На два метра

Паша чувствует движение воздуха рядом с собой. Но ничего не происходит, что странно: он уверен, что Фома приблизился. И это действительно так, потому что голос раздается совсем рядом: — Можно? Паша не сразу понимает, о чем он спрашивает, приходится поднять голову и посмотреть. Лёша наклонился вперед и замер, чуть настороженно протянув руку, будто перед ним сейчас находится дикое животное с непредсказуемой реакцией. И Паша не понимает, почему он спрашивает. Боится рефлекторного удара? Фома всегда был тактильным, а после его возвращения они обнимались чаще, чем за последние пару лет, и Паша не видел в этом ничего предосудительного. А еще каждый раз был уверен, что объятия с Фомой действуют на него успокаивающе, потому что тот факт, что Фома жив, не может не радовать, и это достаточный повод не злиться на него. Идиот, какой же он идиот. «Идиот, к которому привязан Фома», — напоминает мозг, и Паша понимает, что Фома все еще ждет ответа, не решаясь прикоснуться. Он кивает и сам чуть поворачивается, потому что какого черта вся эта хрень с родственной душой должна мешать ему обнимать лучшего друга? Фома даже не обнимает — просто кладет руку ему на плечо и наклоняется вперед, в личное пространство, касаясь лбом лба. А Паша внезапно чувствует себя так, будто его прошило разрядом незамутненного счастья в миллион вольт. И он не то что не может определить, чьи это эмоции — он даже не может их осознать до конца, потому что это что-то на другом уровне. Он не знает, с чем это сравнить. Это лучше, чем ощущения от самого оглушительного успеха на работе, ярче, чем впечатления от первого секса, и теплее, чем то, что он чувствовал после рождения сына. И это Фома просто прикоснулся. Паша даже боится думать, что было бы, реши они заняться сексом — кожа к коже, вплотную, без малейших преград. Мысль мелькает и пугает его до чертиков. Чертова связь извращает восприятие. Ну, почему, почему Паша не мог просто быть родственной душой Юли? И жить себе спокойно и недолго в трауре после смерти жены. Вселенная издевалась. Фома никогда не ограничивался полумерами, и Паша не знает, чего ожидать от продолжения контакта. Он совершенно не готов к этому, но допускает, что Фома его поцелует или прижмется ближе, однако Лёша глубоко вдыхает и плавно отстраняется, а Паша мгновенно начинает скучать по ощущению присутствия в одном изолированном мирке только для них двоих. — Это всегда так…? — Паша спотыкается, пытаясь подобрать слово, когда находит в себе силы вообще заговорить. — Ошеломляюще? Я не знаю, — Леша звучит лучше, чем Паша, но тоже слегка потерян, будто его резко разбудили после глубокого сна, и он выпал в реальность, не до конца понимая, что происходит. И это тоже странно, потому что у себя в голове Паша уже назначил Фому ответственным за все происходящее, а также экспертом и знатоком, к которому стыдно, но можно обращаться со всеми вопросами, как и всегда. Паша сказал: «Мне нужна информация через час» — Фома ответил: «Я тебя услышал, позвоню». И тем страннее осознавать, что хотя Лёша, вероятно, знает о связи очень много того, что не написано в книжках, тем не менее, опыта взаимной связи у него нет совсем, и в этом они с Пашей находятся в совершенно равных условиях. Даже если Фома знает, как это — быть привязанным к Паше, он точно не знает, каково это — когда Паша привязан в ответ. И не факт, что они оба готовы это узнать. Вот только выбора у них нет и никогда не было: они уже связаны, и Фома знает, что Паша знает. Что с этим делать непонятно. Паша не хочет рисковать. Он сам не понимает, чего он хочет, но вот он сейчас здесь, с Фомой, и близость никак не помогает решить его дилемму, точно так же, как ранее не помогла и отстраненность. Поэтому, Паша снова пытается прибегнуть к стратегическому бегству: — Поеду я. — Да куда ты поедешь, Паш? Ночь на дворе, и машину ты разбил, — Фома делает неопределенный жест рукой в сторону двора, но смотрит прямо Паше в глаза. — Оставайся. — Хорошо. Паша соглашается, прежде, чем успевает подумать, мгновенно забывая о своих планах и кивая, будто на автопилоте, просто потому, что не представляет, как можно сейчас уйти. И немного об этом жалеет, когда спустя полчаса лежит в чистой кровати в гостевой спальне и тупо смотрит в потолок, неспособный уснуть. Вокруг — темнота, за стенкой — Фома, в голове — тревога. Они близко, но недостаточно. Будто после того первого осознанного прикосновения что-то слетело с привычных рельс, и их и так необычная свежеобразованная связь начала работать в противоположном направлении. Вся научная и не очень литература в один голос уверяла, что после замыкания связи увеличение расстояния между родственными душами перестанет ощущаться так остро. Но вместо этого теперь Паше хочется быть еще ближе, и он все еще не отличает, где чьи загоны. Наверное, им обоим разговор не особо помог. Но нервничать дальше нет смысла, когда все можно решить обычным приближением. Поэтому, когда тревога начинает смешиваться с тоской, Паша все еще не уверен, что это не его эмоция, но твердо намерен от нее избавиться. Дверь в соседнюю спальню открывается бесшумно, но он все равно зовет на всякий случай: — Фома…– и убеждается, что правильно делает, когда в тишине щелкает поставленный на место предохранитель. Конечно, Фома спит с пистолетом, разумеется. — Паш? Что случилось? — невидимый в темноте пистолет исчезает в неизвестном месте, будто в воздухе растворяется, когда Фома приподнимается на локте на большой двуспальной кровати. Слишком большой для одного человека. — Ничего, — уверяет Паша и забирается под одеяло к Фоме, обнимая соседнюю подушку. Близость делает свое дело — тревога рассеивается, оставляя спокойствие и тихую радость, какая бывает по ночам, если днем случилось что-то приятное, но в упор не выходит вспомнить, что именно. Ему все равно кажется, что он не уснет. Слишком много потрясений и все слишком сложно. Но стоит в тишине настроиться на дыхание Фомы рядом — выключает будто мгновенно. До утра Паша спит, и ему ничего не снится. Просыпается он с Фомой в объятиях. Тот умудрился переползти на Пашу и лечь поперек кровати, уткнувшись носом ему в шею и прижимая к кровати одной рукой. Паша его не будит. На душе спокойно, в голове так же тихо, как в отлично изолированной спальне загородного особняка. Все так правильно, что даже воображение отказывается генерировать мрачные альтернативы. Паша слушает тихое дыхание Фомы, прикрывает глаза буквально на пару секунд и снова проваливается в дрёму. Поэтому не удивительно, что, когда он снова просыпается, он уже проспал. А еще он в загородном доме и машина разбита. Отличное утро. Впрочем, близость Фомы не дает начать нервничать и Паша с удивлением обнаруживает, что все неудобства лишь слегка его расстраивают, а потом и вовсе расслабляется, когда Фома предлагает отвезти его на работу, уверяя, что на его машине они успеют вовремя. Паша абсолютно уверен, что Фома поручит кому-то из охраны отвезти его, и даже не знает, чему удивляться сильнее, когда Фома в кроссовках, домашних брюках и куртке садится рядом с ним на заднее сиденье. — Ты куда в таком виде-то? — Паше действительно не приходит ничего в голову, кроме занятий бегом, но Фома вряд ли потащится на Невский, чтобы побегать, обладая загородным домом с оборудованным тренажерным залом. Да и не стал бы он мелькать в городе без привычного лоска. Хотя на Фому, который бегает по улице в окружении охранников в костюмах, посмотреть было бы весьма забавно. — Никуда. Хочу убедиться, что ты успел доехать, потом вернусь. Паша не находится с ответом, но когда Фома на повороте касается его, будто невзначай, кончиками пальцев, все вопросы кажутся внезапно лишними, и Паша в ответ берет его за руку, крепко замыкая физический контакт и наслаждаясь теплом снаружи и внутри. По ощущениям они приезжают как-то слишком быстро, и, когда Паша вынужден выпустить теплую ладонь, выходя у дверей управления из черного Гелика, настроение у него все еще непонятное. Он давно не чувствовал себя таким отдохнувшим и выспавшимся, Фома сопровождал его на работу и вроде как замыкание связи должно было позволить им безболезненно отдаляться на большее расстояние, но Паша снова, как и ночью, наоборот ощущает непреодолимое желание побежать вслед за отъезжающей машиной. — Поехал родственную душу спасать, да? — голос Андрея ввинчивается в мысли, мгновенно возвращая Пашу в здесь и сейчас. — Когда это Фомин успел стать твоей родственной душой? — Хотел бы я знать, Андрей, — совершенно серьёзно отвечает Паша и уходит в здание, оставляя Михайлова гадать, что же он имел в виду. *** Через несколько часов Паша окончательно смиряется с тем, что работать он не может. Потому что единственное, о чем он может думать — это Фома. И в голове вертится отнюдь не список его криминальных эпизодов. Его буквально тянет к Фоме. Будто из-за осознания этой долбанной связи прорвало трубу с эмоциями и теперь из Паши прет все то, что все предыдущие годы просачивалось по капле. Лёшу хочется видеть. Хочется прикасаться. И Паша не выдерживает — звонит Фоме, назначая встречу через полчаса, и уходит, бросив коллегам короткое «если что, я на земле». Когда Паша добирается до кабака Фомы, тот уже ждет у себя в кабинете с горячим обедом на двоих и этой своей нежной улыбкой, полной чистой мягкой радости, будто он просто счастлив, что Паша существует. Из них двоих, именно Фома всегда был более тактильным, но сейчас он справляется с этим намного лучше Паши, который бессовестно выпадает из диалога, размышляя, насколько нормально хотеть своего лучшего друга и что с этим делать. Фома никак не комментирует их редкие реплики невпопад, которые и беседой-то назвать сложно, и Паша не выдерживает: — Как ты с этим справляешься? — С чем? Фома отодвигает тарелку с искренним спокойствием, и Паша в ответ на такое возмутительное терпение, подрывается со своего места, подходя вплотную и протягивая руку, совсем как Фома накануне вечером. — Можно? — зачем-то уточняет Паша и Фома чуть улыбается, наверное, потому, что Паша выглядит так же глупо, как себя ощущает. Будто он не понимает, что тело Фомы и так в полной его власти — само по себе выбрасывает в кровь эндорфин, стоит Паше хотя бы приблизиться. А Паша сейчас стоит вплотную и спрашивает разрешения на прикосновения, когда Фома разрешил бы ему даже нож в себя воткнуть, не сопротивляясь. Фома кивает, и так старается скрыть боль в плече, что Паша кладет ему руку на затылок и чуть сжимает, принимая решение. — Сними рубашку и ложись. Стоит ли удивляться, когда Фома с готовностью поднимается из-за стола и устраивается на диване в кабинете без единого вопроса? У Паши сильные руки и есть небольшие познания в области массажа. Он скользит ладонями по широкой спине со знакомыми шрамами, втирая оливковое масло в чистую кожу, и, несмотря на редкие вздрагивания от вспышек боли в особенно сильно зажатых местах, чувствует, как Фома расслабляется, почти погружаясь в дрему. Паша знает, как это, когда не отключаешься полностью, но сознание мягкое по краям, мысли дрейфуют в невесомости, направляемые плавными движениями. А потом он наклоняется и целует открытую шею, ловя губами ровный пульс. Конца света не происходит, вспышки ядерного взрыва — тоже. Родственная связь, очевидно, не различает тип прикосновения. Или же этого просто слишком мало, потому что Пашу физически тянет ближе. Лечь на Фому, прижаться всем телом, впаять в себя, залезть под кожу или спрятать его к себе под ребра. Это что-то сродни голоду, который только нарастает. Паша уверен, что попроси его кто-то оторвать сейчас руки от Лёши — он бы не смог этого сделать даже под дулом пистолета. Фома тихо дышит под его руками, теплый и разнеженный, будто боится пошевелиться и разрушить момент. Паше хочется сохранить его такого для себя, поэтому он садится на пол у самого дивана, чтобы смотреть Фоме в глаза с предельно близкого расстояния, не забывая при этом щекой прикоснуться к его предплечью. — Паш. — Ммм? — Возвращайся меня охранять. — От кого? — От всех. Паша столько лет был уверен, что Юля его родственная душа, просто потому, что Фома всегда был поблизости. Столько думал, что делать со всей этой ситуацией, и вот Фома, как всегда, предлагает ему решение его проблемы еще до того, как Паша попросил. Возможно, стоило попробовать, наконец, узнать, каково это: быть рядом со своей настоящей родственной душой, самым близким человеком, к которому ты привязан. Паша изворачивается, чтобы прикоснуться лбом ко лбу Фомы, прежде чем ответить: — Вряд ли в ближайшее время я смогу отпустить тебя от себя дальше, чем на два метра.