На два метра

После позорного побега от Фомы, который сам Паша предпочитает считать тактическим отступлением, и безуспешной попытки разобраться во всем за пьянкой с Михайловым, он переходит на хорошо отработанную стратегию — игнорирование проблемы. Он не звонит Фоме, не берет трубку в тот единственный раз, когда Лёша звонит сам. Фома, к счастью, намного более понятливый, чем он, и больше не перезванивает, пока Паша изо всех сил работает. Как назло, работа такая, которая бы решилась одним звонком Фоме и парой вопросов, но Паша, разумеется, не звонит. Он не уверен, что сможет поговорить с Фомой просто так после случившегося. Да он вообще не уверен, что они смогут поговорить еще когда-нибудь. И откровенно говоря, Паша не понимает, что с этим делать. Это на работе у него есть четкая цель и идеи по ее поимке всплывают в голове сами собой. Паша пытается представить как бы ловил чью-то родственную душу. Скорее всего угрожал бы ее половинке, чтобы вторая примчалась на выручку, ощутив страх. Получается, чтобы они с Фомой сошлись и разобрались, кто-то должен приставить пистолет к виску одному из них? План почти хорош, но Паша никогда не чувствовал Фому, а сам он пистолетов не боится уже давно. Да и с чего бы Фоме прилетать ему на помощь, если Паша сам четко показал, что не хочет с ним контактировать? Паша уже готов биться головой о стол, если бы это еще хоть как-то помогло! Потому что то, что он демонстративно показал Фоме, избегая его на протяжении недели, и то, чего он на самом деле хочет — две большие разницы. Потому что его буквально тянет к Фоме. Теперь, когда он знает, каково это: приблизиться и мгновенно ощутить себя счастливым человеком. Паше сложно определить, что такое счастье, но он точно знает, что рядом с Лёшей он счастлив уже просто потому, что тот живой и рядом. И вот это вот чертово осознание помогает примерно так же, как пьяные философствования Михайлова — никак. Наверное, поэтому, сорвавшись на вызов по тройному убийству, Паша ощущает противоестественное воодушевление. В конце концов, что делать с трупами, он хотя бы понимает. Дело оказывается кровавым, но вполне рядовым: недавно вернувшийся из колонии мужик убивает своих соседей. Отпечатки пальцев не стирает, скрыться особо не пытается — бухает в баре через дорогу, ожидая, пока приедет полиция. И Паша даже не может злорадствовать, глядя на бледное лицо Инги, когда арестованный — совершенно вменяемый — спокойно интересуется у нее, хватит ли трех трупов на пожизненное или надо еще на полицейского напасть, чтобы наверняка. — Зачем тебе пожизненное? Сидеть понравилось? — интересуется Паша, поглядывая, чтобы впечатлительная «товарищ следователь» сама не попыталась напасть на убийцу со своими благими побуждениями. — Где-то на зоне осталась моя родственная душа, — все так же спокойно пояснил арестованный, — так далеко… слишком тяжело. Ты же должен понимать. Паша не знает, что ответить, потому что, у него что, на лбу написано, что у него есть родственная душа? Или связанные могут чувствовать других связанных, а Паше из-за его собственного упрямства и потерянного времени такая функция недоступна? Не то чтобы он реально хотел, ему бы с базовым комплектом разобраться. Конечно, можно было бы попросить Фому, но… Фома был причиной того, почему Паша не может его попросить. — Я не понимаю, зачем убивать людей, — умудряется ровно ответить Паша, игнорируя внимательный взгляд Инги. — Конечно, не понимаешь, — внезапно вспылил задержанный, с грохотом стукнув сцепленными руками по столу, — твоя-то душа рядом. Спокойный, довольный. Залезешь вечером к ней в постель, и все, жизнь удалась! Посмотрел бы я на тебя, спустя месяц за пару тысяч километров друг от друга! Конвой уводит арестованного, Паша уходит в свой кабинет, но сказанные слова лезут в голову, как приклеенные. «Посмотрел бы я на тебя, спустя месяц за пару тысяч километров друг от друга!» Паша сам на себя не хотел бы смотреть в тот год, который он провел без Фомы. Каково было Фоме с его почти смертельными ранениями, даже думать не хотелось. Но они как-то это пережили. Точнее, Фома пережил, а Паша был уверен, что его родственная душа Юля, и в их связи просто что-то сломалось. Да, периодически тянуло напиться до беспамятства и не было понятно, зачем вставать по утрам, а пойти брать банду без СОБРа и бронежилета казалось очень хорошей идеей, чтобы не самому ствол к виску приставлять. Но все заканчивалось исключительно саморазрушением, убивать других никогда не тянуло. О том, что мог бы сделать этот идиот, если бы его родственная душа его отвергла, Паша старается не думать. Просто потому, что он не хочет думать о том, на что способен отверженный своей родственной душой человек. *** Они всем отделом сидят на позднем совещании у Маркина, когда Пашу вдруг прошивает насквозь такой тоской, одиночеством и безысходным унынием, что легкие будто замирают в спазме и он не может дышать. Первая паническая мысль: Фома улетает. Он не дождался Пашиного ответа и улетает куда-то далеко прямо в этот момент, стремительно увеличивая между ними расстояние, затягивающееся на шее удавкой. Вторая: нихрена себе его накрыло. Паша никогда раньше так себя не ощущал. Будто мощность эмоций выкрутили на двести процентов, когда он привык жить с настройкой на десять. Ему требуется еще несколько секунд, чтобы осознать, что это не его собственные эмоции. Потому что даже если бы что-то случилось, оно бы накатывало постепенно. Не так внезапно. Значит, это был какой-то новый эффект связи, которого раньше не было. И если это связь, значит, это Фома собирается наделать глупостей. — Прошу прощения, — Паша прерывает Маркина на полуслове, заслуживая удивленные взгляды начальника и коллег, — мне очень срочно надо идти. Олег Иванович сначала смотрит на часы, показывающие начало девятого, потом снова на него. — Куда, Семёнов? — Что-то не так с моей родственной душой, — уверенно рапортует Паша. Родственные души — сами по себе ценность, но даже будь это не так, никто бы не стал рисковать благополучием единственного во всем мире человека, который способен хоть как-то положительно повлиять на Семёнова. Поэтому Маркин его не удерживает, кивая на дверь. — Конечно, завтра доложишь. — Есть. Дверь за Пашей хлопнула в следующий момент и буквально через пару секунд Маркина внезапно осенило: — Подождите-ка… разве жена Семёнова не погибла? Куда он поехал? Денис и Лёня ответили ему такими же недоумевающими взглядами. *** Паша гонит в быстро опускающиеся сумерки и судорожно названивает Фоме, который не берет трубку. Паша клянется, что если он делает это просто в отместку из вредности, то точно получит в челюсть вместо приветствия. — Ну же, давай! Давай, возьми чертов телефон! Дорога никак не заканчивается, и Паша проклинает загородный дом, до которого так долго добираться. Ощущение безысходной черноты вроде притупилось, но это ничуть не успокаивает. Свои самые лучшие самоубийственные решения Фома всегда принимал отнюдь не на пике эмоций. Паша с трудом входит в поворот, не сбрасывая скорость и отвлекаясь на еще один звонок: — Толя! Что с Фомой? — Я уже уехал на ночь, Паш, — как всегда спокойно отзывается трубка голосом Ежова, — с ним все было в порядке. А что? — Ничего! — рявкает Паша, отключаясь. Ворота, конечно, закрыты, но он не может ждать сонную охрану, только не сейчас, когда его буквально гонит вперед адреналин и страх не успеть. БМВ влетает в ворота на полном ходу и легко сносит запорные механизмы вместе со створками. Как Паша и предполагал, охраны почти нет, или она не успевает его задержать, когда он вбегает в дом. Стоит переступить порог — мгновенно становится намного спокойнее, и Паша борется с этим изо всех сил. Он знает, что Фома рядом, спасибо большое, но ему нужен адреналин и быстрая реакция, чтобы успеть найти его до того, как он совершит непоправимое. Потому что в этот раз, Паша уверен, он не сможет остаться на поверхности, если Фома действительно окажется на два метра под землей. Он снова набирает Фому, видит звонящий на столике в гостиной телефон. Фома никогда не ходит без телефона. Но в доме нет следов погрома, поэтому Паша идет наудачу, распахивая двери и все еще непростительно долго не встречая охрану. Когда очередная дверь распахивается, Паша оказывается в ванной, из которой на него смотрит совершенно обнаженный и несколько удивленный Фома. — Привет, Паш, — Лёша, очевидно, озадачен, вероятно, потому что за последнее время Паша второй раз вламывается так внезапно, но сам Паша чувствует, как рассеивается темнота, одиночество и безысходность, сменяясь на теплую мягкую осторожную радость. Фома не стесняется собственной наготы, но шрамы на его груди заставляют Пашу сжать зубы, напоминая, что он чуть не потерял, и заставляя вернуться в сегодняшний вечер. На всякий случай, Паша осматривает ванну и не находит ничего предосудительнее безопасного бритвенного станка, который лежит на полке у раковины. Никак не в непосредственной близости. Паша наконец позволяет себе выдохнуть и, как есть, в куртке и ботинках, буквально сползает по косяку на пол огромной ванной, так, чтобы смотреть прямо на Фому. — Что случилось? — спрашивает Лёша, будто ему вообще без разницы, что Паша вломился к нему в ванную почти ночью. И он готов ему помогать прямо сейчас вот прямо в таком виде. Паша мимоходом думает, что ему уже ничего не поможет. — Я тебе ворота снес, — признается он с неловкой улыбкой. Фома секунду смотрит на него, убеждаясь, что он говорит серьёзно, а затем внезапно смеется. — Да черт с ними, с воротами, Паш, завтра починят. Паша смеется вместе с ним и чувствует себя очень уютно и спокойно. Вся тяжесть рабочего дня будто мгновенно слетает с плеч. Он чувствует себя на своем месте, чувствует, что Фома тоже ему рад. А потом Фома задает тот самый вопрос: — Чего приехал-то? Еще так спешил, что даже не дал воротам и шанса. — Твоя охрана не спешит зато вообще. Я вот когда вошёл? И до сих пор никого… — ворчит Паша, пытаясь съехать с темы. — Это же ты, — просто отвечает Фома, и это звучит так обыденно, будто нет ничего очевиднее. Будто Фому не надо защищать в первую очередь от Паши, от которого Лёша получал по лицу чаще, чем от всех остальных людей вместе взятых. Он сейчас сидит в ванной, обнаженный и совершенно беззащитный, и его вообще ничего не тревожит. И Паша не знает, что с этим делать. Снова подкатывает страх, которым его накрыло на совещании Маркина. Страх не успеть, потерять навсегда в этих мрачных эмоциях. — Па-а-а-а-а-аш, — зовет Фома, облокотившись о бортик ванной и привлекая к себе внимание. — Что случилось? Кого-то убили? Нужна помощь? И Паша внезапно даже для себя, вспыхивает. Он так боялся, что не сможет поговорить с Лёшей, а вот, пожалуйста, сидит, как ни в чем ни бывало. Как Фома вообще может думать о ком-то еще? Паша летел на всех парах, потому что переживал за него, придурка, а он… «а он привык, что ты приходишь только когда тебе что-то надо», — услужливо подсказывает внутренний голос. — Показалось, что с тобой что-то случилось. Фома выглядит озадаченным, но они находятся слишком близко, чтобы Паша хотя бы попытался ощутить что-то, кроме всепоглощающего уюта. Хочется прикоснуться, обнять, узнать, как это будет ощущаться сейчас, с новыми внутренними настройками. Но остатки соображения тихо подсказывают, что обнимать Фому сейчас — когда он обнаженный лежит в своей ванной — плохая идея. — Ты только поэтому приехал? — Лёша натурально лежит предплечьем и щекой на бортике ванны, и Паше почти нормально сейчас, когда он смотрит Фоме в глаза и не видит его целиком. Осталось отвлечься от того, как по крепким плечам стекают капельки воды. Паша не знает, жарко ему из-за этого зрелища или потому, что он сидит в куртке в пропаренной ванной. Фома смотрит на него с терпеливым ожиданием и Паша с трудом вспоминает, что надо что-то ответить. Знать бы еще что, потому что у него до сих пор нет плана, как поговорить с Фомой об их новом статусе. Ладно, он новый только для Паши, но это не делает ситуацию проще. С другой стороны они разговаривают, Фома, очевидно, не злится за недельное игнорирование, но продолжать вот так Паша не хочет. Обнаженный и беззащитный здесь Фома, вот только раскрытым и уязвимым почему-то Паша ощущает себя. — Да, — в итоге отвечает он и выходит из ванной. *** Когда за Пашей закрывается дверь, Фома вздыхает и снова сползает под воду. Она уже остыла, но вылезать все равно не хочется. Паша приехал потому что переживал за него, и сразу же исчез, когда убедился, что все в порядке. Приятно, что Паша заботится, но Фома все же хотел бы, чтобы его родственная душа проявила больше интереса, нежели просто проверила, жив ли он еще. Вздрогнув, он мысленно одергивает себя же. С каких пор ему стало мало того, чтобы Паша был просто рядом в абсолютно любом статусе? Он просто приехал, и все сразу стало хорошо. Почему этого теперь недостаточно? Размышляя об этом, он выходит из ванной, надевает домашние брюки и футболку и спускается в кухню. Где находит за столом Пашу. Он не говорит очевидного: «Я думал, что ты уехал». Просто садится рядом, вплотную и Паша молча подвигает к нему вторую чашку с горячим чаем. — Что случилось, Паш? — повторяет свой вопрос Фома. Паша смотрит на него, будто видит впервые, и утыкается лицом в ладони. — Ты случился.