Take It Slow

      За сценой шумно — кто-то хлопает дверью, кто-то смеётся, кто-то зовёт по имени. Голоса распадаются на фразы, отрывки, шумы. Джисон стоит у стены, прикрыв глаза, позволяя звукам пройти мимо, будто через стекло. Он отстраняется — не из усталости, а чтобы сохранить в себе что-то личное, слишком хрупкое для этого хаоса. Ему жарко. Не от софитов, не от плотного костюма, даже не от танца. Тело ноет после выступления, но напряжение другого рода медленно, цепко стягивает грудь. Это случается в последние недели всё чаще — каждый взгляд Минхо будто скользит по коже, оставляя след, не видимый никому, кроме них. Сегодня — хуже, чем обычно. Или лучше. Когда стилисты надели на Джисона чокер — плотный, чёрный, из мягкой кожи, с маленьким серебряным кольцом спереди — он сначала не придал этому значения. Очередной сценический образ. Но когда он вышел из гримёрки и поймал на себе взгляд Минхо — что-то внутри словно щёлкнуло. Минхо смотрел на него не просто пристально. Не просто долго. А с тем самым выражением, которое не спутаешь ни с чем. В котором слишком много желания, чтобы оно могло быть случайностью. Теперь этот чокер давит на горло, напоминает о себе с каждым вдохом. Джисон чувствует, как пульс отдается прямо в коже под ремнём, и почти уверен, что Минхо это тоже видит. Он открывает глаза. Перед ним — зеркало, высокое, чуть мутное от освещения. За его отражением мелькают силуэты — стилисты, бэкдэнсеры, менеджеры. Кто-то проходит сзади, едва не задевает плечо. А вот и он — Минхо, идёт в своём ритме по этому коридору, неторопливо, в чёрном, с прищуром, как всегда после сцены. И в зеркале их взгляды сталкиваются.  Чётко. Уверенно. Без шансов сделать вид, что это не происходит. Минхо не улыбается. Но взгляд цепляется за чокер. Чуть ниже — за линию ключиц, за мокрую от пота кожу. Его язык чуть касается внутренней стороны щеки, будто он удерживает какой-то комментарий на кончике губ. Потом он проходит мимо. Не останавливается. Но Джисон чувствует, как что-то между ними тянется. Сильное. Живое. Нарастающее. Как подземный толчок — не видно, но всё дрожит. Он остаётся у стены ещё на минуту, не в силах оторваться от собственного отражения — и чужого взгляда, врезавшегося в него, будто след от ладони на коже. Минхо никогда не был навязчивым. Вообще, он держит дистанцию даже с мемберами, которых знает кучу лет — как будто живёт на своей, внутренней трассе, где скорости и повороты подчиняются только ему. Он не обнимается просто так. Не лезет в личное. Не задаёт лишних вопросов.  Но не с ним. Не с Джисоном. С самого дебюта между ними — что-то другое. Минхо всегда рядом. Не назойливо — просто есть. Как стена за спиной. Как ночная дорога, по которой можно нестись без фары, потому что ты знаешь, что не свернёшь. Он молчаливый, надёжный, резкий, как поворот на мокрой трассе — и такой же захватывающий. А сегодня он другой. Или кажется таким. Или Джисон наконец видит что-то, чего раньше не замечал. Минхо смотрит дольше обычного — так, что глаза будто обжигают кожу. Молчит гуще, чем обычно — тишина тянется между ними, электрическая, плотная. Следующий концерт тура, спустя день. Перед выходом на сцену менеджеры суетятся, стилисты что-то поправляют. Минхо берёт микрофон, крепит его на ухо Джисона, как делал уже сотни раз — но сегодня в этом есть что-то иное. Его пальцы скользят по щеке, почти касаются губ, а потом задерживаются на затылке, там, где проходит ремешок от чокера. Где кожа тонкая и пульс ощущается особенно отчётливо. Он не убирает руку сразу. Большой палец медленно скользит по коже — прямо под ремнём, чуть касаясь его внутренней стороны. Джисон замирает. Дышит чуть чаще. Он чувствует, как кровь отливает от головы — к паху, к груди, к шее. К тому месту, где Минхо всё ещё держит его. — Сидит плотно, — тихо говорит Минхо. И его голос будто ниже, чем всегда. Хриплый, бархатный. — Тебе идёт. Джисон не может ничего ответить. Просто смотрит вперёд, в пустоту, стараясь не потерять равновесие. На сцене тысячи глаз, вспышки камер, фанаты, микрофоны — но сейчас всё, что он чувствует — это тёплую ладонь на своей шее и влажный, задержавшийся взгляд в зеркале напротив. Минхо убирает руку медленно, пальцы чуть скользят по коже. Он уходит — будто ничего не произошло. Но всё уже изменилось. Они возвращаются в гримёрку позже всех. За дверью ещё слышны голоса стафа, шум убираемых декораций. Но этот шум гаснет, как только Минхо медленно закрывает за ними дверь. Щелчок замка звучит особенно глухо в тишине комнаты. Джисон опускается на диван — не устало, а будто пытаясь остановить собственное сердце. Оно бьётся слишком быстро. Не от сцены, не от танцев, не от прожитых эмоций. А от того, как Минхо смотрит. Как всё его тело ощущает этот взгляд — не на коже, а под ней, в позвоночнике, в солнечном сплетении. — Ты не пойдёшь? — спрашивает он, не поднимая глаз. — Нет, — коротко, тихо. Голос ровный, но не спокойный. Джисон чувствует это. Он всегда чувствует, когда у Минхо что-то внутри кипит, даже если лицо как камень. Минхо стоит у двери, руки в карманах. Весь его вид — привычная маска отстранённости. Но глаза... глаза выдают. Джисон поднимает взгляд. Их глаза встречаются — и всё, что вокруг, исчезает. Комната с мягким светом, разбросанными костюмами, зеркалами, бутылками воды, мятыми полотенцами — всё отступает. Остается только этот напряжённый, тягучий воздух между ними. Взгляд Минхо не просто внимательный. Он изучающий. Он пульсирующий. Он держит Джисона, не касаясь. Медленно, глубоко. Так, как будто бы он уже его раздевает.  Джисон ощущает это почти буквально — как будто чужие пальцы уже поднимаются вверх по его бедру, ложатся на живот, сжимаются на шее, под чокером. Он дышит чаще. Сухо сглатывает. Он знает, что происходит. И знает, что это не иллюзия. Он чувствует — как Минхо хочет. И то, как хочет он сам, в ответ, так сильно, что это пугает. Минхо отрывается от стены и идёт к нему. Не торопясь. Кажется, будто воздух в комнате становится плотнее с каждым его шагом. Каждый шаг — как щелчок зажигалки, в комнате, полной газа. Джисон не отводит глаз. Он не может. В нём всё обострено — дыхание, пульс, кожа, звук крови в ушах. Даже лёгкий запах пота, сцены, кожи, остаточного парфюма от Минхо — всё кажется до тошноты возбуждающим. — Минхо… — он не успевает ничего сказать, не знает даже, что хотел. Но тот уже рядом. И в этом расстоянии, в сантиметре между их коленями, в том, как взгляд Минхо скользит вниз — к чокеру, к ключицам, обратно к глазам — больше прикосновений, чем во всей жизни Джисона до этого. И он знает. Сейчас, в этот момент. Всё может случиться. Всё должно случиться. Минхо смотрит на него, не мигая, как на что-то своё. Как на добычу. Как на решение, которое уже принято. Джисон открывает рот, чтобы сказать хоть что-то — может, чтобы защититься, отодвинуть эту реальность, отложить — но не успевает. Минхо опускается на колени перед ним, хватает его за челюсть, резко, твёрдо. Поднимает лицо. И целует. Это не нежно. Не осторожно. Губы врезаются в губы, язык пробирается в рот сразу, как вторжение, как удар. Джисон стонет в ответ — внезапно, рефлекторно — и тут же чувствует, как тот сжимает его сильнее, пальцы будто оставляют синяки на скулах. Минхо отрывается на миг, тяжело дыша, и в голосе — хрип, гравий и грязь: — Ты весь тур дразнил меня, а? В этом чокере, с этим покорным видом. Хотел, чтобы я трахнул тебя? Джисон не может говорить. Просто смотрит. Глаза Минхо расплываются, губы распухшие, сердце бешено колотится. Он не узнаёт себя — но узнаёт Минхо. Именно этого Минхо он, кажется, всегда ждал. — Отвечай, — требует тот и сжимает его за горло. Не сильно. Но достаточно, чтобы дыхание стало чуть плотнее, чуть слаще. — Да, — выдыхает Джисон. — Да, хотел. Минхо усмехается. Больно красиво. Как охотник, у которого жертва сама улеглась в капкан. — Тогда молчи и позволь мне это сделать. Он снова целует его — глубже, жестче. Одна рука всё ещё на горле, вторая скользит вниз — по груди, по животу, к ремню. Расстёгивает его быстро, будто в этом уже нет смысла сдерживаться. Джисон выгибается, встречая его ладонь бёдрами, полураскрытым ртом, стоном. — Ты такой горячий, когда послушный, — шепчет Минхо, вжимаясь между его бедер, — не знал, что ты хочешь, чтобы тебя использовали? Хочешь, чтобы я выебал тебя вот так, в гримёрке, где нас могут услышать? — Да… — Джисон дрожит. Каждое слово Минхо — как электрический разряд по позвоночнику. — Ты будешь молчать или стонать для меня? — Стонать для тебя. — Хороший мальчик. Минхо тянет его за бедра ближе к краю дивана, целует чокер, щёку, ключицу, прикусывает так, что Джисон почти вскрикивает. И всё — без нежности. Не от жестокости, а от ярости желания. Как будто он копил это слишком долго. Влажный рот, горячее дыхание, уверенность в каждом движении. Когда Минхо вытаскивает его член из белья, берёт его в рот, Джисон не выдерживает — запрокидывает голову назад, и зеркало, отражающее их, показывает, как капля пота стекает по кадыку Джисона прямо вниз по медовой коже. — Смотри на себя, — рычит Минхо, отрываясь на секунду. — Смотри, как ты выглядишь, когда тебя берут. Твой рот открыт, глаза пустые — ты весь мой. И Джисон смотрит. И стонет. И хочет ещё. И знает, что пути назад больше нет. Минхо целует его так, будто не собирается останавливаться. Хватает, держит, врезается — губы жадные, язык требовательный, дыхание тяжелое, горячее. Джисон под ним — трясущийся, раскалённый, растворённый в омуте страсти. Он чувствует, как воздух сжимается между их телами, как возбуждение пульсирует у основания позвоночника, прямо под кожей. — Раздвинь ноги шире, — шепчет Минхо, и Джисон подчиняется сразу, без мысли, на автомате. Он откидывается на диван, раскинув бёдра, ремень расстёгнут, брюки спущены до колен. Минхо опускается ниже, садится на пол перед ним — не как слуга, а как хищник, готовый сожрать. Проводит ладонью по внутренней стороне бедра — медленно, с нажимом, будто оценивает, проверяет, сколько жара в этом теле. Губы касаются кожи — сначала легко, почти невинно, а потом всё ниже, жаднее, влажнее. — Смотри, какой ты, — бормочет он, обводя языком головку члена. — Весь день ходил с этим лицом, с этим ошейником… А теперь дрожишь, как сучка, которую наконец разрешили взять. Джисон всхлипывает, голова откинута назад, ладони сжимают подлокотники дивана. Он пытается сохранить хоть какую-то опору, пока Минхо берёт его в рот — сразу глубоко, уверенно. Горло тёплое, влажное, губы тугие. Язык скользит по головке, дразнит, кружит, прижимается снизу, и Джисон захлёбывается звуками. — Минхо… Минхо, пожалуйста… Но тот не отвечает. Только глухо рычит, вибрацией сжимая его изнутри. Его рука ложится на живот Джисона — прижимает его к спинке дивана, не давая двинуться, не давая вырваться. Контроль. Полный. Безоговорочный. И когда Джисон уже почти, уже не может — Минхо отрывается. Слюна тянется от его губ к члену. Глаза тёмные. Опасные. — Переворачивайся. Он не спрашивает. Он говорит. И Джисон подчиняется — медленно, с трясущимися коленями, встаёт на четвереньки, опираясь на спинку дивана. Лоб касается прохладной обивки. Сердце стучит где-то в горле. Минхо сжимает его за талию, раздвигает ягодицы. Дыхание становится ещё более тяжёлым. — Ты даже не представляешь, как я хотел это сделать, — шепчет он, а потом опускается, не теряя ни секунды. Его язык скользит по анусу — горячо, влажно, напористо. Джисон вскрикивает, зажимает рот рукой, но Минхо стягивает её: — Я сказал, не молчи. Я хочу слышать, как тебе нравится. Язык снова и снова проникает в него, обводит, нажимает. Минхо держит его крепко — пальцами впивается в ягодицы, раздвигает шире. Джисон трясётся под ним, весь раскалённый, возбуждённый, в полуобмороке от удовольствия. Это унизительно и безумно хорошо одновременно. Он чувствует себя использованным, любимым, расплавленным. Почти ничего не видит перед собой — только ткань дивана и собственные стоны. — Ты такой послушный, когда я тебя вылизываю, — шепчет Минхо между движениями. — А ещё ты такой, блядь, вкусный. Язык скользит внутрь, двигается быстро, с напором. Джисон стонет громко, рассыпаясь, не в силах больше держать себя в руках. Минхо отстраняется только затем, чтобы одним движением захватить смазку со столика. И откуда только она взялась?  Он облизывает губы, оглядывает Джисона в этом состоянии — податливом, разгорячённом, уже почти сломанном. — Готов? — рычит он, а затем, не дожидаясь ответа, добавляет, — Лучше скажи: пожалуйста, Минхо, трахни меня. Джисон поворачивает голову через плечо, глаза мутные от желания: — Пожалуйста, Минхо… трахни меня. И тогда всё действительно начинается. Минхо не даёт Джисону времени подумать. Он уже двигается — гладко, с намерением. Смазка ложится на пальцы, и он раздвигает его — один палец, потом второй, глубокие, круговые движения, растягивающие, дразнящие. Джисон всхлипывает, выгибаясь, подставляясь больше, сильнее. — Так и знал, — рычит Минхо, — ты мечтал об этом, да? Хотел, чтобы я тебя так трахнул, чтобы ты не смог ходить после. Джисон кивает, прижимаясь лбом к дивану, спина дрожит. Он больше не может притворяться, что всё под контролем — он давно в его власти, в голосе Минхо, в этих руках, в этом языке, в каждой команде. Минхо стягивает остатки одежды с бёдер, надевает презерватив, и всё — больше ничто не сдерживает его. Он входит в Джисона — медленно, надавливая, проталкиваясь внутрь до конца. Джисон вскрикивает, хватаясь за подлокотник, ногти скребут по обивке. Минхо срывается на стон — глухой, почти звериный. Он смотрит вниз — на то, как его член исчезает между тугими, упругими ягодицами, и голову сносит окончательно. Эти бедра, эта тонкая, изящная талия, за которую так удобно схватиться, врезаются ему в память как нечто запретное и до боли желанное. — Чёрт, Джисон, — сипит он, сжимая бёдра, будто боится, что тот исчезнет, — у тебя идеальная задница. Как будто ты был создан, чтобы я держал тебя вот так. Чтобы трахал вот так. Он хватает его за талию, пальцы впиваются глубоко, почти до синяков. Тонкая, как будто специально для его рук — Минхо чувствует, как тело Джисона поддаётся каждому движению, и это сводит с ума. Толчки становятся резче, быстрее. Минхо наклоняется, хватает Джисона за ягодицу — сжимает сильно, оставляя следы, другой рукой гладит по животу, вниз, к члену. — Посмотри на себя, — шипит Минхо, ловко беря его за волосы и поворачивая к зеркалу сбоку от дивана. — Видишь? Джисон видит. Его отражение — размытое, раскрасневшееся, рот приоткрыт, глаза в слезах, чокер плотно сидит на горле. Минхо сзади — с напряжёнными мышцами, бедра двигаются в бешеном ритме, одна рука сжимает талию, вторая держит его шею, чуть давит. — Ты выглядишь, как самый грязный, красивый мальчик на свете, — продолжает он. — И только мой. Но ты не кончишь, пока я не скажу, — командует он, тихо, прямо в ухо. — Слышишь? — Да, — хрипит Джисон, срываясь на стон, — да, пожалуйста... — Скажи, кому ты принадлежишь. — Тебе… Минхо… весь твой… — Громче. — Тебе! Минхо бьёт бедрами сильнее, и Джисон почти теряет опору. Только рука Минхо не даёт ему упасть, удерживает, направляет, властвует. — Какой ты послушный, — бормочет он, целуя, кусая, оставляя мокрые следы на спине, — не знал, что ты такой. Что ты будешь молить, чтобы тебя трахали. Чтобы я сжал тебя за шею, чтобы я заставлял тебя смотреть, как ты дрожишь от моего члена в твоей заднице. Он снова хватается за чокер, тянет чуть назад, фиксируя. Джисон задыхается — но это не страх. Это экстаз. Он трясётся, ощущая всё до кончиков пальцев. Тело как горящая струна. — Теперь, — приказывает Минхо. — Кончи для меня. Смотри мне в глаза. Джисон смотрит — через зеркало — и падает. Оргазм накрывает его лавиной, сводит мышцы, из горла вырывается стон, тело изгибается под Минхо в судороге. И в этот момент Минхо сам теряет контроль — входит до конца, глубоко, замерев на секунду, и кончает внутри, с коротким, сдавленным выдохом прямо в изгиб его плеча. Тишина. Только дыхание. Только два тела, слипшиеся от пота и желания, будто сломанные, но счастливые. Минхо не уходит сразу. Он остаётся, опираясь лбом на спину Джисона, тяжело дышит, медленно гладит его по боку. — Ты справился, — шепчет он наконец. — Больше, чем хорошо. И Джисон улыбается. Слабой, но настоящей, разбитой, красивой улыбкой. Потому что он не просто хотел этого. Он хотел Минхо. Всего. Такого. Всё внутри пульсирует — от переполненности, от оргазма, от близости, которая только что случилась, как шторм. Тело гудит. В висках — тишина, та самая, которая бывает только после чего-то настоящего. Он чувствует, как Минхо медленно выходит из него, обнимает за талию — не властно, как до этого, а бережно, плотно. Помогает лечь, тянется за салфетками со столика и быстро, чётко, почти профессионально вытирает его между ног, не задавая вопросов. Просто делает то, что нужно. Джисон вздрагивает, но не от прикосновений — от контраста. От того, что за грубостью, рычанием, сжатыми пальцами — всё равно забота. Минхо не говорит ничего. Просто встает, убирает использованные салфетки, выбрасывает презерватив. Потом возвращается. Его ладони холоднее, чем раньше, но всё равно тёплые. Он опускается рядом, кладёт руку на поясницу Джисона — ту самую тонкую, по которой водил пальцами минутами ранее. — Болит? — спрашивает он хрипло. — Нет… немного… но… — Джисон выдыхает, прижимается к его бедру лбом. — Хорошо. — Можешь полежать немного, а потом я отведу тебя в душ. Или наберу ванну в отеле, если хочешь. — Ты… — Тихо, — перебивает Минхо. Не резко. Просто не даёт уйти в слова. — Полежи. Он тянется к своей куртке, накидывает её на плечи Джисона, даже застёгивает на груди — медленно, пуговицу за пуговицей. Потом осторожно поправляет чокер — под пальцами дрожит кожа, но он не сжимает, не дразнит. Просто чуть подтягивает ремешок, чтобы не давил. — Когда выйдем отсюда, иди красиво, — бормочет с привычной сухой усмешкой, — а то придумают, что я тебя не берёг. — А ты… берег? Минхо смотрит на него. Молчит. Потом откидывается на спинку дивана и кладёт ладонь ему на затылок — крепко, уверенно. Пальцы перебирают волосы. Не гладят, не ласкают. Просто присутствуют. Как якорь. Как точка возврата. — Конечно, — говорит он. И это — всё, что нужно.