Зажмурься и умри

      Сэми мертва. Буквально пару минут назад она была ещё жива, стояла там, в мягкой розовой полутьме, дышала и переживала предательство, а теперь её не было.       Теперь её тело, ещё не успевшее остыть, погружают в один из чёрных гробов, совершенно циничным образом стилизованных под подарочные коробки с нежно-розовым бантами, и наверняка придадут огню в самое ближайшее время. Как и всех остальных, не успевших занять место в комнате, втиснуться в группу растерянных людей или справиться с собственными нервами под пристальным вниманием датчиков слежения, вмонтированных в пустые кукольные глазницы.       Сохи бросает в крупную дрожь от мысли, что путь отсюда у всех только один — в гроб и к огню. Она проводит дрожащей ладонью по своему лицу, вдавливает пальцы во влажный висок, но продолжает всматриваться в происходящее в общем зале.       Прямоугольное вытянутое окошко ограничивает видимость и не даёт рассмотреть всю игровую арену, но Юн всё равно остаётся у него, всматриваясь в монотонную работу местных разнорабочих, укладывающих гробы на складской штабелёр. Они делают это слаженно и спокойно, словно грузят товар, а не человеческие тела, укомплектованные в узкие гробы.       Среди них есть Сэми. Сохи не знает наверняка, когда и в какой гроб её уложили — она этого не видела, только предполагает и бесцельно шарит взглядом по пространству, словно это что-то могло изменить. Но неприятные мурашки всё равно лижут позвоночник, пронзают кости ледяным ужасом — никогда ещё смерть не была так близко.       — Ну всё, хватит, — голос Намгю раздаётся за спиной, но не выдёргивает Сохи из туманного страха и какой-то безумной и бесполезной попытки выхватить взглядом хотя бы куртку умершей знакомой, — это делают его руки. Гю обхватывает Юн за живот и оттаскивает её слабое, дрожащее и неспособное на сопротивление тело в сторону от двери.       Подальше от холодного цинизма, разлитого по игровой арене.       Поближе к себе, тёплому, живому, дрожащему не от страха, а от адреналина.       Они становятся у пустой фиолетовой стены и замирают. Намгю не спешит отлипать от сестры, Юн от него — тоже, и вместо того, чтобы стянуть со своего живота его ладонь в очередном импульсе раздражения, она только кладёт сверху свою. Прижимает пальцы к его коже, ощущая под подушечками упругие вены, твёрдые суставы, металлический холод кольца — всё это, родное и любимое, тащит её из собственных мыслей в реальность и даёт опору под ногами.       Присутствие Намгю и его поддержка даже в таком, совершенно оторванном от реальности состоянии, помогают ей не упасть в яму отчаяния и стряхнуть с себя ощущение потерянности.       Ей жалко Сэми. Она была раздражающей донельзя и невероятно бесила своими глупыми попытками в манипуляцию, но она не заслужила такого конца.       Но даже при таком раскладе 380 остаётся для неё посторонним человеком, и убиваться по ней и винить себя в её смерти Сохи не собирается.       Шок постепенно стекает с неё, сознание, поддёрнутое страхом, проясняется, и Юн цепляется взглядом за Минсу. Он, забившийся в угол и закрыв уши ладонями, дрожит и трясётся, как выброшенный на обочину испуганный щенок, охваченный паникой от потерянности и ужаса.       Возможно, он жалеет о собственном поступке, о предательстве Сэми, относившейся к нему с теплотой и верящей ему по-настоящему, но всё это уже не имеет абсолютно никакого значения, потому что он сделал свой выбор.       И его выбор свёл Сэми в могилу.       Его трусость стала её погибелью.       Или наивная доверчивость — это с какой стороны посмотреть.       Сохи не чувствует по отношения к этому бесхребетному предателю ничего, кроме презрения, и отворачивает голову в сторону, не желая и дальше разглядывать это сморщенное в фальшивых муках совести лицо.       Ими легко манипулировать, Сэми?       Ну, и куда завели тебя твои манипуляции?       Жёсткие, жестокие мысли, навеянные скорее страхом и пережитым шоком, чем неприязнью к умершей, не задерживаются в голове Юн и растворяются, уступая месту куда более правильным соображениям.       Сейчас ей нужно максимально успокоиться.       Выжать из этого перерыва всё, чтобы не уйти вслед за Сэми в следующем раунде и не утащить за собой Намгю.       Она упирается затылком в крепкое плечо брата и прикрывает глаза, пытаясь абстрагироваться от возни за дверью и писка рабочего оборудования; от необходимости через пару минут снова возвращаться на платформу и участвовать в этом театре абсурда.       Дыхание Гю приятно щекочет висок и шевелит выбившиеся из хвоста крашенные прядки, его вздымающаяся грудь под лопатками согревает и успокаивает, усмиряет её бешено колотящееся сердце простой мыслью: он здесь, рядом с ней, живой и невредимый.       — Хён, — тихо, неуверенно начинает Гёнсу, пользуясь образовавшейся тяжёлой паузой. Сохи не знает, к кому именно он обращается, и приоткрывает веки, когда 256 продолжает и адресат становится понятен. — Хён, а вы с нуной точно не сводные?       — А что, есть какие-то сомнения? — холодно интересуется Намгю. Вопрос его не напрягает — Сохи не чувствует своей спиной ничего, кроме лёгкого дрожание его груди, вызванного вырвавшимся хрипловатым смешком.       Гёнсу нервно облизывает губы, и беглый, какой-то боязливо-смущённый взгляд так красноречиво падает на их ладони, что Юн мгновенно понимает, к чему он клонит.       Но, даже уловив этот откровенный намёк, не сдвигается в сторону и не убирает ладони с руки Намгю, обнимающей её и приятно согревающей живот.       Они остаются в таком же положении, будто приклеенные, припаянные друг к другу части одного целого, и смотрят на Гёнсу одинаково тяжёлым взглядом. Прямым, прохладным, стряхивающим неоткуда взявшуюся смелость с 256 и заставляющим его опустить глаза к носкам своей пыльной обуви.       — Просто вы совсем не похожи...       — Мы же двоюродные, а не родные, тупица. Мы и не должны быть похожи, — Гю закатывает глаза в лёгком приступе раздражения, не понимая, когда Гёнсу успел сдать мозг: на входе сюда или при рождении. Он знает, как они с Сохи выглядят со стороны и на какие мысли может наталкивать их откровенное поведение, но не собирается этим оправдывать 256 или менять свои привычки в угоду чьему-либо спокойствию.       — Ты чего это, Гёнсу? — задаётся вопросом Танос, толкая рядом стоящего парня локтем в плечо. Резко и неаккуратно, заставляя его слегка поморщиться от этого действия. — В глаза долбишься? Look at them, — Чхве дёргает подбородком в сторону, — они же как из одной пизды вылезли. Намсу, правда, вперёд задницей...       Намгю, не сдерживаясь, смеётся. Исправляет на автомате: «Нам-гю», проговаривая чётко и громко, но смеётся, и голос слегка дрожит от веселья.       Шутка Субонга совершенно тупая, но именно эта тупость ловит на крючок его настроение и мгновенно раскручивает до высшей отметки. Страх, трогающий его нутро слабыми приливами щекочущего волнения, отступает, и грудь полностью затапливает приятная лёгкость.       — Babe, — глупо улыбаясь, продолжает Танос и поднимает раскрытые ладони на уровень груди, — не в обиду, но из вас двоих только ты хорошенькой получилась.       — Спасибо, я передам маме с папой, — кивает Сохи. — И тётушке передам, что плохо старалась.       Чхве смеётся. Искренне, но излишне громко, преувеличенно, пуская по венам очередную дозу усталого раздражения от душка наркотиков, преследующих её уже долгие годы. Понимание состояние Намгю и Таноса, их расширенные зрачки, дёрганные движения, преувеличенная мимика и последствия, которые обязательно настигнут брата позже, откровенно точит мозг Сохи.       — Так вы и вправду двоюродные? — Гёнсу своим неуёмным любопытством и лишними подозрениями ситуацию не облегчает.       Юн дёргает головой в согласии и стаскивает со своего живота ладонь Гю. Делает шаг в сторону, чтобы прижаться лопатками к стене и ощутить, как прохлада остужает разгорячённую кожу сквозь одежду.       — Наши матери сёстры. И мы всю жизнь росли в одном квартале.       — Теперь понятно, почему вы так близки.       Сохи остаётся спокойной, Намгю дёргает уголком губ, не сдерживая рвущийся наружу смешок.       О, знал бы ты, Гёнсу, насколько мы близки, охуел бы.       Но моя девочка снова хочет быть хорошей и правильной, поэтому она не скажет, как любит со мной трахаться.       Но ты смотри внимательно, может, сделаешь наконец-то правильные выводы.       Не переставая смеяться, Гю находит взглядом преувеличенно-спокойное лицо сестры, и смех тут же наливается нервозностью и горечью.       Боги, котёнок, нихуя ты не меняешься. Говори с тобой или нет — тебе всё равно на меня похуй.       Что бы я ни делал, как бы ни вьёбывал для нас, на первом месте у тебя всё равно останется твой ебучий синдром отличницы.       — Сколько комнат? — Сохи мажет взглядом по лицу Намгю, пытаясь угадать эмоцию за дурманом искусственной эйфории, и переводит тему с их семейных взаимоотношений на игру, следующий раунд которой стремительно к ним приближается. — Кто-нибудь успел заметить, сколько здесь комнат?       Она не успела — была занята адреналиновой гонкой и необходимостью посматривать за братом, но надеялась, что кто-нибудь хотя бы краем глаза выцепил число пронумерованных нор.       — Пятьдесят, — отвечает Гёнсу. — Вроде, я видел пятьдесят.       — Если Намгю прав и в третьей игре отсеивают половину, то останется не больше ста игроков.       — Ты же говорила, что сто тридцать, — вставляет Танос. — Сто — это меньше половины.       — Комнат всего пятьдесять. Они могут оставить и больше, но... Сомневаюсь, что они откажутся от такого зрелища. Поэтому допускаю, что в последнем раунде нам надо будет разделяться на пары.       — Но нас пять... — слабо подаёт голос 125 из своего угла, впервые за время их пребывания в комнате приняв участие в разговоре. Он всё так же держит руки у головы, словно боится, что кому-нибудь из них взбредёт в голову его ударить.       — Твоими стараниями, Минсу… — растягивая слова, будто смакуя чужую вину на языке, говорит Намгю.       На смерть Сэми ему откровенно насрать. На предательство 125 — тоже, поэтому сложившуюся ситуацию он находит только забавной и достаточно удобной для пары колких, ядовитых комментариев, чтобы немного эмоционально разгрузиться и выплеснуть куда-то скопившийся негатив. Чтобы разочарование, смешанное с раздражением и пассивной агрессией, на сдавили его под своим прессом.       — Я не хотел, Намгю, я не...       — Гадёныш! — Гю делает шаг вперёд и несильно, но грубо пихает ладонью 125 в грудь. Тот, сжавшись, уводит влажный взгляд в сторону. — Если ты ещё раз заговоришь со мной на рваных, я оставлю тебя за дверью!       — No, no, no, — Танос вытягивает ладонь вперёд и трясёт головой. — No conflicts. We're one team. We'll do it this way: babe, — он вытягивает указательный палец и на пару секунд задумывается, щурит глаза, будто пытаясь взвесить шансы на успех неозвученного предложения составить с ним пару. — Baby, ты будешь со своим братцем. Йо, my boy, Минсу, мы будем вместе.       — А я? — взволнованно уточняет Гёнсу, и Танос, скосив на него взгляд и ткнув указательным пальцем, снова хмурится и замолкает.       — А ты...       — А ты объединишься с человеком из команды 456, — на выручку затормозившему Таносу приходит Сохи. — Их тоже пять, и в таком случае один из них останется без напарника. Нам просто надо продолжать держаться рядом с ними.       — Great! Вот и порешали! Good idea, my girl! — Чхве хлопает в ладоши. Будто в такт ему щёлкает, открывшись, дверной замок. — Let's go! Follow me, my guys!       Вышедшие из комнат люди рассыпаются по всему пространству, как бисер, чтобы в кратчайшие минуты собраться на платформе, гадко испачканной красными разводами и лужами крови.       Первое, что делает Сохи — это ищет глазами знакомые номера, и, когда нащупывает взглядом в толпе «456» и «388», уверенно направляет свою команду в их сторону. В занятой ими позиции не было ничего благородного — они, как паразиты, просто присосались к более сильной и собранной команде, не ощущая за это никакой вины. Но и ничего сверх предосудительного — тоже. В конце концов, они выручали друг друга, и благодаря взаимопомощи смогли дожить до этого раунда.       — Аккуратнее, — Сохи вовремя подхватывает под руку 222, едва не поскользнувшуюся на небольшой вытянутой луже крови. Эта девчонка вызывает внутри какое-то странное, неприятное раздражением, но Юн спокойно кивает на тихую благодарность и занимает место рядом с братом. А потом берёт его за руку, не глядя.       Большая ладонь Намгю тёплая и сухая, его пальцы стискивают её кожу в знакомом жесте, но Сохи интуитивно чувствует, что что-то не так, и, повернув голову, убеждается в этом, когда сталкивается с его прохладным, скучающим взглядом, направленным на свою руку.       Гю стоит, выковыривая большим пальцем грязь из-под ногтей, и делает это с таким лицом, будто он находится в очереди на стрижку и его невероятно раздражает необходимость ожидания.       Сохи молча дёргает его за ладонь. Не сильно, так, чтобы обратить на себя внимание.       И Намгю обращает.       Переводит на неё свои большие зрачки так, будто это она — грязь из-под его ногтей, и на её вопросительный взгляд только коротко, с долей сквозящего недовольства, которое Юн чувствует кожей, мотает головой.       Вдох.       Выдох.       Вдох и выдох, Сохи.       И ещё...       Ты сейчас серьёзно, Намгю?       На что ты, блять, успел обидеться?       Сохи всматривается в лицо брата, пытаясь найти хоть какую-то подсказку, но находит там только желание треснуть его по башке или учинить жестокую расправу сразу на выходе из этого ада.       Потому что Гю не задерживает на ней взгляд и уводит его в сторону с показательным безразличием, с эмоцией, выбивающейся из общей картины происходящего, но отлично вписывающейся в его мир, искажённый наркотиками. И мимика его сменяется на что-то более радушное только когда Танос обращается к нему и поднимает ладонь вверх, начиная вертеть кистью, как ребёнок, ломано двигающийся под музыку.       Гю повторяет за ним следом, и вместе они походят на двух трёхлеток, не понимающих, какой пиздец здесь происходит.       Юн ничего им не говорит, только проглатывает раздражение, булькающее в глотке, потому что понимает: тратить на них сейчас время и собственные нервы просто неблагодарное и бесполезное занятие. Но занятая позиция быстро идёт трещинами, рушится под напором чужих действий, и ей приходится соскрести последние остатки своего самообладания, чтобы выстоять и не съездить Таносу по лбу.       С первыми аккордами детской песни он хватает Сохи за руку и принимается раскачивать её, как если бы они были детсадовцами на празднике, подпевая и пританцовывая.       Намгю повторяет его действия, только раскачивает руку сестры с меньшим энтузиазмом из-за взыгравшей внутри обиды, но охотно вливается в организованное Чхве веселье.       Сохи, стоя между ними и чувствуя себя матерью-одиночкой двух малолетних идиотов, пытается сосредоточиться на скором забеге до двери и затолкать мешающее раздражение поглубже в глотку.       «Круг за кругом, круг за кругом,       Давайте танцевать по кругу       Петь, хлопая в ладоши...»       Юн вздыхает. Втягивает в лёгкие побольше воздуха, пропитанного душным, металлический ароматом крови, и концентрируются на дверях. Стискивает пальцы на мужских ладонях, снижая градус размаха рук, и, на всякий случай, предупреждающе вдавливает ногти в кожу Чхве. Не с целью сделать больно, хотя, безусловно, что-то внутри неё, маленькое и жестокое, этого жаждет, но с целью разогнать завесу эйфории и вовлечь его в реальность.       «Круг за кругом, круг за...»       — Десять.       Механический голос отрезвляет, и на этот раз Юн ориентируется раньше всех: всё ещё держа мужчин за руки, рвётся в сторону 456 с предложением объединиться.       Они соглашаются, не мешкая, и вся их нестройная куча несётся к двери.       Жёлтые стены маленькой конуры, в которую они забиваются толпой, принимают их радушно и тепло: не давят на мозг тёмным цветом и создают иллюзию безопасности. Вперёд них, всё ещё нелепо склеенных ладонями, забегают Минсу и Гёнсу, за ними — 390 и 388, сбиваясь в один угол, словно даже в такой ситуации собираются придерживаться дистанции с малознакомой командой.       Цифры на прямоугольном экране под потолком комнаты стремительно меняются, люди, потерянные и паникующие, бегают по залу, собираясь в команды.       В мигающем свете Сохи отчётливо видит, как 222 и 456 сбивают с ног другие игроки, и она делает рывок вперёд, чтобы нырнуть в общий зал, окутанный мрачной полутьмой, и помочь девчонке встать.       Это решение не подкреплено ничем, кроме какого-то сильнейшего внутреннего импульса, толкающего тело вперёд на помощь. Но Юн не успевает пересечь порог комнаты — её перехватывают за живот и тащат обратно, вглубь, так, что носки слипонов шаркают по полу.       — Блять, Сохи! — Гю проглатывает мат ненамеренно — он прилипает к языку, а после застревает где-то в глотке костью невысказанных эмоций. Жмёт сестру к себе предплечьем, оттаскивая от входа, и шипит ей в ухо: — Спокойно. Они и без тебя справятся.       К упавшим товарищам подбегает 001 и, на удивление, Танос. Он, что-то тараторя 222, быстро забрасывает её руку на свою шею и буквально тащит до комнаты, глупо посмеиваясь.       Взгляд Юн остаётся приклеенным к 456 и 001, пока Намгю не остаётся ничего, кроме как молча переваривать внезапную попытку абсолютно ненужного геройства. На Чхве, ринувшегося помогать девчонке, ему плевать — этот сукин сын не смог бы помереть таким глупым образом и без лишних проблем дотащил бы и старика, а Сохи действительно рисковала быть выброшенной за борт их ковчега.       Позволять ей рисковать собой ради незнакомых людей Намгю не мог. И одна только мысль, что сестра могла выменять свою жизнь на жизнь какой-то неуклюжей мелкой дуры или полоумного деда, злит его по-настоящему. Эмоции булькают внутри, заставляют его стискивать челюсть, и мысли, что, вообще-то, подобными своими действиями он мог обречь их всех на смерть, не пробиваются сквозь плотную завесу крепкого раздражения.       Замок щёлкает через несколько секунд после того, как в комнату забегают 001 и 456. Они придерживают дверь на всякий случай, и отходят от неё только после писка, оповещающего окончание раунда.       Сохи слабо возится в его руках, и Намгю обессиленно опускает ладонь — негативные эмоции, ударившие в виски волной, медленно сходят на нет, и оставляют после себя только острое желание забраться тёплыми пальцами сестре под футболку.       Сжать её бока, забраться под тканевый лиф и...       Намгю криво улыбается собственным мыслям: злость, терпкая, горячая, посеянная страхом, быстро сменяется на откровенное желание, и мозг мгновенно плывёт от фантазий.       От воспоминаний.       Тело, налитое напряжением, — следом.       Ему приходится вдавить подушечки пальцев в уголки глаз, чтобы избавиться от откровенных картинок, возникающих под сомкнутыми веками въевшимися образами, и понять, что всё это — следствие наркоты и жажды компенсировать волнение за Сохи; забить страх за её жизнь приятными чувствами, ощутить её рядом, увериться в том, что она не променяет себя на ебучих незнакомцев.       — Как хорошо, что вы успели! — вздыхает 390 и аккуратно, одними пальцами, касается плеча 222. — Как ты? Ты хорошо себя чувствуешь?       — Да, господин, со мной всё в порядке, спасибо...       Намгю усмехается.       Жопу свою ни на миллиметр не сдвинул, чтобы помочь, зато теперь рассыпался в тревоге.       Охуенная забота, дядь.       — И вам спасибо, что помогли...       — No problem, — просто отвечает Танос, прижимаясь лопатками к стене напротив. Он складывает пальцы в знак «окей», хотя сам, взъерошенный, дёргающийся и с расширенными зрачками, выглядит не совсем «окей». — Обращайся, сеньорита.       Девчонка коротко кивает и тоже прилипает к стене. Гю смотрит на её бледное невыразительное лицо всего несколько секунд, но и этого ему оказывается достаточно, чтобы счесть эмоцию вынужденной благодарности.       Она хватается за живот, и округлость, проглядывающаяся под свободной зелёной кофтой, удивляет Намгю больше, чем благородство Субонга.       Ему хочется присвистнуть — громко, удивлённо, пошловато, отвесить какой-нибудь колкий комментарий очевидной тупости, но он только жуёт нижнюю губу, скрывая за этим действием откровенную усмешку.       Развить мысль не даёт голос Сохи. Намгю быстро переключается на сестру и опускает взгляд на их руки.       — У меня есть предположение, что в последнем раунде нам необходимо будет разбиться по парам... — Юн сама берёт Гю за руку. Мягко обнимает его ладонь, гладит пальцами тёплую кожу ласково и успокаивающе, не оставляя Намгю и шанса устоять перед неожиданной нежностью.       Он стискивает её пальцы своими, а после прячет их сцепленные ладони себе в карман, пытаясь вернуть тепло её ледяной коже.       — По парам? Почему по парам?       — Комнат пятьдесят... — отвечает Сохи 390, медленно, планомерно проталкивает мысль о взаимопомощи, объясняя ход их мыслей. Она скользит взглядом по лицам, пытаясь уловить эмоции и понять, согласятся они или отвергнут робкое предложение, и лишь слегка цепляется глазами за спокойные глаза 001. Он смотрит на неё прямо и внимательно, чуть прищурившись, и этот взгляд неожиданно сыпет мурашек за шиворот.       Юн ведёт плечами назад, сбрасывая с себя наваждение.       — Она права, — говорит игрок 001. — Если они планируют оставить только половину, то логично, что последним числом будет двойка.       — Тогда нам нужно сразу разделиться...       Немного успокоенная организованной договорённости, Сохи пропускает мимо ушей последующие рассуждения 456, и устало кладёт голову на плечо брату.       Все её желания в эту минуту сводятся к одной мысли, пульсирующей в висках собственным усталым голосом: «Поскорее бы это закончилось».       Не только третья игра, а всё это безумие.       Чтобы наконец-то вдохнуть в лёгкие влажный сеульский воздух и ощутить себя в безопасности.       Когда они встают обратно на платформу, Сохи чувствует себя немного собраннее, хотя эта робкая сосредоточенность рассеивается от осознания, сколько людей сегодня погибло. Она точно помнит, что в начале, ещё, наверное, полчаса назад, платформа была усеяна игроками до самых краёв; толпа была гуще, а сейчас занимала только половину «аттракциона».       «Давайте танцевать по кругу....       Петь, хлопая в...»       — Три.       Музыка прекращает играть, едва начавшись, и бросает Юн в растерянность. Страх снова охватывает тело. Он ввинчивается в хребет, стискивает позвонки, наливает ноги тяжестью, и, если бы не Намгю и Танос, обхватившие её за талию без промедлений, она бы точно поскользнулась на луже крови, разлитой под платформой.       — Давай-давай-давай! — кричит Гю, гонимый очередным приливом адреналина. Он не видит ничего, кроме красной двери впереди, и ошарашенные лица Гёнсу и Минсу, выхваченные взглядом в первые секунды нового раунда, размываются, превращаются в смазанные образы.       Они с Таносом, не сговариваясь, просто схватили Сохи и потащили её к двери, оставив за спиной растерянных товарищей. Это решение было голым импульсом, но с удивительной точностью подсветило расставленные приоритеты.       И Намгю подобным раскладом был вполне доволен.       Возле дверей им приходится расцепиться: пока Юн дёргает ручку на себя, Гю и Чхве оттаскивают других игроков от комнаты. Намгю стягивает пальцами сальные волосы на женском затылке и резко тянет на себя, заставляя человека потерять равновесие и рухнуть на спину; Танос отпинывает щуплого мужчину в сторону, и вместе они расправляются с ещё одним игроком и влетают в комнату.       Гю случайно сбивает собой сестру, но тут же разворачивается и ловит её руками, не давая садануться о стену.       Чхве, нервно смеясь, придерживает ручку и напирает на дверь плечом, чтобы никто больше не смог посягнуть на их территорию.       Адреналин растекается по венам, смешивается с наркотиками и бьёт в виски сладкой пульсацией. Намгю не может описать, что сейчас чувствует — язык вязнет в сравнениях, и ничего подходящего, кроме примитивного «заебись», в голове не появляется. Чувств настолько много, что Гю слегка в них теряется, и втягивает в лёгкие побольше кислорода, чтобы унять хотя бы страх, щекочущий желудок.       Они втроём ждут сигнала окончания раунда, спасительного щелчка автоматического замка, но, когда это происходит, спокойствие их не находит.       — Эй! — кричит Танос, разворачиваясь к ним лицом. — Вы что, бросили Минсу?! Вы, блять, бросили Минсу?!       Намгю осоловело моргает, а потом вздыхает и закатывает глаза.       Ну, пиздец.       Только этого нам не хватало.       Ты не мог ёбнуться немного позже, а?       Сохи в его руках немного дрожит и тяжело дышит, и взгляд Гю плавно скользит по её приоткрытым губам и ниже, к вздымающейся груди. Крики Таноса, охваченного идеей высмотреть среди оставшихся в зале людей 125, отходят на второй план.       Всё отходит на второй план.       Весь мир, сотканный из ярких неоновых красок, звуков выстрелов и людских мольб, растворяется.       Не остаётся ничего, кроме желания, распекающего его грудь изнутри.       Кроме тактильного голода и потребности через прикосновения выразить собственные чувства и напитаться чужими; заткнуть ноющую обиду знакомым теплом мягких губ.       Намгю хочется поцеловать Сохи.       Крепко, страстно, так, чтобы у неё задрожали коленки.       Вылизать её рот, как это делала она сегодня ночью, и убедиться в том, что она от них не отказывается.       Что она не отказывался от него и их чувств, и всё её поведение — просто отвратная привычка, въевшаяся под кожу, и страх, способный отступить под напором их притяжения.       Намгю сжимает бока Сохи ладонями и делает шаг вперёд, заставляя её упереться спиной в холодную стену.       И, поймав её зрачки своими на несколько секунд, тянется к ней. Обжигает дыханием сначала губы, потом — щёку, когда Юн, отошедшая от адреналиновой гонки, с головой ныряет в происходящее и пытается увернуться от его рта.       Гю напирает сильнее, жмётся ближе, скользит ладонью чуть выше, до рёбер, с которых ему хочется слизать её мелкую дрожь. Большой палец упирается в мягкое полушарие груди, и память, подкинувшая затёртое, но не забытое ощущение приятной упругости, только разжигает его желание.       Но Сохи сопротивляется сильнее. Вдавливает ладони в его широкие плечи и отталкивает от себя.       Смотрит на него возмущённо, холодно, зло.       В зрачках — ни капли чувств, только ледяное раздражение.       Намгю смеётся. Нервно и горько, в очередной раз ощущая на языке гадкий привкус отверженности.       Где бы мы ни оказались, что бы между нами ни происходило, ты никогда меня не выберешь, да, котёнок?       Он трёт пальцами нижнюю губу, не переставая хрипло смеяться, а потом случайно уводит взгляд в сторону двери, и смех его становится немного громче.       Танос смотрит на них с широко раскрытыми глазами и с выражением полного охуевания на вытянутом лице.