Зажмурься и умри

      15 мая 2014.       Окно в комнате распахнуто настежь, светлые шторы вздуваются парусом под гнётом проникающего в помещение весеннего ветра, но Намгю не чувствует ничего, кроме духоты, сжавшей его тело под прессом и раскалившей изнутри грудину.       Он стискивает пальцами края журнала, лежащего на коленях, мнёт страницы, но за последние десять минут не прочитал ни строчки из открытого разворота — всё его внимание целиком и полностью было отдано Сохи.       Сохи и её бёдрам, видневшимся из-за задравшегося вверх подола. Она сидела на компьютерном кресле, закинув ногу на ногу, и Гю открывался прекрасный вид на линии её светлых, гладких, стройных ляшек, волнующе теряющихся в складках школьной юбки.       Намгю смотрит на них, не отрываясь. Стирать зрачки о фигуру сестры уже стало привычным — с тех пор, как он осознал, в какой пиздец вляпался, прошло уже около года, и он давно смирился с тем, что его внимание всегда утекало к Юн. Как и тягучие, нежные, будоражащие фантазии и мысли.       А ещё за это время он нехило поднаторел в умении держать своё ебало, притворяться и лгать так, что ни одна собака не учует лжи и притворства. Поэтому если сейчас очкастая подружка сестры Кан Сыльги вдруг оторвёт взгляд от монитора и увидит, куда именно он пялится, Гю просто спокойно вернёт внимание тупому журналу в своих ладонях и сделает вид, что ничего не было.       Потому что в том, что он рассматривает голые ноги своей двоюродной сестры действительно нет ничего такого. Он просто наслаждается эстетикой её плавных линий, как люди искусства — формами мраморных статуй или масляными мазками пейзажей. Любуется и запоминает всё в мельчайших деталях, и со всем не с целью позже на этот образ хорошенько вздрочнуть или раскрутить до горячих фантазий.       Намгю же хороший брат, а хорошие братья не дрочат на своих сестёр.       И не хотят с головой залезть им под юбку, чтобы ощутить, каково это — когда к щекам прижимаются нежные бёдра.       Гю со вдохом прикрывает глаза и откидывает голову назад, упираясь затылком в кровать, возле которой сидел. Он кладёт журнал на лицо в попытке снизить градус напряжения, в надежде, что прохладные глянцевые страницы снимут жар с его щёк и прогонят из головы непрошенные горячие образы.       — Я не знаю, что заказать, лайтстик или фотобук. Мне всё так нравится! — стонет Сохи, щёлкая мышкой и переключаясь по открытым вкладкам интернет-магазина.       Они с Сыльги копались в мерче EXO вот уже целый час, полностью забив на на учёбу, ради которой, вроде, все здесь и собрались. Гю мог бы из вредности напомнить о лежащих на краю стола решебниках, но не находит в себе ни малейшего желания этого делать — в последнее время Сохи только и делала, что занималась, и видеть её чем-то искреннее увлечённой и расслабленной было приятно.       Но Намгю притащился к сестре домой только из желания побыть с ней вдвоём, Сыльги — тоже, и теперь они втроём сидели в этом сгущающемся напряжении, из последних сил пытаясь придерживаться хрупкого нейтралитета.       Хотя, будь на месте Кан другая подружка сестры — Мин Сана, атмосфера в комнате была бы куда приятнее и ему бы не пришлось горстями глотать неприязненные, поддёрнутые раздражением взгляды Сыльги.       И посылать свои в ответ, потому что эта стервозина занимала его место рядом с Сохи и крала её внимание.       Они оба не любили делиться вниманием Юн, и, наверное, это было ключевой, но не единственной причиной, по которой они друг друга не переваривали.       До откровенной ненависти им было далеко, но вот терпкое и перманентное раздражение, засевшее в глотке и рвущееся наружу всякий раз, когда они отказывались в одном пространстве, присутствовало в их общении едва ли не с начала знакомства. Обоюдная неприязнь ощущалась где-то на интуитивном уровне, и с годами вынужденного общения просто обрела устойчивую и открытую форму: скрывать свои истинные отношения к друг другу ни у Гю, ни у Кан не было причин.       Сохи, впрочем, и не настаивала на том, чтобы они изображали друзей. Ей достаточно было и того, чтобы они не скатывались в матерную грызню и придерживались хрупкого нейтралитета. Потрескавшегося и ветхого, как укрытие из проржавевших железяк, из щелей которого несло сквозняком обоюдной неприязни.       Но ради Юн Гю многое готов был терпеть. Сыльги с её высокомерными замашками в том числе.       — Давай фотобук. Я видела несколько сканов с разворотов — они там такие невероятные, Сохи, умереть можно!       Намгю усмехается: если бы Кан взяла и померла от одного только вида ряженых певцов, он бы ей этот фотобук не то что подогнал, но и ещё бы на лоб наклеил, чтобы наверняка.       Лишь бы больше не терпеть её, и, самое главное, — не делить с ней Юн.       Внимание сестры не было тем, чего Гю желал, оно было тем, в чём он нуждался. Каждый день. Как курильщики в сигарете, как алкоголики в рюмке, как наркоманы — в дозе.       Намгю не знал, когда подсел на эту дофоминовую иглу, но уже не представлял, что когда-нибудь с неё слезет — надежда на то, что его чувства к Сохи когда-нибудь увянут, улягутся с возрастом, как бушующие гормоны, испарялась сразу, стоило ему нащупать глазами красивое лицо сестры.       Он готов был смотреть на неё часами, разговаривать с ней сутками, трогать — каждую свободную секунду времени, лишь бы чувствовать её рядом.       Сыльги, пусть и жадная до внимания его сестры, на такое точно была не готова. Именно поэтому Намгю считал, что если кто из них и достоин звания лучшей подружки Сохи, то это он. Потому что он сделает для неё всё.       Если Юн захочется выговориться и поплакать — он будет рядом и подставит своё плечо.       Если будет нуждаться в поддержке — будет первым, кто её окажет.       Если в ней взыграет желание посплетничать и перемыть косточки одноклассникам — Гю знает, что их одноклассница Наён трахается с Джихо и старшеклассником из другой школы.       И, если Сохи вдруг захочется совершенно несерьёзно с кем-то полизаться, он, так уж и быть, возьмёт удар на себя.       Потому что именно так поступают лучшие подружки — разделяют на двоих абсолютно всё.       — У тебя уже есть один фотобук, купи лайтстик, — подаёт голос Гю, когда агитации Кан ему надоедают.       На тропу фанатства EXO Юн вступила несколько месяцев назад, а одна из её полок уже успела превратиться в маленький алтарь, украшенный однотонной светодиодной гирляндой. Полочка постепенно наполнялась альбомами, карточками, аккуратно сложенными, убранными в плотную цветную папку плакатами, брелоками и прочими брендированными вещами. Намгю казалось, что Сохи скоро и ему на лоб присабачит наклейку с изображением Криса Ву или Сухо.       — Не слушай его. Лайтстик можно купить всегда, а фотобук — нет. Я в тот раз не успела оформить предзаказ, и теперь нигде не могу найти его по адекватной цене. А там такая классная фотография Бэкхёна, ты бы знала, как она мне нравится!.. — уголки губ Сыльги расстроенно опускаются, и она хмурится, сникает плечами так, будто упустила тур на Чеджу по горячей путёвке, а не просто возможность потеребить на фотографию смазливого певца.       Хотя Гю искренне не понимает: что ей мешает открыть фотку в телефоне или просто её распечатать?..       Намгю поднимает с места, чтобы встать позади Сохи и, удобно устроив подбородок на её плече, взять мышку в руку.       Касаться её было не обязательно, вжиматься щекой в её щёку — тоже, но Намгю не мог отказать себе в маленькой слабости. И если бы не сидящая рядом Сыльги, смотрящая на них в четыре глаза, он бы обязательно рискнул ткнуться носом в сгиб ароматной шеи Сохи, туда, где кожа насквозь пропиталась приятным, чуть сладковатым запахом её цветочных духов. Чтобы вобрать её аромат в лёгкие, чтобы почувствовать, как под её тёплой кожей взволнованно бьётся жилка от его неторопливых движений.       И хотя бы на мгновение представить, что Юн поплывёт от его прикосновения так же, как это делает он каждый раз, когда она его обнимает, утыкаясь холодным кончиком носа ему в горло.       Но всё, что Гю остаётся — это мысленно ускользать в свои бесплотные фантазии, не имеющие и шанса воплотиться в реальность.       И красть каждый момент их близости, чтобы после, оставшись наедине, упиваться ими и прокручивать в голове нереалистичные сценарии их с Сохи совместного будущего.       Где они связаны чем-то большим, чем дружбой и родственными узами.       Но такие моменты забытья никогда не длились долго: кто-нибудь или что-нибудь, начиная от скрипа половых досок и заканчивая собственными мыслями, — отвлекало его, и тогда сладостный мир фантазий изрыгал его обратно в мрачную, убогую действительность. Туда, где перспективы разделить с Сохи одно будущее были такими же, как его учёба в Сеульском университете — нулевыми.       И вот в этот момент Намгю чувствовал себя не только неудачником, влюбившимся в двоюродную сестру, но и ещё полнейшим долбоёбом, надеявшимся, что она ответит взаимностью.       Скажет: «Инцест — это не такая уж и плохая идея», и они, взявшись за руки, радостные пойдут в своё светлое совместное будущее.       Но в реальности, признайся он Сохи в своих чувствах, максимум, куда он пойдёт — это нахуй.       Щёлк. На экране появляется фотография концертного аксессуара с логотипом группы.       Щёлк. Изображение лайтстика в окошке товара сменяется на глянцевую обложку фотобука.       Сохи не двигается. Она стягивает ладонь со стола к своим коленкам, но не отклоняется в сторону ни на миллиметр и даже не посылает ему условных знаков, что такое наглое вторжение в личное пространство ей неприятно.       Юн воспринимает все его прикосновения спокойно, потому что тактильность в их отношениях была обыденностью, и потому что, в отличии от него, не сосредотачивается на соприкосновении их тел. Не чувствует, как приятное тепло разливается в груди, как напряжённые позвонки пронзает горячим желанием и стремлением это прикосновение продлить, выйти за рамки дозволенного, и оттого остаётся совершенно нетронутой волнением.       — Фотобук или лайтстик? — жарким выдохом прямо в щёку. — Что ты хочешь?       Намгю смотрит в монитор, туда, где отражение их прижатых друг к другу лиц сливаются с иконками и надписями.       В том мире нет никого, кроме них, и во взгляде Сохи ему мерещится наслаждение. Тягучее, сладкое, разлитое по карим радужкам наслаждение, на крохотное мгновение пронзающее жаром его солнечное сплетение.       — Не знаю, — Юн пожимает плечами. — Я много чего хочу.       Голос сестры не трогает ни смущение, ни волнение — он остаётся ровным и спокойным, но Намгю всё равно улавливает тонкую, едва заметную дрожь в её тоне.       И нервозность, внезапно охватившую её тонкие пальцы и толкающую её собрать языком с губ неоформившийся... флирт?       Гю кажется, что по пути от кровати Сохи до неё он где-то хорошенько наебнулся и забыл об этом, потому что только это могло объяснить его внезапные галлюцинации.       Это и...       И отвратительная привычка его агонизирующего от неразделённой влюблённости сердца искать намёки там, где их нет, и даже самые простые и незначительные фрагменты мгновенно раскручивать до фантазий. Наделять смыслом то, что априори является бессмысленным.       Как взгляд Сохи, направленный на их отражение, как её переплетённые, нервно заломанные пальцы, ритмично вздымающаяся грудь и слова, немного двусмысленные, но всё ещё остающиеся в рамках приличия.       Потому что Юн, говоря это, намекала на что угодно, кроме безумно откровенного «я хочу тебя».       — Фотобу-ук, — тянет рядом Сыльги, и хрипловатый тон её голоса мгновенно возвращает в реальность, разбавляет сгустившееся напряжение, которое, кажется, чувствует один Гю, и отвлекает его от томных чувств новым уколом раздражения.       — У тебя уже есть один. Когда будет возможность — купишь второй. Всё равно фотки там не сильно-то и отличаются: анфас, профиль, одиночные да совместные в разных комбинациях.       — Да что ты вообще понимаешь? — Кан несильно толкает его в плечо, возмущённая таким пренебрежительным отношением к объекту своих влажных фантазий. — Там каждая фотка — произведение искусства! Не слушай его, Сохи, он и искусство находятся в двух разных мирах!       — Как ты и адекватность.       Сыльги снова его бьёт, Намгю в отместку дёргает её за волосы. Сохи, наученная горьким опытом, отклоняется чуть в сторону, чтобы кто-нибудь из них случайно не съездил ей по лицу.       Им было по семнадцать, но этот детский сад повторялся практически каждый раз, когда Намгю и Сыльги сходились в одном пространстве, и Юн уже успела к этому привыкнуть. Они остывали так же быстро, как и вспыхивали, а если нет, она помогала снизить градус напряжения и разогнать их по разным углам.       Сохи щёлкает мышкой, переключается с вкладки на вкладку несколько минут, и под возню за спиной оформляет заказ на лайтстик.       На губах расползается довольная, радостная улыбка, которая тут же тускнеет от высветившегося сообщения. Юн мажет по экрану взглядом и чувствует, как сердце ухает куда-то вниз, когда несколько слов прочно врезаются в мозг: «Результаты тестирования...».       Волнуясь, она слабой рукой стаскивает телефон со стола и открывает входящее сообщение. Быстро пробегается зрачками по строчкам, чтобы найти своё имя практически в конце списка.       79 баллов.       Хуже, чем в прошлый раз.       Хуже, чем когда-либо.       Она какое-то время бесцельно елозит взглядом по буквам, пока снова не чувствует на плече чей-то подбородок.       — О, результаты теста пришли! — Сыльги протягивает ладонь и сдвигает указательным пальцем фотографию на экране, а потом довольно пыхтит Юн в самое ухо. — Я на четвертом. Хреново. Думала, в этот раз войду в тройку. А ты-ы, — она растягивает паузу, пытаясь найти знакомое имя в длинном списке, — 70 баллов, Намгю! Ещё немного, и я начну сомневаться, что ты идиот!       Кан веселится, а у Юн дрожат уголки губ от сдерживаемой маленькой истерики, закручивающейся внутри столь же стремительно, сколько и желание выкинуть все решебники и учебники к чёртовой матери.       Она жмёт на кнопку на боковой панели, и экран телефона гаснет, как и её надежда поступить в университет.       И ещё гаже становится, когда Намгю и Сыльги замечают её расстройство и видят её баллы в списке.       Сохи, честно, была им очень благодарна за заботу, за волнение, за то, что скрутили в тугой узел всё баловство с нераскрученным конфликтом и без лишних прелюдий взялись с ней за учёбу, но сосредоточиться на чём-то кроме собственного провала просто не могла.       Она решала задачи механически, механически слушала объяснения Сыльги и кивала, хотя в голове оставались только жалкие обрывки её рассуждений, похожие на вырванные из контекста газетные вырезки, которые проще было выкинуть в мусор, чем пытаться подгонять куски друг под друга и складывать их, как пазл. Но пальцы писали заметки сами — маленькие, узкие абзацы, схематичные изображения графиков оставались на полях черновиков, пока в голове неустанно пульсировало: «Ты в этой жизни всё равно ничего не добьёшься».       И родительское: «Ты же умница, Сохи, ты обязана поступить в университет».       Так, словно поступить на бюджет в ВУЗ, учась в среднестатистической старшей школе, было так же легко, как купить кимбап в магазине.       Сохи хотела выучиться на переводчика. Это желание присутствовало с детства и вело её, как моряков — молочно-белый свет маяка. Оно было ориентиром, мотивацией, её целью, её зависимостью, заставляющей засиживаться допоздна на дополнительных занятиях в хагвоне и тратить практически всё свободное время на учёбу, но, чем старше Сохи становилась, тем больше она понимала, что всё это — абсолютно бесполезное занятие.       Приложенных ею усилий недостаточно и никогда не будет.       Но мама говорила, что нужно постараться ещё.       Папа неустанно повторял, что она должна сделать это вопреки.       И поэтому Сохи стирала зрачки о страницы решебников, хотя всё, чего ей хотелось в последнее время — это пустить жизнь на самотёк. Расслабиться, отдохнуть, хотя бы на время забыть о давящей на плечи ответственности.       Потому что она откровенно заебалась.       Когда Сыльги уходит, время на часах ползёт к семи вечера. Весенние сумерки давно сожрали узенькие улицы Кымчхона, и свет уличный фонарей было единственным, что освещало дом. Жёлтые блики ползли по стёклам закрытых окон, подсвечивали подоконники, ложились блеклыми пятнами на мебель и пол.       Как только Кан вышла из дома, Намгю потушил свет в комнате сестры, оставив гореть только небольшой торшер на прикроватной тумбе, и теперь они вдвоём лежали на тонком ковре, посреди хаоса из смятых тетрадей, черновиков и решебников.       Окружённые давящим будущем, но не сломленные.       Сохи, глубоко погружённая в свои мысли, бесцельно рассматривает потолок, Намгю бесцельно рассматривает её.       Елозит зрачками, как одержимый, не способный связать своё влечение и угомонить дрянной пульсирующий комок в груди.       Юн шарит рукой по полу, нащупывает его телефон и без слов просит ввести пароль. Гю жмёт пальцами по экрану и открывает ей свой плейлист, интуитивно чувствуя, что сестра только за этим и взяла его мобильный.       Хорошо, что не за тем, чтобы залезть в историю его браузера.       Потому что закрытую вкладку с кричащим «брат дрочил, сестра не спала», Сохи явно не поймёт, а из объяснений у него только то, что он долбоёб.       Намгю ведёт пальцами по глазам, собирая с них усталость, давит подушечками на уголки глаз и тяжело вздыхает, пытаясь сдержать рвущийся наружу нервный смешок. Сухой и горький, пронизанный терпким отчаянием.       Пока Юн занята своими мыслями и наверняка до сих пор барахтается в болоте самобичевания и глубочайшего расстройства, он продолжает думать о ней, словно мир на сестре сошёлся клином и ничего, кроме неё, в этой жизни его не интересует.       У Намгю были интересы.       У Намгю была своя жизнь и даже какие-то расплывчатые планы на будущее, уложенные в короткие «хочу то, это и туда».       Проблема была лишь в том, что в своей жизни он хочет видеть Сохи, и совсем не в том ключе, в котором они друг другу приходятся.       Хочет до дрожи, до лишающего рассудка безумия.       Чтобы рядом, вместе и всегда.       Но Сохи...       Гю, кажется, перестаёт дышать, когда, открыв глаза, сталкивается с тёмными глазами сестры напротив.       Она смотрит на него внимательно, и на дне её расширенных зрачков ему мерещится нежность. Мягкая, совершенно обезаруживающая, она заползает ему под кожу и ворочается, разгоняя жар от сердца.       Пространство между ними сгущается до состояния киселя, и напряжение, тёплое и приятное, кажется, можно потрогать руками.       Юн смотрит на брата долго, а потом размыкает губы, чтобы выдохнуть тихое:       — Давай покурим.       И смыкает их вновь, чтобы чувства, лезущие на язык, случайно с него не слетели и не упали в расстояние между ними камнем преткновения.       — Ладно, — Гю согласно кивает, шепчет, но не двигается.       И они остаются лежать на ковре, прижатые затылками к полу, с переплетёнными взглядами и трепетной дрожью за каркасом молочных костей.       Сохи понятия не имеет, когда это началось. Она не вспомнит отправной точки, не вспомнит момента, когда осознала, что зараза, пожирающая её сердце и удивительным образом реагирующая только на двоюродного брата, оказалась влюблённостью.       И даже момента своего осознания она не помнит, только пульсирующую в висках, странную, смущающую донельзя мысль, которая возникла у неё внезапно где-то больше полугода назад: «Намгю красивый».       То, что Гю хороший — было константой; то, что он был умным — неопровержимым фактом; но что он красивый, со своим кошачьим разрезом глаз и линиями выпуклых вен на больших изящных ладонях, в какой-то момент для Сохи стало настоящим открытием.       И с тех пор, кажется, всё и началось.       В интернет-статьях и обществе это называли подростковыми гормонами, Юн взяла за идею назвать это просто «пиздец», потому что только оно ёмко и чётко описывала ситуацию, в которой она оказалась.       Влюбиться в собственного двоюродного брата — это пиздец.       Спасибо, что не в родного.       Маме с папой, что когда-то решили ограничиться мной.       Иначе неизвестно, чем бы всё это обернулось и на какой ступени морального разложения я бы сейчас находилась.       Хотя, разница была не столь велика, потому что...       Боги, Намгю, почему ты такой красивый?       Клянусь, если ты ещё раз вот так вот облизнёшься, порог моей комнаты ты будешь переступать только с пакетом на голове.       Гю, словно услышав её мысли, скользит кончиком языка по нижней губе, будто нарочно испытывая её нервы на прочность и распаляя фантазию, горячим обухом бьющую прямо по низу живота.       Сохи не выдерживает первая. Она отворачивается, надеясь, что тьма скрадывает румянец на её бледных щеках, а музыка, льющаяся из динамика телефона, — остервенелое биение её сердца. А потом встаёт, собирая своё тяжёлое, налитое пьянящим желанием тело с пола, и отходит к окну.       Чтобы открыть его, и вместе с весенней прохладой впустить в комнату далёкий гул проезжающих машин, шум ветра и тонкое, монотонное мяуканье соседских котов. Подставить лицо сквозняку, чтобы он слизал жар с её щёк и внёс ясность в мысли.       Образумил.       Заставил снова переключиться на угнетающие мысли о собственном будущем и тщетности приложенных усилий, лишь бы не думать о том, что идея прижаться ртом к губам Гю не такая уж и плохая.       — Сильно расстроилась из-за теста? — Намгю подходит к ней сзади, и Сохи приходится вдохнуть глубже, вобрать в себя побольше свежего воздуха, чтобы не позволить аромату парфюма брата снова осесть на стенках её лёгких.       — Да, — честно признаётся Юн, хотя учёба — совсем не то, о чём ей сейчас хочется говорить. — Пиздец как расстроилась.       — Ты же умница, Сохи, — Гю говорит это так мягко и нежно, что ей хочется взвыть. И это чувство усиливается, когда он становится рядом. Бок тут же опаляет знакомым жаром. — Следующий напишешь на отлично.       — Я тоже так думала, когда завалила прошлый. В итоге написала ещё хуже, — вид из окна её комнаты наполовину перекрывает стена соседнего дома, но она упорно продолжает елозить зрачками по куску улицы, подсвеченного фонарём, лишь бы не возвращаться к разглядыванию лица Намгю.       Потому что знает: от его красивого профиля, очерченного жёлтым уличным светом, её снова торкнет.       Как несколькими часами ранее от вида их прижатых друг к другу лиц в отражении монитора.       И как пару минут назад — от его мягкого языка, плавно облизывающую пухлую нижнюю губу; как от прямого, будоражащего взгляда его красивых глаз...       — Ты же знаешь, что учебные тесты — полная херня, да? Они не определяют твой интеллект.       — Зато они определяют мои шансы поступить в университет. Если я заваливаю школьные тесты, то какие шансы, что не завалю сунын.             Намгю замолкает, и Сохи, снова погружённая в тягучие, безрадостные мысли, не ждёт его ответа.       Но он говорит.       — Ты напишешь сунын на отлично, Сохи. А если нет. То и хрен бы с ним, — Гю улыбается, трясёт пачкой. Внутри, судя по глухому звуку, одиноко болтается одна сигарета. — Отсутствие диплома тебя никак не определяет.       Юн вздыхает, ощущая, как раскалывается надвое: её сжирает трогательная признательность вместе с терпким отчаянием.       — Я знаю. Знаю, Намгю, но... Родители с начальной школы твердят мне, что я должна поступить. И я хочу, просто... — она скрещивает руки на подоконнике и кладёт на них голову, продолжая всматриваться в тусклые огни фонарей, облизывающие бока припаркованных машин. — Просто не думаю, что у меня получится. Конкуренция на места со стипендией огромная, а у меня не идеальная успеваемость, не идеальные знания, нет ни выдающихся способностей, ни особых заслуг. И сколько бы я ни старалась, кажется, что немного выше среднего — мой предел.       Гю слушает сестру внимательно. Зажав между губ сигарету, он, чиркнув большим пальцем по колёсику зажигалки, подносит огонь к кончику. Бумага схватывается, тлеет, горьковатый смолистый запах разливается в воздухе.       — Знаешь, в хагвонах, куда я хожу, есть несколько девочек, которые схватывают информацию на лету, просто мгновенно. Я и им-то в подмётки не гожусь, не говоря уже о тех, кто занимается в более престижных хагвонах.       Намгю вздыхает. Его родители, в отличии от родителей Сохи, никогда не наседали на него с поступлением в университет: понимали, что он, не имея за спиной выдающихся талантов, туда ни за что не поступит. А чтобы попасть на места с государственной поддержкой, надо быть без преувеличения гребённым гением.       Гением Намгю не был.       Долбоёбом — да, гением — нет.       Родители, видимо, поняли это ещё с самого рождения, и, знай о его влюблённости в Юн, только лишний раз бы в этом убедились.       Но Сохи...       Она бредила этой идеей с начала средней школы, и с того же момента стала готовиться. Тётушка с дядей оплачивали обучение в хагвонах, свято уверенные в том, что вкладываются в престижное будущее дочери. Гю, видящий, как Юн захлёбывалась тихой истерикой из-за отметки в 85 баллов на тесте, был уверен, что вкладывались они в разъёб её психики.       Ебал я нашу систему образования.       Он передаёт сигарету сестре, и та охотно припадает к ней губами, затягиваясь.       — Послушай, Сохи, — Намгю подаётся чуть ближе, чиркает тёплыми пальцами по виску, стягивая тонкие пряди с её лица, — поступишь ты или пролетишь — ты в любом случае останешься той, кем я горжусь и восхищаюсь. Так что, — он перенимает из её слабых пальцев сигарету и делает затяжку, — не вздумай говорить, что ты хуже кого-то. Я-то знаю, что это не так, — ударяет пальцем, стряхивая пепел за оконную раму. — И знаю, что ты у меня замечательная...       Он поворачивается, чтобы, открыв рот, смягчить случайно оброненный акцент, скрыть его за полушутливым «уверен, что те девки с хагвона глотают колёса ради успеваемости», но осекается.       Потому что Сохи целует его.       Просто подаётся вперёд и прижимается своим ртом к его.       Мягко, робко, и, кажется, затаив дыхание.       Намгю тоже перестаёт дышать.       И думать.       Голова наполняется громкими, хаотичными мыслями, как резервуар — водой, и они давят на виски коротким, пульсирующим «пиздец», чётко описывающим ситуацию и чувства, мгновенно захватившим всё его существо.       Гю колеблется пару секунд.       Пару мучительных секунд, в которых он ещё помнит про мораль.       Про то, что они родственники.       Про то, что им нельзя.       А потом Сохи мягко, на пробу, перехватывает его нижнюю губу, и Намгю срывается.       Целует её в ответ, ощущая, как желание заживо сжирает все моральные ограничения и не оставляет ничего, кроме раскалённых добела чувств.       Чистых, незамутнённых, острых до такой степени, что пронзает каждую мышцу.       Гю не задумывается над тем, почему Сохи его целует. Не задумывается, почему льнёт к нему ближе под слабым напором его пальцев, приминающих складки школьной рубашки на её талии.       Не потому что его это не волнует, а потому что думать не получается. Он весь — в поцелуе, в трепетном прикосновении их губ, в жарком дыхании Сохи, опаляющим рот и посылающим тёплым импульс к низу живота.       Намгю подумает обо всём позже.       Потому что, целуя Юн, он уверен, что это больше не повторится.       Хреново будет ночью.       Хреново будет завтра, через неделю, через месяц.       А пока он будет наслаждаться, совершенно эгоистично упиваться желанной близостью, пока её у него не отобрали.       Гю плавно скользит широкой ладонью по тёплому боку, вжимает подушечки пальцев в поясницу и сокращает расстояние между ними до минимума.       Хорошо так, что свихнуться можно.       Как в идиотских романтических фильмах — до головокружения и отчаянного, саднящего в груди желания остаться в этом мгновении.       Намгю вспоминает о тлеющей сигарете в своих руках, когда направил ладонь к лицу сестры в стремлении опалить ласковым прикосновением щёку, и чертыхается, отвлекаясь на то, чтобы чиркнуть окурком по деревянной раме и выбросить его на улицу.       Виски ошпаривают взволнованные мысли.       Только не пользуйся моментом, чтобы сбежать от меня.       Я тебя молю, Сохи, не надо.       Просто дай мне себя поцеловать ещё раз.       Потому что я сдохну, если этого не сделаю.       Но Сохи, вопреки его опасениям, не отходит от него, а замирает.       Разглядывает его лицо, мажет своим плывущим, тёплым, затуманенным взглядом по каждой знакомой чёрточке, холодными пальцами — по разгорячённой шее, гладкой скуле, лбу, чтобы зачесать тёмные прядки чёлки и уловить мгновение, как она спадает обратно мягкой волной.       Намгю видит в её взгляде искреннее наслаждение.       А вместе с ним — пьянящее восхищение.       Он прижимается к её рту порывисто, раздвигает податливые губы языком и целует глубже. Чувствует, как она прижимается к нему сама, вжимаясь в него мягкой грудью, всем телом, заставляя удовольствие растечься по венам.       Сохи практически давится своим стоном, потому что то, что происходит — слишком.       Слишком охуенно, чтобы быть правдой.       Хорошо так, что до дрожи в бледных коленках, до жара, волнами растекающегося по телу, до знакомого возбуждения и сладкой пульсации внизу живота.       Когда она прижалась своими губами к его, не думала, что будет так. Не думала, что брат ответит.       Ни о чём в тот момент, кроме своего эгоистичного, сводящего с ума желания поцеловать его она не думала.       И не представляла, во что это выльется.       А сейчас, когда откровенные звуки их влажных поцелуев смешиваются с музыкой и уличным шумом, когда Намгю касается её языка своим сладким, тягучим движением, думать и вовсе становится невозможно.       Её мозг, полностью занятый волнующей близостью, утратил эту функцию. Выменял её на порывистые желания, сосредоточился на единственных важных вещах: дышать, целовать и трогать.       Это всё, на что Сохи была сейчас способна. И она трогает брата так, будто никогда его до этого не касалась и им светит скорая разлука — жадно шаря осмелевшими ладонями по его широким плечам, трогая тугое запястье, зависшее возле её лица, гладя ключицы, проникнув пальцами под белый ворот рубашки.       И позволяя касаться себя так же откровенно, хотя ладони Намгю движутся по её телу с распаляющей аккуратностью.       Льющаяся в комнату из приоткрытого окна весенняя прохлада лижет их бока, путается в волосах, забирается под распахнутые вороты рубашек. Но Намгю и Сохи её не чувствуют.       Воздух между ними словно уплотнился, тела, тесно прижатые друг к другу, не ощущают ничего, кроме невероятной, отчаянной потребности продлить это мгновение чувственного откровения.       В голове — ничего.       Ни одной мысли.       Только бьющееся, разделённое на двоих желание, уложенное в пылкое «ещё».       Хочется ещё.       Больше.       Ближе.       Прямо сейчас.       Юн мажет влажными губами по шее брата. Сначала вскользь, потом смелее — горячим движением языка по кадыку, заставляя его тихо застонать от удовольствия.       А после — протолкнуть стон в её влажный рот, растереть его вместе с жарким дыханием по нежной шее, целуя в отместку так же напористо и откровенно. Вбирая в лёгкие прохладный, пудровый аромат её цветочных духов, пропитавших кожу.       В его голове проносится мысль. Единственная, слабая, оставляющая шлейф из нестройных слов, среди которых затуманенный разум Гю вылавливает только одно: «остановись».       Им нужно остановиться.       Прямо сейчас.       Но...       Блять-блять-блять, как тут вообще остановиться?       Сохи, прошу тебя, включи голову. Вспомни, что из нас двоих это ты оплот здравомыслия и перестань меня вылизывать. Потому что терпения во мне — ноль, а рассудок давно улетел нахуй.       Намгю стискивает талию сестры одной ладонью, а второй касается её ноги. Ведёт кончиками пальцев верх по прохладному бархату её кожи, собирая складками школьную юбку, пока не ощущает под ними грубую, тонкую резинку белья, наверняка оставляющую после себя розовые резные следы на её бёдрах.       Сохи в его руках дёргается, будто пронзённая током, и резко отстраняется. Гю жадно шарит по ней взглядом, пытаясь запомнить всё до мельчайших деталей, но в памяти оседает только вид её розового зацелованного рта и тёмный, вязкий взгляд, подёрнутый пленительной дымкой возбуждения.       Которая стремительно испаряется под гнётом... страха. Это резкое, горькое чувство вспарывает острыми гранями сгустившееся напряжение и заставляет их вынырнуть из дурмана эйфории в реальность.       В совершенно новую реальность, где всё уже не будет как прежде.       Даже если они сделают вид, вырезать из памяти этот момент не получится.       Намгю с детства терпеть не мог аппликации и не собирался склеивать из воспоминаний невесть что, а Сохи...       — Папа пришёл.       Гю моргает.       Растерянно, пытаясь уложить сказанные сестрой слова в голове, но сбиваясь о блики страха в её карих глазах. А потом Юн отстраняется, и его окончательно, грубо выбрасывает в реальность, где текущие по венам эндорфины сменяются всплеском адреналина, потому что скрип половиц в коридоре продирается даже сквозь музыку.       Сохи отскакивает от него к стене и включает свет, одним махом разгоняя ласковую полутьму. Намгю хватает ума только уместиться задницей на кровати сестры, скрыть за прижатой к паху подушкой стояк и одним движением ладони стереть влагу с подбородка.       В висках всё ещё долбит пульс. Приятные образы в голове смешиваются с неприятными мыслями, и страх, который он видел в глазах Сохи, колит грудину.       Он пробует одну догадку за другой, перекатывает на языке неозвученные вопросы, пока Юн показательно собирает решебники с пола.       — Сохи, — зовёт тихо, и видит, как её плечи мгновенно напрягаются. Она не поворачивается к нему лицом, только вопросительно мычит, но Гю не успевает ничего сказать — дверь распахивается, и в проёме показывается высокая мужская фигура.       — Так вы вдвоём, — Юн Хёнджун улыбается. У Намгю нервно дёргается уголок рта. — А я-то думаю, почему дочка меня встречать не выходит. Занимались?       Гю проглатывает нервный смешок.       Если бы вы знали, чем мы занимались и чем чуть не занялись...       — Да. Разбирали ошибки с прошлого теста, — Сохи отвечает за них двоих, выпрямляется, перекладывает решебники с тетрадками на стол общей кучей и старается выглядеть максимально непринуждённой. Намгю это одновременно успокаивает, расстраивает и забавляет. Ворох противоречивых чувств давит на горло и сказанные слова рискуют быть окутанными хрипом, поэтому он молчит.       А ещё потому что дядя — не тот, с кем он хочет разговаривать. Уж точно не сейчас, когда у него есть вопросы к сестре и риск быть пойманными с поличным щекочет рёбра. А вместе с ним — довольно осязаемая перспектива получить в морду, если Хёнджун проявит чудеса проницательности.       — Мама сегодня опять допоздна задержится, так что будем ужинать без неё. Давайте, закругляйтесь и идите на кухню, будем есть, — но отец Сохи только миролюбиво приглашает к столу, а потом притягивает подошедшую дочку за плечи и жмётся губами к её макушке. — Я купил твои любимые булочки с фасолью, сегодня вкусно поужинаем.       Юн роняет тихое «спасибо» и приваливается плечом к косяку, следя за тем, как фигура отца исчезает за дверью дальней комнаты. Прикладывает ладонь к ключицам, трёт их, чтобы успокоиться, унять сердцебиение и прогнать фантомное ощущение прикосновений Намгю.       Если бы её не дёрнуло острое смущение и страх неизвестности, если бы отец не пришёл так рано, то...       Представить, в какую плоскость перешли бы их с братом отношения, было не сложно.       Потому что мозги у неё отключились одним щелчком, будто кто-то дёрнул за рычаг, а дальше — ничего, кроме голого желания.       И о том, кто они друг другу, она вспоминает только сейчас, когда волны возбуждения откатывают назад и в висках пульсируют вернувшиеся моральные принципы.       Осознание, какой пиздец произошёл по её инициативе, подбирается к ней неспешно, но неумолимо.       А в сердце, вопреки здравому смыслу, чувства к Гю только крепнут.       — Это был твой первый поцелуй? — Сохи не сразу оборачивается на тихий голос брата, волнуясь, что, встретившись с ним взглядом, снова вспыхнет смущением.       Она сглатывает вязкую слюну и вздыхает. Оборачивается, чтобы поймать в фокус его лицо с соблазнительным зацелованным ртом.       — С парнем — да.       А потом уходит.       Намгю, уперевшись затылком в стену и прикрыв глаза, обречённо стонет.