивая с себя давно расстегнутую рубашку, а потом и джинсы, стаскивая с себя все и падая обратно на диван полностью обнаженным, расставляя ноги и хватаясь за себя, и издавая хриплый, громкий стон. В этот-то момент обычно у Джона и встает, так что он перестает думать вовсе. Но перед тем, так как его мысли все еще являются предметом обсуждения, Джон думает о Тиме — о том, что Тим, должно быть, думает. Может быть. Может быть, он что-нибудь воображает. И если да, то что. Что ему нравится воображать. И почему он свой член так называет, разве это не… разве так не дразнят, разве именно так не обзывают, это, конечно, не человек, а часть тела, но Джон, если бы это произошло с ним, если бы его так обозвали, в смысле, его член, ему бы это не понравилось, он бы… Да, он был бы оскорблен, но он о том ничегошеньки не знает. И все эти вопросы — это вообще не то, как Джон формулирует свои мысли о возможных мыслях Тима. Его мысли на вопросы вовсе не похожи. Они скорее… Будет немного сложно объяснить, чем же они все-таки являются на самом деле, так как сам Джон даже и не знает, что у него есть такие мысли. Так что… Или нет, возможно, нет. Потому что, подумай он чуть более старательно — или, того лучше, спроси он Тима, если бы Тим затем решил ему ответить, он бы обнаружил, что мысли Тима довольно-таки похожи на многие из его собственных мыслей. Или же нет. Потому что для Тима первая сцена была причиной коротко отметить про себя, что то, что он сам считал преувеличением, оказалось наоборот недооценкой, и он это подумал, не подсчитывая, разумеется, каждую эту его блядскую гитару до единой, и не подсчитывал он их потому, что ему есть чем заняться в жизни — и все эти затеи гораздо лучше, чем что-нибудь считать. Например, он мог бы отложить в сторонку блядскую гитару. Затем — расставить ноги. Сплозти вниз и расслабиться даже основательней. И посмотреть тогда на Джона, который все еще играет, поглощенный собственными мелодиями, на его руки — какие у него классные, однако, руки — и его шмотки, его мейк и руки — блядь, ну охуенные же руки — и его губы, охуенные же губы, как бы вот было охуенно, если бы Джон накрыл его этими самыми губами — может, и руками — накрыл ими, без всяких промедлений, его член — может, яйца — и творил с ним то, что он так замечательно умеет с ним творить, о, вот это было бы реально охуенно. Если бы Джон просто потянул, потянул за кожу, а потом вывернул его, вывернул его поникший, мягкий член, как будто он что-то выдавить из него пытается, как будто это сосиска какая-нибудь дрянная или старый, засохший тюбик зубной пасты, или ебучая еда, блядь, для космонавтов, которую им тоже в тюбики суют, плевать, это было бы реально охуенно, если бы Джон так сделал, а еще вот так, просто тянул, выкручивал, лизал, сосал, и яйца тоже, разумеется, если бы он просто взял их в рот поглубже, его яйца и его кожаный мешочек, все целиком, если бы Джон просто сделал это — и дал Тиму на себя смотреть, на свои растянутые губы и похабные глаза, на растекшуюся тушь и все те мысли, которые Тим с его непристойного, хуесосного лица вслух может прочитать, все те мысли, которые Тим бы для него озвучил, пока Джон бы кончал, нашпигованный его обмякшим свертком до самой глотки, пока он бы стонал, заляпывая спермой пол, который Тим бы предложил ему затем почистить языком — еще одна из тех мыслей, которую он мог бы прочитать — это же было бы просто охуенно, если бы Джон кончил, таращась на него и не мешая и ему самому тоже хорошенько потаращиться, реально охуенно бы, блядь, было, если бы и Тим потом тоже кончил, если бы Джон просто продолжал держать его во рту — или в руках, если бы он просто сжал его покрепче, пока Тим имел бы себя во все дырки, или нет, пока Джон бы его имел, о, если бы Джон сделал это, Джон или кто-нибудь еще, кто угодно, если бы кто-нибудь просто ебал его, пока он не спустил бы, пока он не полил бы своей спермой те слова, которые он читает с порочного, такого милого и такого непристойного лица Джона, его хуесосного лица, и… Блядь, пиздец. Такие вот мысли крутятся в голове у Тима. Или, скажем так, такие мысли крутятся у него в голове только в самом начале. Потому что потом, чуть позже, его собственный мыслительный процесс уносит его вперед и дальше. Джон думает об этом и, если бы он спросил, Тим бы ему все сказал и объяснил, но Джон бы не стал спрашивать, конечно, однако если бы он спросил, Тим бы ответил ему ровно это. Что думает он о своем гамашке и о том, как его ебут. И все. И больше ни о чем. Ну правда, о чем еще он может размышлять? Он там вовсю дрочит. Хотя, возможно, это так не выглядит, это может выглядеть иначе, догадывается Тим. Тим предполагает, что его занятия могут сбивать людей с толку, предполагает, что они сбивают с толку Джона. Тим замечает, что Джон смотрит на него, когда сам бросает на него взгляд, что он время от времени, конечно, делает, он смотрит то на свой собственный дряблый чехольчик, потягивая за него, то на Джона, из-под ресниц, с полуприкытыми глазами, Тим замечает, что Джон смотрит на него, и лоб у него морщится, нос тоже, а глаза сужаются, Джон жует губы, пока его восхитительные, ну правда восхитительные руки продолжают играть то, во что Тим перестал вслушиваться. Тима это не то чтобы удивляло. Он в курсе, что большинство людей, если их так уж на лепку тянет, покупают глину или пластилин, он в курсе, что они не принимаются сооружать куличики из хуев. Поэтому он совсем не удивлен, пусть он о том размышляет и недолго. А еще, он все же удивлен. Он думает — конечно, очень коротко, ему есть чем заняться в жизни, есть ему чем заняться и прямо сейчас — о прошлом, вспомная автобусную сцену, он думает что с ним, блядь, такое, думает он ведь уже все это видел в самый первый раз, думает он что, решил, что это я лично его, что ли, так развлекал, что это был какой-то особый случай для особых зрителей, думает — это совсем уж редко — я же ему сказал, что именно мне нравится, так что и… он редко думает последнюю часть, и никогда — то, что он мог бы подумать следом, он переключается, потому что идея развлекать лично Джона, отдрачивая перед ним, увлекает его сильно больше, и увлекаться охуенными идеями — это занятие получше, чем думать всю эту ерунду. Поэтому так Тим и поступает, так он и думает, пока его мыслительный процесс не уносит его еще дальше. И тогда, тогда он думает о том, как его ебут. Еще он подрывается, встает. И раздевается поспешно. Падает обратно на диван, расставляя ноги и задирая одну из них, упираясь пяткой в сиденье, если ему требуется полный доступ прямо сразу. Он тянет за член и слышит свой собственный глухой стон. А затем еще раз, и выкручивает, и сдавливает, и тянет за яйца, просто сминает там все к чертям, все, про что он ранее думал и хотел увидеть затолканным в глотку Джону, Джону в рот, все, что здорово бы, блядь, выглядело затолканным туда, и через несколько секунд подобных действий он плюет себе на пальцы, может быть, облизывает их, посасывает, к тому моменту он уже не особенно уверен, что именно творит, чем конкретно он развлекает улюлюкающую публику, и к тому моменту, когда он запихивает покрытые слюной, но все же суховатые пальцы себе в дырку, расцарапывая самый вход, впиваясь в плоть и толкаясь на пороге, растягивая и выворачивая все, что попадается ему на пути, стараясь вести себя как можно более грубо, к этому моменту он обычно забывает, что кто-то вообще присутствовал рядом с ним. Он погружается очень глубоко. И если бы Джон про то прознал, он бы мог… расстроиться. Джон мог бы даже немного оскорбиться, если бы прознал, что Тим дрочит перед ним и думает о том, как его ебет другая, отличная от него персона, какой-то посторонний человек, а не Джон. Если бы Тим, в свою очередь, прознал про это, он бы рассмеялся. Он бы сказал… Бля, ты разве сам мне не сказал, что не фанат быть сверху, сказал бы он. И вообще, сказал бы он, тебя что, кто-то останавливает? А то я нет. Так что… Выеби меня, если хочешь, сказал бы он. И если бы он это сказал, Джон бы не знал, как ему ответить. Он бы и делиться с ним своим знанием не стал, на самом деле, если бы как-нибудь узнал, что Тим там думает о каких-то посторонних чуваках, что Тим представляет себе кого-то, кто не Джон, и этот кто-то трахает его. Джон бы вообще ни слова ему про это не сказал. И в реальности ему бы и не пришлось. Нечего там узнавать. Тим не думает такого, такого, какого Джон мог бы подумать, что он да. Хуй его знает что, вот что он думает. О хуй знает ком. Это не кто-то. Это кто угодно. Может, и не чувак совсем. Может, и не персона даже, даже и не человек. Просто что-то, что способно выебать его. Что может, будь это он, она или оно, без разницы — ведь на самом деле это сам Тим — что может поиметь его во все дырки. Если бы Тим погрузился настолько глубоко, что он и делает обычно, он бы осознал, что думает о самом себе. И только. О том, как его ебут, о своей выебанности — без всякой связи с тем кем-угодно, кто осуществляет еблю, и о своем вялом члене, который все еще однозначно связан с ним, связан с его собственным телом. И если бы кто-нибудь другой тоже заглянул на огонек — и так же занырнул ко дну, Тим бы ответил, Тим бы им все сказал, он бы сказал, что его заводит иметь вялый член, болтающийся и обвисший, поникший кожаный мешочек, и если бы его расспрашивали дальше, он бы пожал плечами, он бы сказал откуда мне, блядь, знать, наверное, я ебанутый просто, спросите лучше этих любопытных ученых, сующих везде свои любопытные носы, я даже в их аппарат МРТ запрыгну, похуй. Ерунда. Все это утомительная, скучная ерунда. Гораздо лучше подрочить. А еще довольно классно кончить. Запрокинуть голову, засаживая пальцы внутрь и поглубже, с усилием ерзать на них и ощущать разболтанные, рыхлые движения вялого гамашка, чувствовать, как он покачивается, как задевает бедра, врезаясь в них и шлепая по коже, довольно классно потянуть за него небрежно и, может быть, если в мозгу его сохранилось достаточно серого вещества, потянуть и за кольцо в соске, и прикусить нижнюю губу, кончать, вонзая пальцы в пульсирующую плоть, издавая стоны в голос и что-то бормоча, что-то, что он сам не слышит, хотя скорее всего бормочет он или сука, или выеби меня. Неплохо затем разлепить глаза. И великолепно, блядь, увидеть, что Джон смотрит на него. Так великолепно, что хотя Тим и видит Джона через три секунды после своего — и сокрушительного — оргазма, хотя это и невозможно вообще, это с ним уже черт знает сколько не случалось, Тим все же чувствует, что у него сейчас встанет до небес и никогда больше не упадет — просто потому, что он видит Джона. И так это потому, что к тому времени, когда Тим кончает, Джон уже не особенно способен сидеть смирно и ничего не делать, это слишком трудно. Потому что к тому времени у Джона встало до небес, он истекает смазкой, крепко сжимая бедра и хныкая на каждом вдохе, к тому времени Джон стискивает руки в кулаки так сильно, что оставляет следы, отпечатки ногтей на ладонях, к тому времени все, чего хочет Джон, это встать и подойти поближе к Тиму и… И он не знает, что произойдет затем. Что угодно может произойти, но что угодно всегда ограничено тем, кому оно принадлежит. Но так как он там не один, так как он там с Тимом, ему и не надо ничего знать. Тим имеет неплохое представление, что требуется совершать, пусть он все еще и пыхтит, задыхаясь, пусть голова его все еще и идет кругом, словно маятник, если бы маятники крутились в воздухе, как карусель. — Ну как тебе, ты, падкий на сперму хуесос, — обычно говорит Тим Джону. — Ты же чуть слюной не захлебнулся, да, пока таращился на мой куль обмякший? Это — или что-нибудь в таком духе. И он продолжает. — Ползи сюда, — продолжает он. — Шлюха. — Продолжает он. — На колени. — Продолжает он. — Ага, вот так, давай, вылизывай, блядь, хорошенько, грязная ты потаскуха, глотай мою кончу, сука, — продолжает он, пока Джон так и делает, поднимаясь с места только для того, чтобы опуститься на пол, чтобы ползти к нему, кусая губы и ощущая, как горит лицо, лицо и член, и яйца, задница, Джон встает на колени перед ним, задирая голову, и непристойно стонет, когда Тим вытирает заляпанную спермой руку об его щеки, подбородок, нос, его раскрытый рот, Тим не перестает говорить, Тим не останавливается, пока Джон сосет ему пальцы, вылизывает их, Тим трет ими его язык, который он высовывает по команде, Тим говорит, все еще пыхтя и задыхаясь, с мутью в голове и пересохшим ртом, он горит вместе с ним — всем телом, и будто бы со стояком, которого у него не бывает никогда, Тим рассказывает Джону про то, о чем думал, облекая это в более доступные его разуму слова, придавая им более реальные очертания, обливая его похабной грязью, которая покрывает лицо Джона вместе со спермой Тима, которую тот глотает, Тим рассказывает Джону хуй знает что о хуй знает ком, кто имеет Джона во все дырки, и Джон сам там — просто дырка, ровно для того и созданная, Тим рассказывает ему это все, пока Джон катается верхом на его ботинке, потираясь об него членом и кончая себе в штаны, или, если в мозгу у Тима образовалось достаточно серого вещества, чтобы дать ему такое указание, кончая ему на ботинок, который ему придется чистить своим охуенным языком, вылизывать до блеска. Что Джон и делает. Еще бы нет. Сцена в автобусе не была окончанием их совместных развлечений, понимаете, она была их началом. И разумеется, то, что описано выше, это вообще не все, что начинает происходить между ними. И конечно, что начинает происходить между ними — это не все, что угодно, но все же это что-то достойное внимания, и такие вот занятия, просто праздные часы, когда они сидят у Джона дома, играя на гитарах, когда случается эпизод дрочки, за которым следует эпизод словесного поноса, такие вот занятия слишком ограничены, чтобы быть тем, что Тим считает за что-то достойное внимания. Типа, у Джона не только язык и губы, рот и глотка, не только руки потрясающие. У Джона еще и задница отличная. Так что пока они проводят праздные часы в кровати, обнимаясь, и смотрят что-нибудь по телевизору, болтая — эти вот последние два занятия обычно выполняются каждым из них по отдельности — пока у них крепко встает и не встает почти никак из-за того, что они рядом и не то чтобы одеты, пока все это происходит, как раз в такой момент, Тим просит Джона перевернуться, спрашивает — после того, как стаскивает с него тесные джинсы не без усилий и труда — можно ли ему потереться об него, об его задницу конкретно, то есть, об ягодицы и об дырку тоже, потому что у Джона и дырка просто охуенная вообще. И потому как Джон переворачивается, потому что Джон, конечно, отвечает да, они ровно тем, что Тим сказал, и занимаются, Тим этим занимается, нависая над ним Пизанской башней, опираясь всем весом на одну руку, Тим качает бедрами, толкаясь между ягодиц Джона, потираясь своим провисшим гамашком о его дырку, а другой рукой, той, на которую он не опирается, другой рукой, пусть это и не очень легко физически и чутка его перенапрягает, если честно, другой рукой он раскрывает ягодицы Джона, растопыривая пальцы настолько сильно, насколько только может, потому что вид там открывается… Тиму даже вот не хватает слов, чтобы вид этот описать, давайте так выразим его эмоции. И несмотря на то, что провисший гамашек Тима не попадает внутрь его дырки, будучи провисшим, Джон остается ну, вполне довольным этим типом веселья, которому они тоже предаются. И Тиму не хватает слов, но только некоторых, не всех слов в мире. Поэтому Тим рассказывает Джону кое-что. Если не кое-что об открывающемся виде — он же, блядь, не критик изобразительного искусства, нет, и даже если бы он им был, что там вообще критиковать в этом совершенстве — тогда о том, что бы он хотел с ним сделать. Чему, как он чувствует, Джон бы совсем не возражал. Тим задает вопросы Джону, вынуждая его озвучить эти желания, что срабатывает даже лучше, судя по всему, Тим задает ему вопросы, пока Джон не начинает твердить пожалуйста — и больше ничего. Тим спрашивает Джона, что же именно Джон хочет от него, что ему надо сделать с его дрянной, распущенной дыркой похотливой карамельки, что с дырками такого сорта, как у него, что с такой дыркой, как он сам, надо совершать, для чего они вообще созданы, Тим вынуждает его — ну, на самом деле нет, эти приказы он читает прямо с жопы Джона, потому что на жопе Джона они и написаны, не у Тима в голове — сказать, что он шлюха, потаскуха, просто отверстие для хуев, такая вазочка с рюшами для спермы, если Тим приходит к выводу, что Джон сегодня в настроении — а он обычно в настроении — он говорит ему, что все, чего Джон в жизни хочет, это чтобы Тим набил его повизгивающую от восторга щелку своей вялой сосиской так, чтобы она ему до глотки доставала, он говорит ему, что Джон хочет просто подставлять свою жопу всем желающим, просто хочет, чтобы ее ебали, он больше всего хочет на хуях кончать, особенно вот на сосиске Тима, Тим вынуждает его подтвердить произнесенные слова — слова, выдуманные Джоном — и Джон их подтверждает. А после того, как Джон делает это достаточное количество раз, он начинает хныкать, подаваться назад, выгибаясь, нетерпеливо, непристойно, он начинает твердить ну пожалуйста и больше ничего, что означает, что скоро придет пора для Тима выполнять свой долг и бегать по комнате галопом, выискивая смазку, это означает, что пора это наступит с секунды на секунду, она уже вообще-то наступила. Так что Тим бегает по комнате галопом. Родовое проклятье с него не спадает, разумеется, это и вовсе не проклятье, а самое обычное расстройство, и довольно забавное по мнению Тима, так что никакие вялые сосиски в задницу к Джону не пробираются, обычно залезают туда пальцы Тима — или один из дилдо, если Тим случайно замечает его, бегая по комнате галопом — и залезают они туда, конечно, не до самой глотки, но достаточно глубоко и достойное их количество, ну, после того, как сначала они растягивают эту задницу со сноровкой. У Тима, Джон думает, как раз в такие вот моменты, у него тоже очень даже замечательные руки. Джон, пусть это и может стать для читателя сюрпризом, испытывает теплые чувства и к вялой сосиске Тима. Да, она никогда не пробирается в него, но он к ней привыкает благодаря всему тому веселью, которому они предаются вместе, однако в этом случае она остается позабытой, тогда, когда Джон начинает твердить пожалуйста, поднимая бедра и выгибаясь, подаваясь задницей назад, а Тим… Тим не расстраивается такому обстоятельству. Он знает, что заполучит тот драгоценный вид, который он не может словами описать, чуть позже. Да и без этого, он испытывает теплые чувства и к тому виду, который создают его пальцы. Он доволен наблюдать его. Он полностью погружен в это созерцание. Которое способности говорить его, к счастью, не лишает. Умение Тима пересказывать мысленный нарратив Джона ему самому остается незатронутым и неповрежденным, когда Тим запускает три, четыре, ну пиздец, все пять своих пальцев Джону в дырку, плавно и гораздо менее грубо, чем он бы делал, разбираясь с дыркой в своих собственных владениях, он двигает рукой в медленном, дразнящем, но увереннем ритме, Тим рассказывает Джону кое-что, нагибаясь над ним, вдавливая его лицом в подушку, и спина Джона выгибается Триумфальной аркой. Пусть Тим и не выбирает этого сравнения. Тим заталкивает пять пальцев в жопу Джону до самых костяшек и — ого — даже глубже и рассказывает Джону, какая растянутая и разъебанная у него сейчас дырка, как бы в нее спокойно влезла и вся его рука, прямо вот по локоть, какая он изумительная шлюшка с хлюпающей дверцей для хуев, Тим говорит ему все те слова, что ему вообще знакомы, которые напомнят Джону термин пидор, потому что этот термин он оставляет на самые последние моменты, его он произносит прямо перед тем, как Джон кончает, по команде, после того, как Тим приказывает ему это сделать, а Джон стонет, глубоко и непристойно, невероятно громко несмотря на блядскую подушку, стонет и сжимается, пока Тим таращится на пульсирующую плоть. Джон, ведь стоит сказать и о нем пару слов, ничего особенно не делает. Ну правда, он там лежит с рукой Тима в заднице, а потом на ней кончает, а потом… потом он тоже ничего особенно не делает. Джон просто слушает, как Тим кряхтит и матерится, слушает его рваное дыхание и сбивчивую, теперь уже совершенно неразборчивую речь, в которой он все еще изредка угадывает собственное имя, Джон там лежит, пыхтя и отдуваясь, с идущей кругом головой и пересохшим ртом, он чувствует себя разъебанным, использованным — и даже больше, он там лежит, ощущая горячие, влажные, задыхающиеся выдохи — может, поцелуи — Тима на своих лопатках или шее, он ощущает и горячие, мягкие, разболтанные касания члена Тима на своих бедрах, ягодицах, пояснице, Джон ощущает, как Тим изливается на него, на его кожу, ощущает его сперму, зная, что Тим сжимается на своих собственных — и сейчас даже смазанных нормально — пальцах, на которых он сам недавно кончил, пусть Тим и не делает это на сразу, блядь, пяти. Не то чтобы он возражал, конечно. Просто ему времени на это не хватает. Но не всегда, конечно. Да, сейчас, допустим, Тиму не хватает времени ни на что другое, кроме как упасть ничком на Джона, прямо на лужу собственной спермы, заляпавшей ему спину, ему не хватает времени ни на что другое, кроме как обниматься с ним до тех самых пор, пока в его мозгу не образуется достаточно рецепторов, чтобы всерьез потребовать от него встать и подать им желанный никотин. Так все и есть, но время в целом — уступчивая штука. Поэтому оно не только сжимается, но и растягивается, волочит ногами, едва шевелясь, и Тим чувствует себя даже более расслабленным, чем в любой другой уступчивый момент, Тим чувствует себя, наверное, немного сонно, чувствует какую-то такую нежность, которую он даже не подумает начинать описывать, слишком уж она легко выскальзывает из его рук, просачиваясь между пальцев, которыми он водит по обнаженному телу Джона после того, как просыпается, это тоже происходит, когда они лежат в кровати, после того, как они в ней спят, после того, как-то, что они оба считают достойным их внимания весельем, происходит, это происходит, когда Тима тянет трогать Джона не только пальцами, руками и губами, но и всем телом, и в итоге он трогает его… Ну, обычно, своим квелым членом. И это потому… Ладно, может быть. Окей? Может быть, он действительно им одержим. Это, знаете, вполне реально, независимо от того, что думает Джон. А Джон думает много всякой ерунды, в основном противоречивой и чрезвычайно непоследовательной, Джон в итоге думает свои мысли сам по себе, те самые мысли, о наличии которых у себя в голове он не то чтобы и в курсе был, потому что Тим их не читает, осторожно покачивая бедрами, ухватившись рукой за спинку кровати и расставив колени вокруг суетливой, витиеватой головы Джона, Тим не читает их, потому что глаза у него закрыты. На него довольно-таки редкое настроение нашло. И посмотри он сейчас на Джона, он бы, разумеется, сразу осознал, что там Джон думает. Он бы увидел, что Джон испытывает замешательство. Он бы увидел, что он остался один на один со своим внутренним нарративом, который Тим обычно озвучивает для него. Но Тим его не озвучивает. Не то чтобы он возражал, конечно, это делать. Он лицо Джона считает очень даже миловидным. А миловидное лицо Джона с его квелым членом, тыкающимся в него, так совсем очаровательным. Прямо вот красивым. Просто, ну, он немного сонный и слишком расслабленный, он будто в воздухе парит, и еще эта нежность, накатившая на него, из-за которой он двигается настолько медленно, из-за которой он просовывает ладонь Джону под голову, растопыривая пальцы в его сухих, ломких волосах и расчесывая их, покачивая бедрами и ощущая изгибы, линии и впадины на миловидном лице Джона своим мягким, дряблым, рыхлым кожаным мешочком, ощущая губы Джона, его щеки, веки, даже ресницы — на члене у него остаются следы туши — ощущая все его миловидное лицо, его кожу, с которой он соприкасается своей, все его миловидное лицо, которое он, так вот он это ощущает, которое он трогает всем телом… Тим и сам считает, что нашедшее на него настроение немного бестолковое. Но, типа, вы же знаете, как некоторые чуваки дают своим членам имена и братаются с ними, чуть ли не идентифицируют себя как член, как будто их достоинство и уважение к себе хранятся где-нибудь внутри их хуя? Ага, отлично знаете. Тогда, возможно, Тим завел подобные отношения со своим нездоровым состояним. Возможно, он чувствует, что он сам и есть этот мягкий, дряблый, рыхлый кожаный мешочек, потому что он… да похрен. Он ебанутый. Он не отказывается от своего решительного заявления по первому требованию запрыгнуть в аппарат МРТ. Похрен. Есть занятия гораздо, гораздо интереснее, чем гадать об этом. Типа, когда Тим кончает, что он делает некоторое время спустя — и без того, чтобы продираться к себе в задницу, без того, чтобы иметь себя во все щели, просто водя пальцами по ней, по своей дырке, потирая раскрывающееся отверстие, медленно и в чем-то осторожно, дразнящими касаниями, и пальцы у него в кои-то веки — может, все-таки десятилетия — даже смазаны, когда Тим кончает, немного удивляясь, что это с ним случается, хотя он и твердо знает, что он вполне может кончить таким образом, это просто занимает много времени и все, и так и было, у него ушло много времени, чтобы кончить, но он никуда не торопился, так что когда он кончает, постанывая без остановки и ощущая горячее дыхание Джона и его жаркий распахнутый рот своим членом, который, кажется, вот-вот — ого — изольется спермой, когда он кончает, пока Джон размышляет о всякой ерунде, приводящей его в замешательство, нервничая и расстраиваясь, может быть, расстраиваясь, он не очень-то уверен, он возбужден, член у него стоит, истекая смазкой, и он хныкает, и голос его звучит, даже в его собственных ушах, так, словно он почти плачет, он трясется, дрожит без остановки, он повторяет про себя все те слова, которые Тим говорит ему, но не сейчас, все те слова, про которые он и не знает, что повторяет их, он знает только, что думает пожалуйста, но что за этим следует — не знает, пожалуйста, перестань ли это или, может быть, пожалуйста, продолжай, потому что сам он слышит лишь пожалуйста, а затем через все его тело проходит проходит стремительная волна жара, сменяющаяся ледяной волной, и снова, то описание себя, которое он не пытается найти, это растревоженный, он чувствует себя невероятно растревоженным, пока Тим кончает, изливаясь ему на лицо и пачкая его еще больше аритмичными движениями, и когда Тим это делает, чуть позже, он смотрит на него, Тим смотрит вниз, роняя руку, прикасаясь к лицу Джона, на которое он излился, размазывая сперму по нему, по щекам и подбородку, по губам, векам, даже по ресницам, Тим смотрит на Джона, задыхаясь и паря в тумане, и все, что он говорит, это ого. Ого — это все, что он говорит, и говорит он это лично от себя. Одно единственное слово. Ну, кроме вопроса, который он добавляет. — Хочешь мой рот? — спрашивает Тим, Тим спрашивает Джона, целует и слезает с него, конечности у него тяжелые, и двигается он медленно, сползая вниз, обнимая его, притягивая его к себе, пока Джон дрожит, Тим видит это, чувствует это, и еще его твердый как камень, истекающий смазкой член, Тим накрывает его рукой, оборачивая пальцы вокруг него и водя кулаком по всей длине, Тим поглаживает влажную головку большим пальцем, поглаживает задыхающийся рот Джона, скармливая ему собственную сперму, используя ее как чернила, чтобы чертить линии на охуительном языке Джона. Тим целует его, его вымазанное спермой, залитое краской, потное, сбивающее его с толку лицо, целует его рот, Тим вылизывает его, наклоняясь над ним, а потом отстраняется чуть-чуть и предлагает ему свой. Если бы Джон не был настолько растревожен, он бы удивился. Он удивляется. Удивляется, что стонет в ответ что-то, что звучит как да даже в его собственных ушах. Он стонет в ответ пожалуйста. Тим сползает вниз. Джон в итоге думает, что ничего он ровным счетом не думает обо всем этом, просто случилось что-то странное, непонятное и необычное, и он вот так глубоко не опускается, он сбит с толку и непоследователен, он растревожен тем, что произошло, но рот Тима… Тим очень классный. И рот у него тоже классный. Тим низко стонет, низко и довольно, когда Джон кончает, и кончает он очень скоро, выгибаясь, изливаясь беспомощно на — ого — язык Тима, и Тим стонет, сглатывая, Тим нереально классный. Ничего не заставит Джона перестать думать о том, кто настолько классный. Ну и что, что в этом случае он думает, что никаких мыслей в голове у него и нет. Просто… Просто обычно дела идут не так. Но плохо не было. И так, как дела идут обычно, тоже весело. Типа, Тим трется вялым членом об его лицо, иногда даже об волосы — и тогда Джон тоже думает, что ничего не думает, ни единой мысли — и говорит, Тим рассказывает ему разные вещи и угрожает ему, угрожает ему тем — и об этом аспекте ситуации в курсе только Тим — что Джон сам хочет, чтобы с ним произошло, Тим матерится, обзывает его и рассказывает, что влепит ему хорошенько за то, что он такое есть, и Джон думает, что он не думает, что он как раз этим и является, Тим требует от Джона сказать ему, что же это все-таки такое, и Джон отвечает, что он шлюха, блядь, грязная дырка для членов, и все остальные слова, которые Тим произносит вместо того, чтобы просто сказать пидор, Джон говорит, что все эти слова относятся к нему, и волны жара заливают его тело с ног до головы, член у него стоит, словно каменный, и истекает смазкой, Джон опускается на колени на полу перед Тимом, и Тим трется вялым членом об его лицо, Джон говорит это, потому что Тим требует от него это сказать, Тим допрашивает его и — и это вот то, что ни один из них не думает, потому что Джон действительно не думает, а Тим благодушно к нему расположен — позволяет ему это сказать, Тим так же запрещает ему кое-что, Тим говорит ему не трогать, блядь, себя, о, даже не смей, говорит Тим ему, даже не думай, понял, говорит Тим, Тим говорит ему убрать руки за спину и держать их там, и стоять так, стоять так на коленях на полу прямо перед ним. И Джон так и делает. Они так очень часто развлекаются. И им правда весело. И Тим покупает Джону ошейник, в числе всех остальных вещей, которые он ему покупает, в качестве подарка, он надевает этот ошейник на него, тоже довольно часто, и тянет за него, вынуждая его смотреть вверх, и говорит ему держать свой поганый хуесосный рот открытым, пока он будет плевать в него. Джон думает, что он вообще не умеет думать, когда Тим делает это. Тим тянет его за волосы, удерживая его на месте, вдавливая его лицом себе в пах, и рот у Джона открыт, набит вялым членом Тима, которым он действительно способен Джона во все дырки поиметь, нос Джона упирается в напряженный живот Тима, и Джон ощущает себя заполненным под завязку и… и… и… И даже переполненным. Переливающимся через край. Именно таких слов Джон не ищет. Именно так, в числе прочего, он себя чувствует, кончая, глаза у него закатываются, когда Тим позволяет ему это сделать, говорит ему это сделать, подталкивая его словами, которые он произносит, держа руку на голове у Джона, к которой тот даже близко никого не подпустит, ну, если только они не настолько классные, как Тим, и не настолько умело ему ее кружат, водя его за нос, рука же Джона у него на члене, он двигает ею, быстро, торопливо, затем пачкает ее, поливая ладонь горячей спермой. А что Джон делает затем, после того, как кончает, это то, что он и сам по себе бы сделал, он и делал, но когда Тим приказывает ему, хриплым, низким голосом, чуть ли не рыча, это более… Это весело. Слова, которых кто-нибудь не ищет, ограничены рамками личности того, кто не осуществляет поисков. Впрочем, когда Джон слизывает с пальцев собственную сперму, все еще трясясь, пыхтя, весь покрасневший, когда он смотрит вверх и выглядит абсолютно непотребно, Тим ничего не говорит. Он мог бы. Он даже пару раз это все-таки сказал. Но он правда благодушен к Джону. Так что он усмехается. Мотает головой. Поднимает брови. Улыбается. И просто стоит там, позволяя Джону уткнуться головой в его обнаженное бедро, стоит там так долго, как Джон хочет опираться на него. Тим расчесывает Джону волосы пальцами. — Эй, хочешь, чтобы я… ну, знаешь, — говорит Джон тогда, когда он это думает. Он собрался. Он флиртует. И член у Тима не стоит, но Джон осведомлен, что Тим все еще возбужден. Он хочет, чтобы растревожился теперь и Тим. Он хочет, чтобы Тим был классным. — Что я знаю? — спрашивает Тим и тушит сигарету, сигарету, которую он курит у окна, он говорит с ухмылкой. Он знает, что ему полагается знать. Он просто в своем обычном фривольном настроении. Джон все равно фыркает на него. Они играют в забавные игры. — Хочешь, чтобы я сделал… что-нибудь? — спрашивает его Джон. Тим отпускает смешок, подходя ближе. — Что-нибудь? Умираю как хочу, — говорит он Джону. А затем он нагибается или, иногда, садится на корточки, затем он смотрит на Джона, прямо ему в глаза — после того, как бросает взгляд на губы. — Я умираю как хочу, чтобы ты меня вылизывал, пока я рассудок не потеряю. Ты про такое что-нибудь? И это вполне может быть такое что-нибудь. Джон не возражает. И так, как он не возражает, Тим проводит небольшую вечность, которая растягивается, приятно расползается во все стороны, Тим проводит ее, упираясь лбом в спинку дивана, содрогаясь всем телом, не в силах сдержаться, и глаза у него закрыты, глаза у него влажные, потому что он теряет рассудок, пока Джон вылизывает его, он теряет его так основательно, что просто стонет без остановки, чуть ли не всхлипывая, и думает — еле-еле — лишь о языке Джона, о том, как он беспомощно дрожит под его касаниями, о том, какой у него бесполезный, дряблый, провисший, болтающийся член, к которому никто не прикасается, о том, как он ни за что, блядь, не станет его трогать, как он не позволит себе этого. Думает о том, как его не ебут. Тим не возражает против таких переживаний. И переживания эти просто охуительны. Джон охуителен, и все, к чему он прикасается своим языком — или губами, или руками, или чем угодно, блядь — все, что есть у Тима, превращается в пульсирующую плоть. Так вот себя Тим чувствует. Охуительно — и как беспомощная груда пульсирующей плоти, которую даже не ебут. Великолепно. Весело. Это весело, потому что ему удается кончить в исключительный, сука, рот Джона, которым Джон накрывает его член, когда решает — так Тим думает — что он потерял рассудок достаточно, когда он приходит к выводу, что уже поимел его, дразня и раззадоривая, во все дырки. Джон ничего такого не делает, впрочем, не решает про него ничего, кроме того, что он классный, но это вовсе не означает, что Тим не прав, это упоминается здесь лишь к тому, что Джон думает только о том, какой Тим безумно классный, сползая вниз и разворачиваясь, накрывая член Тима губами, забирая его в рот и сглатывая, кажется, секундой позже, после того, как Тим торопливо запихивает свои абсолютно сухие пальцы себе в задницу и расцарапывает ее, вцепляясь в пульсирующую плоть ногтями, будто крючьями, Джон думает только о том, какой Тим классный, сглатывая его сперму, пока сам Тим думает ого. ОГО. И ого это происходит, потому что член Тима и его перманентно дряблое состояние приходятся теперь Джону по вкусу. Потому что он настроен к его члену благодушно. Он немного… расстроен из-за Тима. Из-за того, что Тим сказал про его пальцы, про то, что они недостаточно для него хороши — хотя Тим говорил вообще не это. Но, разумеется, Джон не думает, что он расстроен из-за Тима, он не думает, что он хоть сколько-нибудь обижен на него из-за его слов, он думает, что Тим классный, однозначно классный, и его провисший кожаный мешочек, который, как Джон замечает, тот называет так не без нежности и ласки, будучи полностью одержимым им и заодно ебанутым, его мешочек тоже довольно-таки прикольный, так Джон думает. Джон может трогать его, в любой момент, и Тим вообще не возражает. Тим позволяет ему забавляться с ним, играть. И по выражению его лица Джону становится понятно, что ему это приятно, ему нравится. Ему очень нравится, когда Джон играет с ним. Он выгибается, подаваясь к нему, слегка расставляя ноги, предоставляя ему доступ, и улыбается ему, мычит, стонет, низко и мягко. Тим вздрагивает, когда Джон забавляется с ним. Тим говорит ему, что он… Что Тим хочет сообщить ему, так это то, что Джон красивый, но он редко впадает в это настроение, а к тому же, к тому же он говорит Джону, что он грязный. Бесстыдный. Непристойный. Он говорит Джону, что ему давно надо было присвоить рейтинг порно-фильма и запретить к показу, блядь. Джон Тиму очень нравится. Еще Тим хорошо знает, что кружит Джону голову. Так что пока Джон играет с Тимом, с его поникшим гамашком, он заодно получает возможность слушать то, что Тим говорит ему. И это классно. И когда Тим бесконтрольно подается бедрами вверх — это тоже класно. Когда Тим мычит и стонет, бормочет что-то о том, что Джон с ним творит, прикрывая глаза, закусывая губы, позволяя Джону творить с ним то, что он творит, и будто бы… дрожа? Это классно. Это просто охуенно, когда вялый член Тим тоже подергивается. Тим же не мертвый, и член у него тоже не безжизненный. Тим правда ценит все, что Джон делает с ним — и Джон видит это. Это невероятно классно. Классно, как мошонка у Тима поджимается, напрягается, когда Джон потягивает за яйца. Водит языком по коже. Сжимает их. Щипает, дергает. Выкручивает. Тим вообще не возражает, Тим только за. За это. И за вон то другое. И даже за шреддинг. Тим позволяет ему это. Позволяет ему делать все, что угодно. И все, что угодно Тима, если это стоит повторять, не знает почти никаких границ. Джон о том не в курсе. Он даже не знает, что он до сих пор расстроен из-за того, что Тим даже близко не подпустит его к своей дырке, потому что он недостаточно хорош — хотя Тим подпустил бы, разумеется. В глазах Тима Джон просто безупречен. Но Джон о том не осведомлен. Но Тим классный. Он нравится Джону. Джон к нему благодушно расположен. К нему — и к его члену. К его яйцам. К тому местечку прямо под ними, которого он легко касается пальцами, поднимая мошонку, потягивая за нее. А дырка Тима… Дырка Тима красная. Они веселились, они оба кончили, а теперь они отдыхают, валяются в кровати после того, как немного подремали. И Джон играет с Тимом, и дырка у Тима красная. Это потому, что Тим подцепил ее пальцами, словно крючьями, и пальцы у него были почти совсем сухие, понимает Джон. Потому что он растягивал, расцарапывал ее. Потому что Тиму нравится пожестче. Он сам ведь так сказал. Сказал, что пальцы Джона слишком… слишком… Избалованы — вот слово, которого Джон не ищет. Он все еще обижен из-за этого. Но дырка у Тима красная. И это классно. И он реально хочет ее трогать. Он хочет поиграть и с ней. Он облизывает губы. — Эй, а ты… — начинает Джон, еще не зная, что он теперь будет вынужден сказать. — А? — отзывается Тим, приподнимая голову, и смотрит на него, лицо у него довольное и расслабленное, веки тяжелые. — Что? — Типа… — продолжает Джон. Он вынужден. — Я знаю, что ты сказал… Я знаю, что тебе это не нравится… — А? Что? — повторяет Тим. Секундой позже, секундой, которая тянется гораздо дольше, Джон узнает, что то, что он был вынужден сказать Тиму, то слово, которого он не искал, это римминг. — Чего? — изумляется Тим. — Это кто тебе наврал? Разумеется, мне нравится. Что там не нравиться-то может, а? Следущее слово, находящее Джона само, это ты. — Чего? — снова произносит Тим. — Я это сказал? Джон поджимает губы, что прекратить эту комедию. — Ага, — говорит он самостоятельно и намеренно, и голос у него звенит. — Ты сказал, что любишь… пожестче. А римминг же не, ну, знаешь. Так что… — О, — говорит Тим. — О. — Он смеется. Он — и Джон этого не знает, не имеет ни малейшего представления, он к этому представлению даже пальчиком бы не прикоснулся, пусть его ему хоть на тарелке подают — слегка смущен. — Я просто… — Я имел в виду, что я кончить могу только так. Если меня… ебать пожестче. — Понимаете, ему не особенно по вкусу вынужденно объясняться. — Потому что, знаешь… Иначе на это целый год уйдет. Я, может, и по-другому смог бы, но… Блядь, мы в автобусе торчали. — О, — выдыхает Джон, сам не зная, что сейчас сделает это, потому что не может же он перестать дышать. — Ага, — говорит Тим. — И типа… Ну, если ты предлагаешь, тогда… Я бы с радостью? Я к тому, что твой ебаный язык… Я, сука, обожаю твой язык. Так что… Если ты хочешь, можно… Хочешь? Джон улыбается. Не сразу, чуть позже, потому что Тим добавляет, чтобы прояснить все сразу и прямо там, чтобы избежать вынужденных объяснений через еще какой-то чрезмерно затянувшийся период времени, Тим добавляет хочешь мою дырку? Потому что кто, блядь, знает, что там услышит Джон, если у него во рту, оказывается, такая каша, если он услышает хуй знает что, когда Тим говорил ему все как есть. Может, Джон подумает, что он предлагает ему высунуть язык. Может, он подумает, что он обещает ему купить его собственный автобус. Может, он подумает все те вещи, который сам Тим не особо может думать и полагается на чтение их с лица Джона. Так что он добавляет эту фразу. И поэтому Джон улыбается. И из-за нее, из-за улыбки Джона, Тим тоже растягивает губы. Откидывается назад. Затем расставляет ноги. Приподнимает их. Тим говорит пожалуйста. И это классно. И поэтому Джон наклоняется. Поэтому он проводит пальцем по красной дырке Тима. Поэтому он делает это медленно. Поэтому затем он подается ближе. Поэтому затем он касается дырки Тим языком. Тим классный. Вот почему все это происходит. Вот почему Джон забавляется с ним. Вот почему это весело. И еще им весело потому, что Тим всегда сдерживает обещания. Если Тим предлагает что-нибудь, то эта вещь будет обязательно получена. Так что Джону достается конский хуй. И ошейник тоже. И многочисленные тюбики смазки с многочисленными вкусами. Наручники — и не пушистые, в отличие от тех, которые он сам себе купил. Один из пистолетов Тима — без пуль и только временно, Тим просто дает ему подержать его, а потом делает с ним кое-что другое, но и все равно. Пистолет Тима. И его собственный конский хуй. Который, блин, огромный. Джон очень радуется, когда видит его, но потом, когда он бросает на него еще один взгляд, спустя какое-то время, он понимает, что не настолько уж уверен, что он вообще не уверен, что его возможно будет внутрь запихнуть. — Давай, — говорит Тим ему, когда он начинает ерзать и крутиться, а затем наконец-то сообщает, что не уверен, что, может быть, не стоит. — Не дергайся. У тебя моя рука в заднице была. — Тим демонстрирует ее Джону, всю мокрую от смазки. — А эта елда не то чтобы была сильно больше. Так что просто расслабься, ладно? У нас тонна смазки есть. Никто никуда не торопится. Все везде залезет. Я к тому… Типа, если ты правда не хочешь, тогда погоди просто, я пойду другой хер найду. Но… Мы и этот засунем в тебя на отлично. Обещаю. И так как Джон знает, так как Джон уже выяснил, что Тим дает обещания с легкостью, но ни одно из них — не пустой звук, Джон говорит окей и кивает. И в итоге Тим оказывается прав. А конский хуй… Эй, не тупите, он оказывается в дырке у Джона, где вы еще ожидали его увидать-то, а? Они не тащатся в общественный туалет, конечно, потому что это не было частью обещания. Это было просто чтение вслух. Но, потому что Тим хорошо читает, потому что к Джону он настроен очень благодушно, делают они это в ванной комнате у Джона дома, и Тим заставляет — господи, вот уж совсем нет никакой нужды упоминать, что это не из необходимости, а лишь ради забавы — Джона смотреть на себя в зеркало, пока огромный конский хуй торчит у него в жопе. — Ого, — говорит Тим, и звучит он — как и является — удивленным, несмотря на то, что он сам этот хуй туда и запустил, он поднимает голову, широко скалясь, глаза у него распахнуты, а лицо все светится от чистого восторга. — Огого, блядь. А затем он бросает взгляд на ошеломленное отражение Джона в зеркале, начиная читать слова с его лица, так как он — ведь он да — настолько хорош в чтении. — Давай уж, ты, спандексная, сука, шлюха, — говорит он, ухмыляясь Джону, опираясь свободной рукой на раковину, а подбородком в плечо Джона. — Прокатись на этом племенном жеребце для меня. Ты, эластановая жопа, блядь. Ты и твоя безупречная, блядь, дырка. И… А разве требуется еще какое-нибудь и? Разве требуется хотя бы слово еще говорить? Ну ладно. Ладно уж. Джон кончает, сжимаясь на конском хуе несколько минут спустя, сжимаясь очень крепко. Кончает… Типа, если бы Тиму пришлось для вас описывать, как там Джон кончает, знаете, что бы он сказал? Он бы сказал ого-блядь-го. Он бы все свои способности к коммуникации разом потерял. Еще он теряет способности к ориентации в пространстве, чуть-чуть позже, когда Джон, который уже может стоять и думать, дышать и, сука, быть, когда он спрашивает Тима, не хочет ли он тоже его попробовать. Конский хуй, понятно? На это Тим заторможенно моргает, как круглый идиот. — А? — переспрашивает он. И тогда Джон рассказывает ему, как будто Тиму это неизвестно, что ему же нравятся подобные вещи, разве они ему не нравится, ему нравится, когда всякие штуковины, от самых маленьких до очень даже объемистых, пробираются ему в задницу, ему нравится, когда его ебут, а Джон вот его еще не трахал, у него предпочтения другие, а это… — Боже, — выдыхает Тим, запуская пятерню в волосы и пытаясь сообразить, как бы получше объяснить то, что, как он думает, может быть трудным для понимания — по крайней мере, на нынешний момент. — Слушай. Я не… Да, да, я обожаю, блядь, когда меня ебут, и я бы на этом хуе часами мог скакать, если бы он был, типа… прикреплен к кому-то, кому по душе меня ебать, и если ты хочешь меня трахнуть, то пожалуйста, вперед, но… Меня и так уже все устраивает, понимаешь? Если ты про это… Я твои пальцы тоже обожаю. Твой ебаный язык. Я обожаю, как ты играешь на моей вялой кожаной волынке. И это все… Ты охуенный. Я, блядь, все, что ты делаешь со мной, просто обожаю, и нет ничего… Меня уже все устраивает целиком и полностью. А если тебя нет, кстати, если чего-то… не хватает, недостаточно, не знаю, я это вытрахаю, сука, из тебя, и мы и этим будем заниматься. Понял? Я обещаю, что поимею тебя во все щели, как мне нравится. На это Джон хихикает. Джон хихикает, потому что он знает, что все это значило. И это не конец. Как бы это мог быть конец, ну правда? Впереди им светит еще столько разнообразного веселья. -------------------------------------------------------------------------------------