Плечо.

Он вернулся из Германии на удивление легко — не так, как обычно возвращаются после поражений. Лига Наций осталась за чужой спиной, и хоть финал они проиграли, Пабло не испытывал привычного гнева, не вспыхивал от чувства упущенного, не грыз себя за каждый неточный пас, как делал это раньше, как делал это всегда. Он смотрел на свои руки и знал: он сделал всё, что мог. Этого сезона было достаточно, чтобы временно перестать выжигать из себя эмоции. Домашний требл, три трофея за один год, бесчисленные матчи, сломанные ногти, сорванный голос, ободранные щиколотки. Он был уставшим, но не опустошённым. Если бы судья в том полуфинале работал по совести, если бы VAR не был глух к их моментам — кто знает, может, они бы взяли и четвёртый титул. Но не суть. Он не хотел думать об этом. Сейчас его мысли были о другом. Он сидел в своей квартире, попеременно поглядывая на часы и на дверь, будто ожидание можно ускорить взглядом, будто если долго вглядываться в стрелки, они сдадутся и замрут на нужной отметке. Он вертел в голове то, как пройдёт встреча, как будет пахнуть кожа на шее Джуда, как он снова увидит его смеющимся, уставшим, настоящим. Он скучал. Даже если старался не признавать этого никому — ни себе, ни тем более кому-то ещё. Наконец — звонок. Один, короткий. Он даже не успел подумать, как оказался уже у двери, и открыл — будто отложенная часть сердца вернулась обратно. Джуд стоял на пороге, высокий, с тем самым взглядом, в котором было всё: и нежность, и привычная улыбка, и легкая исподтишка заметная усталость. Пабло не сказал ни слова. Он просто шагнул вперёд и обнял его, крепко, будто Джуд был последним островом на огромной карте. — Паблито, — пробормотал Джуд, обнимая в ответ, внося с собой запах чего-то до боли родного. Сумка с глухим звуком приземлилась на диван. Следом — поцелуй. Долгий, тёплый, ленивый, как первый день отпуска. Их губы встретились с тем нетерпением, в котором пряталась тоска. Джуд целовал его жадно, чуть склоняя голову, вылизывая ему рот изнутри, будто хотел убедиться, что вкус Пабло не изменился за эти недели. — Вообще-то, я заказал для нас еду, — выдохнул Гави, чуть запыхавшись, едва отстранившись, с тихим смешком. — Её уже доставили. На кухне стоит. Может, начнём с этого? — А ты голоден? — спросил Джуд, чуть отступив, разглядывая его лицо, как будто пытался вспомнить каждую деталь заново. — Не особо. А ты? — Я голоден, — сказал он, и глаза у него блеснули по-особенному. — Но не по еде. По тебе. Он прижался к нему, мягко сжав пальцами его талию, потянулся к шее, начал целовать, медленно, с нажимом, будто не хватало дыхании. Пабло хихикнул, скользнул рукой к его затылку, притянул ближе, но в следующую секунду Джуд чуть отпрянул, зашипел сквозь зубы и замер, сжав плечо. — Чёрт. Твоё плечо! — Пабло отшатнулся, будто обжёгся. — Я совсем забыл! Прости, пожалуйста! — Всё нормально, — выдохнул Джуд, опираясь на спинку дивана. — Это терпимо. Но это слово сорвало с Пабло смешок — тяжёлый, резкий, злой. — Терпимо? Серьёзно? Ты два года таскаешь это дерьмо, и всё, что ты можешь сказать — «терпимо»? Джуд молчал. Он знал, что спорить бесполезно. — Что у вас там в Мадриде вообще творится? Они тебя что, лечат через клятву молчания? Кто, чёрт возьми, позволил выпускать тебя на поле в таком состоянии? — Всё не так просто… — Конечно, — Пабло резко шагнул назад. — Всё не так просто. Как удобно. Он отвернулся и сказал уже на ходу: — На кухне есть еда. Поешь. Я не голоден. Дверь в спальню хлопнула за ним с глухим звуком, и тишина снова воцарилась. Он вошёл, прошёл до кровати и, не включая света, просто стукнул кулаком по стене — не от боли, от бессилия — и рухнул на простыни. Глядел в потолок. Долго. Слишком долго. Пока напряжение не начало выгорать изнутри. Прошло, может, десять минут — прежде чем дверь приоткрылась. Тихо. Джуд стоял в проёме, неуверенно, почти виновато. Пабло не обернулся. Тогда тот прошёл внутрь, сел на кровать рядом и лёг, осторожно, как будто боялся потревожить. Его рука легла на талию Пабло, и он заговорил прямо у уха: — Малыш… не злись. Это правда не так просто. Мне двадцать один, и я только начинаю. Я не могу позволить себе три месяца или больше вне игры. Я не могу поставить карьеру на паузу. Это слишком дорого стоит. Слишком опасно. Пабло молчал. Его дыхание было ровным, но глаза всё ещё смотрели в сторону стены. — И потом, — продолжал Джуд, — операция сложная. Восстановление займёт кучу времени, неизвестно, как пройдёт. Я… я просто хочу успеть всё. И не потерять место. И форму. И… Он замолчал, когда Пабло резко повернулся. — Знаешь, — тихо сказал он, — я знаю, какого это — смотреть, как играют другие, а ты сидишь. Я знаю, что такое операция, что такое боль и реабилитация. Только вот… у меня выбора не было. Джуд замер. Его горло сжалось. — Мне было всего лишь девятнадцать. Разрыв крестовых связок. Почти год на костылях. Почти год вне футбола. Я всё это прошёл. Черт возьми, я даже потерял место в стартовом составе! Поэтому и не могу смотреть, как ты снова отодвигаешь своё здоровье ради того, чтобы просто быть нужным. Ты и так нужный. Ты и так — лучший. Пальцы Пабло скользнули по его щеке. Он смотрел на Джуда почти упрямо, но в этом взгляде была любовь. И страх. И гнев. И что-то беззащитное. — Хорошо, — сказал Джуд тихо, поддаваясь касанию. — После клубного чемпионата мира. Я сделаю операцию. — Обещаешь? — Обещаю, — прошептал он, поцеловав его ладонь. Пабло вздохнул. Улыбнулся. И вдруг сказал: — Почему ты так боишься перерыва в карьере? Ты и так многого добился. Тебя сравнивают с Педри — это уже достижение. — Ах ты маленький ублюдок, — выдохнул Джуд, расплываясь в смехе, и в следующую секунду бросился на него, щекоча рёбра, шею, лицо. Пабло закричал, захохотал, пытался отбиться, но руки Джуда были сильнее. Они катались по кровати, как обычные подростки, и впервые за весь вечер в комнате не было ничего, кроме смеха. И тишины после него. И облегчения.