Зажмурься и умри

      Сохи просыпается не от раздражающей мелодии, разливающейся по пространству и ввинчивающейся в виски осознанием неизбежности, а от отсутствия тепла. Это приходит мгновенно — чьи-то лёгкие аккуратные движения отнимают у неё приятный жар, и ей тут же становится холодно.       Холод пробирает до костей, щекочет рёбра волной лёгкой тревоги и заставляет разомкнуть веки.       Намгю сидит на краю кровати согнувшись, натягивая пыльные слипоны на голые стопы. Он старается делать это тихо — все его движения вялые и плавные, словно он ещё до конца не проснулся, но потом Гю нервно дёргает плечом, и на смену сонливой медлительности приходит резковатая торопливость.       Сохи смыкает веки за секунду до того, как брат оборачивается. Чувствует, как плед тащат вверх, укрывая оголившееся плечо, и усмехается про себя: трогательный жест, не совсем уместный в ситуации, где доносящаяся из динамиков отвратительная мелодия требует пробуждения.       А ещё сигнализирует о подготовке к следующей игре.       Юн могла бы обмануться оказанной заботой, поудобнее устроиться на подушке и провести ещё пару минут в беспечной дрёме, до сих пор чувствуя фантомное тепло груди Намгю под своими пальцами. Обычно это он держался за неё, как утопающий за буйки, но этой ночью они поменялись ролями, и у неё не было совершенно никакого желания вытаскивать ладони из-под его футболки.       Люди, скрипя койками и шаркая слабыми ногами по ступеням, медленно стягиваются вниз, к центру просторного помещения, и Сохи тоже решает не медлить. Проводит ладонями по лицу, трёт веки, легонько хлопает по щекам, пытаясь стряхнуть с себя остатки дурманящей сонливости, а потом быстро обувается и идёт в том направлении, в котором ушёл брат.       Юн могла бы остаться на койке, приняв заботливое действие Гю за чистую монету, но она слишком хорошо знает его повадки и даже не удивляется, когда замечает его фигуру, спускающуюся к койке Таноса.       То, что Намгю снова пойдёт за таблеткой, не было неожиданностью — это было закономерным продолжением вновь взыгравшей зависимости, но в груди всё равно что-то неприятно ворочается, умирая.       Не разочарование — Сохи прожила его уже давно, между костей ему уже не было места, а какая-то совершенно наивная надежда на...       На то, что в этом вылизанном аду, среди смертей и бушующей в организме химии, Намгю откажется от соблазна закинуться таблеткой Таноса?       Серьёзно?       Как ты вообще могла в это поверить?       Он же наверняка смекнул сделать это сразу после первой игры, когда Субонга нехило торкало от дряни, а на второй использовал волнение как оправдание.       Намгю же всегда так делал — лгал, манипулировал, искал предлоги и падал до шантажа, когда дело касалось наркотиков.       Стоит хоть миллиграмму в него попасть — и ему сносит голову.       Зависимость закручивается не сразу, но стремительно.       В таких условиях, когда действительно рискуешь поехать крышей или вовсе её лишиться, глупо было думать, что он откажется от своей любимой панацеи.       Злость с терпким раздражением поднимаются со дна и булькают в глотке, ощущается, как звонкая отрезвляющая пощёчина, пробуждающая лучше, чем классическая музыка, заполняющая пространство общежития до краёв.       Сохи спускается по ступеням тихо, как кошка, подкрадывающаяся для того, чтобы поймать брата с поличным и вгрызться парой острых комментариев ему в глотку. Примериться пронзительным взглядом к сонной артерии и вскрыть её, чтобы через открытую рану заразить его собственной отравляющей обидой.       Быть может, тогда он хотя бы немного поймёт, каково ей видеть его обдолбанного и терпеть крепнувшую в сердце тревогу.       Тревогу за его совершенно тупую, но до безобразия любимую голову.       Потому что каждый раз, когда его зрачки расширялись под действием ползущей по венам химии, ей становилось дурно и страшно.       Там, в обычной жизни, где угроза была куда более призрачной, а здесь, где смерть буквально дышит в затылок, пуская ледяные мурашки по загривку, и подавно.       — ...и когда выйдешь отсюда, даже не думай с ними связываться.       — Тогда почему ты с ними в команде?       — Потому что такие люди глупые и ими легко управлять...       Сохи не собиралась подслушивать чужие разговоры, но совершенно случайно цепляется вниманием за знакомые голоса и слегка притормаживает.       Внизу, ступенях в пяти от неё, стоят Сэми и Минсу, и ей снова приходится сдерживаться, плотно сомкнуть губы, чтобы смех не вылез наружу из глубин её напряжённой груди — слова 380 были настолько глупы и самонадеянны, что ничего кроме смеха не вызывали.       Легко управлять? Так что же ты ими не управляешь, а, Сэми?       Что же ты вчера сидела и рта не раскрыла после нашего разговора?       Не сделала ни одной попытки сманипулировать ими или хотя бы втереться в доверие? Как ты собралась ими управлять, если ничего о них не знаешь, а из авторитета — год рождения, запомнившийся совершенно механически?       Если ты действительно думаешь, что сможешь ими управлять, не имея рычагов давления, — а у тебя совершенно точно ни одного не имеется, — то ты просто невероятная дура, онни.       Клиническая идиотка.       Потому что только клинический идиот не поймёт, что легко управлять ими можно исключительно с помощью наркотиков.       Сохи держит ладони в карманах, скребёт ногтем внутренний шов, чувствуя, как раздражение поднимается просто до критической отметки, а потом ступает вниз.       Желание сказать что-нибудь язвительное, вставить какой-нибудь пропитанный ядом комментарий жжёт кончик языка до нестерпимого дискомфорта, но Юн проглатывает его вместе с нервным смехом, и только обменивается с Сэми взглядом, прежде чем прислониться плечом к рёбрам ступеней и занять показательно-расслабленную позу.       Вцепиться зрачками в две фигуры на нижней койке, проминающих коленями матрас и низко склонившихся к кресту, лежащим в подрагивающей ладони Чхве, словно реликвия.       — Утренний намаз? — её голос не звучит громко, тонет в шуме нарастающего гула, скрипа коек и шуршания одежд, но Намгю и Субонг резко вскидывают головы и смотрят на неё так, будто им двенадцать, и мама засекла их с контрабандской пачкой сигарет за углом дома.       — Сохи-и, ты уже проснулась? — Гю находится первым. Он неловко сжимает губы, вздыхает, смотрит чуть ниже её глаз, и медленно шевелит челюстью, будто боится, что она полезет ему в рот и достанет оттуда таблетку раньше, чем он успеет её зажевать.       — А что, не ожидал? — язвительно интересуется Юн. — Надеялся, что этого не случится?       — Ну что ты такое говоришь? — тянет Намгю, целенаправленно или нет перетягивая на себя всё её внимание, пока Танос, воспользовавшись моментом, быстро закидывает в рот таблетку, захлопывает крест и прячет его под футболку. — Я думал пойти будить тебя сразу после того, как пожелаю Таносу доброго утра...       — И приятного аппетита, как я понимаю...       — Сохи-и...       — Спускайтесь, скоро игра начнётся.       Она не говорит больше ничего, просто разворачивается и уходит, зная, что если хоть немного задержится, то точно съездит Намгю по лицу — раздражения в ней так много, что оно с лихвой перекрывает страх.       Временно, конечно.       Потому что когда она подходит к одной из шеренг и снова видит охрану с автоматами наперевес, волнение стремительно к ней возвращается, и все остальные эмоции постепенно отходят на второй план.       Сохи медлит и никак не может избавиться от чувства, что все они становятся в очереди на плаху. Страх щекочет глотку и совсем скоро растечётся ледяным ужасом по грудине, а потом...       — Снова вся трясёшься, сестрёнка? — Намгю жуёт ласковое «котёнок» только из-за присутствия Таноса, хотя оно невероятно колит язык и требует быть озвученным каким-то нежным импульсом, идущим от самого сердца. Он обхватывает плечи Юн и растирает их, как делал это во время прошлой игры, пытаясь через прикосновения передать собственную уверенность. Химическую, искусственную, но зато действенную и помогающую ему сохранить спокойствие.       А ещё не поехать крышей в этом безумии.       — Baby, It's such a beautiful morning today!       Сохи тихо усмехается.       В твоём мире утро-то может и прекрасное, но в моём — то ещё дерьмо.       — Танос с тобой, baby! Тебе не о чем беспокоиться! — Субонг пышет энергией и позитивом, Намгю трогает её, и это успокаивает и раздражает Сохи одновременно. — Мы с тобой и с твоим братом просто охрененная команда!       — А как же Гёнсу, Сэми и Минсу?       — Да, и они тоже, — уверенно кивает Чхве, будто их имена не выпали из уравнения секунду назад. Он становится напротив Юн и чуть склоняется к ней, чтобы заглянуть в глаза. Кладёт ладони выше расположившихся на её плечах рук Намгю и жмёт пальцами напряжённые мышцы. Легонько, почти аккуратно.       Этого достаточно, чтобы желание дать ему в нос снова ударило Сохи в голову.       — Trust Thanos. And he'll get you to the finish line! Помни об этом, babe.       Расширенные зрачки напротив поднимают из глубин не самые приятные воспоминания и ассоциации, и Юн просто кивает, стараясь поскорее избавиться от чужого внимания и сосредоточиться на предстоящей игре.       Чхве её отпускает, Намгю — нет, и Сохи этому совершенно не сопротивляется, хотя обида продолжает кипятить кровь.       Она не понимает, для чего вообще тратит на это нервы — Гю ей совершенно ничего не обещал, и...       Это всё ещё было ужасно. И ощущалось ещё хуже.       Но сейчас он хотя бы не кормит её иллюзией прекрасного, призрачного, «чистого» завтра, которое всё никак не наступает, а просто в открытую жрёт наркоту из креста Таноса, сглаживая углы совершенно нелепыми оправданиями и прикосновениями, прекрасно зная, как на неё, изголодавшейся по его рукам, всё это действует.       Но при этом совершенно не думает о последствиях, о том, что эта дрянь может сыграть против него, и тогда...       Думать об этом Сохи категорически не хотела.       Сукин сын.       Самый что ни на есть настоящий.       Да простит меня тётушка.       — Знаете, я тут ночью думал...       — Интересно чем, — язвит Юн брату и тут же слабо дёргается, когда его пальцы, совершенно незаметно проскользнувшие под полы распахнутой кофты, щипают её за бок.       — «О чём», Сохи. Интересно «о чём»... — поправляет Намгю. — Так вот, вспоминал я значит твои слова про рассказ старика 456, и пришёл к выводу, что в третьей игре поляжет много народу.       — О чём это ты? — интересуется Танос, начиная входить то ли во вкус ударившей в голову эйфории, то ли в свой диджейский трип — снова дёргая головой, будто через него пропускают все триста шестьдесят вольт. — Так и так сегодня много лохов помрёт.       — Нет-нет, друг, ты меня не понял. Много — это половина. Ровно половина. Сохи, — звук снова выходит шипящим, потому что нежное «котёнок» не уходит из мыслей, — ты говорила, что третьей игрой у 456 было перетягивание каната с разделением на команды. Значит, должна была выжить ровно половина игроков. Если игры похожи по своей структуре, то на третьей половина участников выбывает.       Взгляд Юн мечется по пространству несколько секунд, а потом она кивает, соглашаясь с его выводами.       — Ты прав, — Сохи задирает голову, чтобы освежить в памяти цифру на табле: «255». Незначительное количество по сравнению с тем, сколько их было в начале, но этого всё ещё много, чтобы с лёгкой руки пропустить две с лишним сотни человек в финал. — В таком случае, после игры нас должно остаться не больше ста тридцати.       — Ну, в таком случае, наша задача — войти в эти сто тридцать, — говорит Танос и, расположив широкую ладонь между лопаток Сохи, подталкивает её к одной из шеренг. Сам ступает рядом, чтобы не разделяться. — А там угандошить оставшихся.       — Если они не угандошат тебя первым.       — Побольше веры в меня, baby, поменьше плохого настроя! Эй, Намсу, может, ты от неё отцепишься? — Танос заглядывает прямо в глаза Намгю, но тот не разжимает ладони на плечах сестры и, тихо смеясь, мотает головой.       Как бы говоря: нет, я её не отпущу, даже не проси.       Или, если быть точнее: хуй тебе.       Хуй тебе, а не моя девочка.       Хочешь девку — иди и ищи.       Тут полно отчаявшихся баб, и среди них да найдётся та, кто будет не против потрахаться с тобой напоследок.       Но Чхве продолжает, не закладывая в слова негативного посыла.       — А то my girl даже в меня не верит, пока ты рядом.       — Они же не будут ставить канаты второй раз... — Сохи, занятая подкинутой Намгю мыслью, абстрагируется от их голосов и на какое-то время полностью уходит в собственные размышления, не замечая, как они становятся в шеренгу.       Зато замечает, как Гю, устроившийся позади неё, опускает ладони на её талию, и этот приятный и совершенно свойский жест пускает тепло по телу. Вместе с подступающим адреналином это ощущается дикой химической смесью, ударяющей в голову и на мгновение позволяющей забыться.       А потом они выходят в розовый коридор, и ведущая наверх лестница воскрешает забитый посторонними эмоциями страх. Он поднимается со дна и крепко стягивает горло.       — Не думай, — жарко шепчет в ухо Намгю. — Просто не думай.       — Я не могу, — тихо отвечает Сохи, слыша, как дрожь пробирается в её голос. Она старается держать зрачки на номере на куртке Таноса перед собой и не уводить их в сторону вооружённых охранников, стоящих в розовых декорациях, как игрушечные солдатики. — Я не могу не думать.       — Мы же с тобой вместе, котёнок. Значит, мы справимся.       Юн хочется натурально взвыть.       И от ласкового, успокаивающего обращения, и от отвратительного страха, затмевающего рассудок.       Хочется просто проснуться от этого кошмара и обнаружить себя в объятиях брата в тёплой постели, чтобы всё, начиная от долгов и заканчивая смертельными играми, на которые они самолично подписались, к вечеру превратилось в дымку разрозненных, нереалистичных образов. Чтобы происходящее оказалось плодом фантазии её уставшего мозга, а не реальностью, в которой им приходится выживать.       Ступени кажутся бесконечными. Ноги напрягаются, но не гудят — гудят мысли, как рой саранчи, нагло втиснутой в её череп страхом. Вопреки совету Гю, не думать не получается совершенно, и Юн лихорадочно перебирает детские игры и в такой же нервозной манере отбивается от ужасающих фантазий.       Всё это ни к чему не приводит, и к моменту, когда двери перед ними открываются, Сохи готова удавиться в ряду первых, лишь бы снова не испытывать всепоглощающий ужас.       — Baby, ты чего такая напряжённая? — интересуется Танос, врываясь в её пространство прикосновением и голосом. Юн заглядывает ему в глаза, пытаясь найти хоть отголосок осознанности в его расширенных зрачках и понять, издевается он над ней или наркотики окончательно перекрыли ему доступ к извилинам. — Посмотри, какой аттракцион! Сейчас мы охуенно повеселимся!       Сохи дёргает плечом, сбрасывая горячую ладонь Таноса — избавиться от его касаний хотелось так же сильно, как и дать ему в нос, потому что его непозволительно весёлый настрой только больше расшатывал её нервы и заставлял крепнуть зудящую между рёбер неуверенность.       — Эй, Минсу, ты это видел?! Охрененно круто выглядит, да? — Чхве переключает своё внимание мгновенно, и отходит в сторону широким пружинистым шагом, походя со стороны на гиперактивного неусидчивого ребёнка.       Ребёнка на рубеже тридцати лет, зафаршированного наркотиками.       Сохи хочется выдохнуть и привести нервы перед игрой в порядок, но она не успевает сделать ни то, ни другое, потому что Намгю снова подбирается к ней сзади и горячим шёпотом щекочет скулу.       — Танос прав: расслабься, — он обнимает её талию, и Юн кладёт пальцы сверху, пытаясь стянуть с себя его ладони и избавиться от нервирующего прикосновения. Но делает это так слабо и неубедительно, что Гю это показательное недовольство только забавляет. А ещё — раздражает и... колит знакомой обидой. Легко, едва ощутимо, но оставляя после себя гадкое послевкусие разочарования.       Словно всё, что он ей говорил вчера, Юн пропустила мимо ушей и посчитала, что три минуты лабзаний перед сном полностью загладили её вину.       Намгю для этого требовалось как минимум пятнадцать.       Как максимум — услышать влитое в его уши мягкое, расплавленное «я хочу тебя», вмещающее в себя как устойчивое желание строить с ним будущее, так и возбуждающее — заняться с ним сексом.       Но вместо этого она снова вспыхивает раздражением, хотя ещё пару минут назад его руки на её теле Сохи совершенно не смущали.       — Расслабиться? — глухо переспрашивает Юн, поворачивая к нему голову. — Мне тоже нажраться наркоты?       Гю нервно дёргает уголком губ, но потом расслабляется, и его рот из ломаной линии превращается в полноценную улыбку.       — Нет, — твёрдо говорит он, сосредотачиваясь на сестре в своих ладонях и не обращая совершенно никакого внимания ни на расползающихся по пространству людей, ни на Сэми, вновь поймавшей их в фокус своего внимания и скривившей лицо от искреннего отвращения. — Я не настолько конченный, как ты обо мне думаешь, Сохи, — я бы тебя и близко к этой дряни не подпустил... Но мы оба знаем, что может помочь тебе расслабиться, — он задевает кончиком носа её висок, после — край уха, и снижает голос до пробирающего шёпота. — И если бы ты вчера поменьше выёбывалась, котёнок, то сегодня не была бы такой напряжённой.       Юн на мгновение затихает и замирает в его руках. Не от замешательства, а, вероятно, от шока и диссонанса из-за совершенно неуместных разговоров про секс, но быстро приходит в себя и выкручивается из его рук.       Гю коротко ойкает, когда сестра бьёт его по плечу ладонью.       — Клянусь, я закопаю тебя сразу же, как мы отсюда выйдем.       А потом смеётся, развеселённый её реакцией на откровенную провокацию и выражением лица, застывшим между возмущением и крайней степенью раздражения.       Его ладонь сама тянется к её заднице.       Намгю шлёпает Сохи расслабленно, по-хозяйски, вкладывая в это незамысловатое движение и желание подбодрить, и просто собственную потребность коснуться её развязным образом.       Юн от его действия только вспыхивает и явно загорается желанием засунуть ему руки в задницу. Если бы не обстоятельства, вынуждающие сосредоточиться, именно этим бы она сейчас и занялась.       Гю только шире улыбается: смотреть на неё раздражённую было легче, чем на трясущуюся от страха.       — Внимание: правила игры... — женский механический голос практически его не касается. Намгю улавливает правила быстро — мозг работает лихорадочно, без сбоев, как заведённый механизм, отслеживающий всё происходящее одновременно. Потому когда Танос снова тянет ладони к Сохи, намереваясь притянуть её к себе за плечи, Гю тут же образуется возле них. Влезает между ними неловким толчком в плечо Чхве, создавая расстояние, в которое втискивает своё тело, и на пробежавшуюся тень недовольства на лице Таноса не обращает совершенно никакого внимания.       Ведёт себя, как ревнующая школьница, теряющая рассудок при виде своего парня в компании другой девчонки.       Как маленькая, тупая истеричка, жадная до внимания.       И ничего не может с собой поделать, потому что игры в правильность, поддержания этой ебучей семейной идиллии заёбывают его так же сильно, как и всё здесь происходящее.       Но больше этого его заёбывает Танос, нацелившийся присунуть Сохи при первом же удобном случае.       Я обещал, что буду прилежным братом и пальцем тебя не коснусь? Что не буду лезть в твои отношения с кем бы то ни было?       Я тебе нагло напиздел, котёнок.       Потому что меня скручивает от ебучей ревности каждый раз, когда этот урод тебя касается.       Он снова цепляется зрачками и руками за Сохи, и чуть притормаживает её, неуверенно шагающую к центру платформы.       — Будем с краю. Так к дверям побежим первыми, — говорит Гю, прижимая сестру к своему боку. Она не сопротивляется, и всё её недовольство отражается только в тени между бровями. Маленькой и тонкой, быстро сменяющейся на отпечаток страха.       Юн бросает беглый взгляд в сторону. Намгю поворачивается из любопытства, и, как и вчера, сталкивается с наблюдающим за ними 388.       Он не смотрит внимательно и пристально, скорее нервно и бегло, как человек, случайно выловивший их фигуры в этой толпе и задержавший взгляд из желания отвлечься хоть на что-нибудь.       И Гю не заостряет на этом внимание до тех пор, пока Сохи, вцепившаяся в его кофту и в рукав Таноса, не тянет их в сторону от намеченного места.       — Что ты делаешь?       — Встанем ближе к ним, — Юн кивком головы указывает на компанию людей во главе с 456, и оборачивается на секунду, чтобы проверить, идут ли за ними Минсу, Гёнсу и Сэми. — Если число будет больше шести, то мы можем объединиться с ними.       — Думаешь, они станут разделяться? — интересуется 380, и в голосе её нет ничего, кроме сосредоточенности и лёгкой, показательной ленцы, добавляемой в тон скорее по привычке. Но Намгю всё равно морщит нос — раздражать эта стерва так его и не перестала. — Нас вместе нечётное количество, им нет смысла...       — Да какая разница? — спрашивает Гю, оборачиваясь. — Это план на всякий случай. Не хочешь — не участвуй, мы тебя не заставляем, нуна — добавляет, растягивая обращение так, что оно пропитывается ядом и сжирает всё заложенное в него уважение.       Сэми кривится, но затыкает рот.       Намгю хочется, чтобы это было навсегда, но по истечению игры она наверняка снова найдёт повод поделиться своим охуительно-важным мнением и обронить пару высокомерно-брезгливых взглядов, снова разжигая в нём раздражение.       Но, в прочем-то, похуй.       Если сдохнет половина, то шансы выиграть голосование значительно возрастёт. И при удачном раскладе мы с Сохи съебём из этого места уже завтра.       Закроемся в моей квартире, будем питаться доставкой, спать и трахаться сутками, пока воспоминания об этом месте не растворятся за вереницей однотипных будней.       Пока они не сотрутся до расплывчатых образов из кошмаров.       Намгю понимает: нихуя они не забудут. Ни через месяц, ни через год, ни через три. Они просто научатся с этим жить, и, разделив ужас на двоих, похоронят его в зыбкой почве ноября; забьют воспоминания в дальний угол, заменят их рутиной, праздниками, друг другом...       Гю находит эту перспективу прекрасной. Ставит её себе заместо цели и чувствует, как волна эндорфинов накрывает его с головой. Дело это таблетки Таноса или воодушевляющих планов он не знает, и разбираться не спешит — сладкая эйфория приятно туманит рассудок.       — Всем игрокам необходимо встать на платформу. Третья игра начнётся через двадцать секунд.       Карусель, дёрнувшись, начитает раскручиваться, а вместе с ней раскручиваются и нервы Сохи. Намгю видит это по её лицу, с которого разом схлынули все краски, и по рукам, зашедшимся в лёгком треморе.       Его тоже трясёт.       Не от страха — от гремучей смеси чувств, не помещающихся в пространстве между внутренностями; от химической смеси настоящего адреналина и искусственной эйфории, превращающей мир в иллюзию реальности.       Яркую, пульсирующую, местами смазанную.       И единственное, что связывает его, погружённого в наркотический дурман, с мучительно-убогим настоящим было лицо Сохи.       Фигура сестры, пронизанная напряжением, которая помогала держаться остаткам его серьёзности и среди плавающих, расслабленных мыслей, закрепиться одной: он должен быть с ней рядом.       Чтобы вытащить её из этого болота людских тел к одной из двери.       — Восемь.       Намгю находит холодную ладонь Сохи не глядя и цепляется за неё, крепко стискивает, чтобы в полёте до комнаты их не разделили паникующие люди. Танос цепляется за него и Минсу, Сэми и Гёнсу находятся где-то рядом, но Гю их не видит, наблюдая за тем, как двое из команды 456 перебегают к ним.       Он не знает, когда Юн успела с ними договориться — наверное, проебал этот момент, пока втыкал в пол и думал об охуеннном завтра.       Лица не запоминаются — они мелькают перед глазами смазанными образами, сборищем ненужной информации, и взгляд только случайно цепляется за нашивки на спинах.       3...       8...       2...              Они всем скопом залетают в распахнутые Таносом двери и тут же её закрывают. Дерево захлопывается с глухим стуком.       Стук сменяется громким щелчком замка, после — звуком автоматной очереди.       Намгю перехватывает ладонь сестры поудобнее: шевелит пальцами, стискивает её влажную холодную кожу, и не собирается отпускать. Сохи не сопротивляется, только жмётся ближе, утыкаясь лбом ему в плечо и будто пытаясь спрятаться в его тепле от мольб за закрытой дверью и звуков выстрелов.       Чхве что-то кричит. Гю не разбирает слов, но по обращённым к нему обдолбанным глазам, полным безумного восторга и азарта, понимает направление мысли и тихо смеётся.       Нервно и ломко, но искренне.       Принятая таблетка не сносит ему крышу, но приятно расслабляет, наполняет уверенностью, проталкивает химическое веселье глубже в глотку.       Вздрогнув от очередного выстрела, он обводит взглядом помещение, и снова натыкается на 388.       И на 222, стоящую за его спиной и держащуюся за живот, скрытый под просторной зелёной кофтой. Но даже через плотную ткань одежды выпуклые очертания беременного пуза просвечиваются.              Спасибо, блять, за троянского коня.       Намгю вздыхает, задирает голову, упираясь затылком в стену, и просто ждёт, когда раунд закончится.       На платформу во второй раз он забирает уже расслабленно. Танос подпрыгивает, тянет его за кофту ближе к самому началу, но Гю не даёт себя далеко увести — перехватывает сгиб локтя Чхве, тянет вбок, и они, недолго думая, цепляются предплечьями и начинают танцевать.       Сохи, смотря на это, обещает себе придушить поганцев сразу, как только они отсюда выберутся.       Потому что нервы её и без лишних раздражителей были на исходе, а с обдолбанным братом, скачущим на карусели, и вовсе грозились полететь к чертям, не оставив ей и шанса вернуть собственное спокойствие.       Она не знает, какую цифру назовут следующей, но напрягается всем телом и держит ладонь чуть отведённой в сторону, сохраняя возможность вцепиться в Намгю сразу после начала раунда. Рядом она видит 456, немного за ним — знакомую пожилую женщину и высокую, плечистую фигуру 120.       Они столпились с одной стороны тремя нестройными кучками, готовые перемешаться и рассыпаться на пары в любую минуту. Юн понимает, что их внезапное сотрудничество — это вынужденная мера, зыбкая поддержка, на которую не стоит рассчитывать, но в сложившейся ситуации это лучше, чем ничего.       Страх булькает где-то у глотки, все мысли сосредотачиваются только на предстоящем рывке и в момент, когда карусель тормозит и динамик выплёвывает число, Сохи снова находит ладонь брата.       — Пять.       — Ну, давайте! — кричит Намгю, и в приглушённом свете нездоровый блеск его глаз пускает Юн мурашки по позвоночнику. — Решайте быстрее!       — Сыграйте в «камень-ножницы»! — кричит Чхве, подрагивая от возбуждения, принесённого дикой химической смесью, и, широко раскрыв глаза, с предвкушением смотрит на сокомандников. — Let's go! Let's go!       Сэми протягивает Минсу ладонь, предлагая отделиться от них и вместе найти группу.       Минсу смотрит на протянутую руку затравленно, как трусливый ягнёнок, и, дёрнувшись от поторапливающего рывка Намгю, сгибает пальцы.       Ставит «ножницы».       Протянутая ладонь Сэми превращается в «бумагу».       Её взгляд, блестящий удивлением и разочарованием, — последнее, что удаётся разглядеть Сохи, прежде чем брат резким движением разворачивает её в сторону дверей.       Они залетают в комнату впятером, и Танос жмёт плечом Гёнсу к двери.       Видимо, на случай подстраховки, если кто-нибудь захочет сюда вломиться.       Или по велению собственных тараканов, зашевелившихся от новой дозы наркоты.       — Ну ты и козлина, Минсу! — смеётся Намгю, прикрывая подрагивающими пальцами растянутый в улыбке рот. — А я говорил, что ты фраер.       Минсу, забившийся в угол, ничего не отвечает. Он затравленно смотрит на испачканные в крови носки своей обуви, и Юн не находит для него ни капли собственной жалости.       Она отводит глаза в сторону, прикрывает глаза, пытаясь абстрагироваться от выстрелов, зазвучавших после контрольного щелчка дверного замка.       И от женского голоса, монотонно зачитывающих номера выбывших игроков.       Не думает ни о чём — в голове ничего, кроме пульсирующего страха и инстинктивной потребности прижаться ближе к Намгю.       Вцепиться в него пальцами, ногтями, всем существом, лишь бы чувствовать его рядом и знать, что хотя бы на следующие десять минут они в безопасности.       А потом сердце невольно пропускает удар, дыхание спирает, и страху в груди становится тесно.       Слова, доносящиеся из ввинченных в потолок динамиков, режут слух.       — Игрок 380 выбыл.       И самую малость — сердце.       Юн стискивает руку брата сильнее, ощущая, как неприятно её влажная холодная ладонь скользит по его сухой горячей коже.       Но Намгю ничего не говорит, просто гладит её пальцы в ответ.       Мягко, нежно, вытаскивая их из своего взвинченного нутра для её спокойствия.