призраки прошлого, пульс настоящего

Когда он снова оказывается на сцене, уродливых зрителей и их истошных восторженных криков нигде нет (сколько их было? Цены на билеты взлетели до небес после фееричного открытия сезона, но даже так в рядах не было ни единой прорехи. Все они, ублюдки, купившие смерть). Его взгляду открывается до боли знакомая картина: тело Ивана расслабленно лежит у его ног, улыбка мечтательна, глаза пусты, а мокрая одежда прилипает к телу, как вторая кожа (он старательно игнорирует, что половина окрашена в красный). Тилл оказывается на коленях почти мгновенно, не обращая внимания, как багровый смачивает штаны, делая их неприятно мокрыми и тяжёлыми, словно приковывая к холодному, покрытому лужами полу. К чему его привычное упрямство, когда он здесь? И как всегда, Ивану не требуется много времени, чтобы начать говорить. — Ты вернулся. Ты всегда говоришь, что не придёшь, но всегда возвращаешься. Тилл это ненавидит. Ненавидит, что он всё ещё помнит это лицо, помнит, сколько раздражающе отвлекающих ремней было в этом белом наряде и насколько холодными ощущались его тесные железные туфли. Сжимая кулаки, он выпаливает, не думая: — Думаешь, я этого хочу? У меня есть целая жизнь, которую нужно жить, в отличие от тебя. Он жалеет об этом сразу же, как слова срываются с его губ. Жгучий стыд, злость и множество непонятных ему самому эмоций охватывают его, как знакомые цепи. Это всегда происходит, когда он здесь, прямо перед доказательством своего невежества, перед грехом, который он никогда не сможет искупить. Как бы он ни старался, сколько бы сил ни вложил, это останется неизменным, так же как его собственное имя, выжженное клеймом прямо на шее (Исаак сказал, что его можно свести. Он до сих пор не уверен). — Интересно, благодаря кому я не могу это сделать. Иван улыбается. Улыбается той самой улыбкой, когда знает, что попал в самую точку. Он всегда умел драться, бить так, что дыхание перехватывает, а жгучая боль затуманивает зрение. В детстве Тилл задавался вопросом, как кто-то такого роста умудрялся побеждать его снова и снова. Он не уверен, рад ли знать правду сейчас. Это не настоящее, всё это не настоящее. Он знает это так же хорошо, как и то, что Иван мёртв. Мертвецки мёртв, так же как Тилл жив. Края его зрения начинают предательски расплываться, он не хочет плакать ни здесь, ни сейчас. Он хочет уйти. Почему из всех мало-мальски хороших вещей он продолжает возвращаться к этому? — Почему ты плачешь? — Иван слегка приподнимается на локтях, ни разу не отведя от него пронзительных глаз. — Ты рад, что выжил, не так ли? Это правда, и пожалуй, это самое ужасное. Не сразу, определённо не тогда, но постепенно, шаг за шагом, словно новорождённый, впервые вставший на ноги, он шёл и шёл через всё, что бросала ему жизнь, даже не зная зачем, но в конце концов понял. Это не конец, у него кто-то есть, у него кто-то был, память о стольких людях, о стольких детях должен кто-то нести (кто остался из его выпуска? Только Мизи? Боже, впервые он не хочет думать о Мизи (ему страшно)), он понял, что у него есть цель, есть желания, мечты, которые он на самом деле может исполнить. И ни на одно мгновение он не позволил себе забыть, благодаря кому у него есть этот шанс. — Ну, ну, перестань плакать, тебе это не идёт, — Иван к нему не прикасается, облегчение граничит с врождённой потребностью ощутить привычный комфорт. — Ты всегда был уродливым плаксой. Это так. Как и многое из того, что он делает, Тилл плачет от всего сердца навзрыд, шмыгая носом, нервно потея и вздрагивая снова и снова. Тот вид плача, что выдёргивает твою боль на поверхность, заставляя трястись и глотать воздух, как тонущая собака. Может быть, это то, кто он есть? Собака, из раза в раз возвращающаяся сюда, собака, что так привыкла к тяжести ошейника, что боялась жизни без, собака, что, кажется, не может разжать челюсти и просто отпустить. — Как тебе свободная жизнь? Уже привык? Нет, это не так. Я всё ещё ощупываю шею, ища ошейник. Иногда уродливая рожа Урака преследует меня в кошмарах. А порой… Я замираю в проходах, не зная, куда идти, я оглядываюсь по сторонам, только чтобы никого не найти, я злюсь, я плачу, я улыбаюсь, рисую, играю, знакомлюсь, выбираю, что съесть на ужин, тренируюсь с Дьюи, спорю с Исааком, учусь играть в карты, могу смотреть на звёзды, когда захочу, и я… Скучаю. По саду, по клетке, по песням, по играм, по Суа, по Мизи, по тебе. По тому, что было раньше. Это смешно, да? Всю жизнь стремиться к свободе, бунтовать каждым своим вздохом, и когда тебе преподносят её практически на блюдечке, так позорно её испугаться. Дважды. Только теперь ему некуда бежать, банально не к кому. От кого-то из череды новых представленных лиц он услышал, что твой дом — это не просто стены и крыша, защищающие тебя от холода, это люди, что ты хочешь в нём поселить, оставить их рядом, делить тепло, жизнь и воспоминания. Тогда он не понял, лишь позже, лёжа в лазарете посреди бессонной ночи и теребя новые бинты (ему действительно стоит перестать это делать), он осознал одну важную вещь. Кажется, я свой дом потерял. Он даже не знал, что его дом этим самым домом вообще был. Это нечестно, несправедливо, до вздутых на лбу вен и крепко сжатых в руках карандашей раздражающе. Этот мир, эта система, эти рамки, отнимающие у него даже элементарное право на собственную жизнь, — всё это так чертовски неправильно. А самое забавное? Люди здесь даже не хорошие. Какой-то мудак сумел ворваться к нему в палату, когда Тилл только пришёл в сознание, дёргая непривычно серую больничную одежду, крича: «Почему ты?! Почему из всех возможных людей так чертовски повезло именно тебе?» Эти люди живут как крысы, прячутся по базам, пьют и курят просто потому, что хотят, боятся глупостей, злятся по мелочи, дерутся из ненависти, пускают отвратительные слухи, из-за которых он хочет проткнуть кому-нибудь шею и сломать челюсть, но они люди. (Некоторые слухи правдивы, но что даёт им право называть её лживой сукой?) От макушки до пят они такие отвратительно человечные, то, какими и должны быть, свободные. — Кажется, не так уж и плохо, звучит довольно весело. Ты уже успел надрать кому-нибудь задницу? Или её надрали тебе? Я бы не удивился, ты тренируешься, но всё ещё похож на облезлого кота с обочины. Это звучит так ребячливо, ужасно глупо, только дурак купился бы на такую очевидную провокацию, но кипящее недовольство рваным потоком охватывает его вены. Вернуться к их привычному танцу удаётся удивительно легко, словно они снова под слишком зелёным и круглым деревом сидят на мягкой искусственной траве и спорят из-за очередной глупости по типу испорченного блокнота или испачканной формы. Тиллу с трудом удаётся игнорировать взволнованно скачущее сердце. — Нормально я выгляжу, придурок. По крайней мере, не валяюсь на кровавом полу, как некоторые. Иван усмехается. Чёрт, этот чудак действительно смеётся ему прямо в лицо в его собственном сознании, будучи его личной проекцией! Высшая степень наглости. — О, и как давно? Кажется, в финале всё было не так, — Иван поворачивается на бок, облокотившись щекою на левую руку. (Она не болит после удара об пол? А, наверно, после смерти ничего уже не болит.) Вид кровавой одежды и непринуждённой позы настолько нелеп, что он пропускает пару вырвавшихся нервных смешков, старательно одёргивая уголки губ, пытаясь сосредоточиться на дразнящих словах. — Ты! Почему ты продолжаешь так говорить? Кажется, темноволосый гремлин этим наслаждается. Налепите ему бант и позвольте подрыгать ногами в воздухе, как типичной девочке-подростку, и увидите его истинное лицо. (Разве это не смешно? В этом году он станет на год старше Ивана, когда-нибудь он оглянется назад, поняв, что вот кто он для него есть — просто ребёнок.) — Не знаю, это просто забавно, — притягательно тёмные глаза угрожают утопить его в чёрном море, игриво подмигивая. — Смотри-ка, ты больше не плачешь. И правда, прикасаясь к своим щекам, он ощущает неприятную корку от высохших слёз. — Ну что ж, тебе пора просыпаться. — Что? Уже? — Спать вечно — удел мёртвых, а ты, хм, как ты там сказал: «У меня есть целая жизнь, которую нужно жить»? Так и иди и живи её, Тилл. Постарайся не присоединяться ко мне до глубокой старости и множества морщин, хорошо? — Медленно приподнимаясь, Иван смотрит на него с непривычной для них обоих нежностью, поселившейся глубоко в этих алых зрачках, брови расслабленно изгибаются, когда он щурится в клыкастой улыбке. — Иди и живи. За нас обоих. За всех, кто не смог. Какая-то его часть, тёмная и стыдливо спрятанная даже от его собственных глаз, не хочет этого делать. Он знает, что не останется, попросту не может. Иван бы его не простил, а Дьюи, наверное, отвратительно заплакал, Исаак бы опустив кепку пониже, сказал бы что-то отвратительно философское, качая головой. — Прощай, Иван, — шепчет Тилл, и это звучит как молитва, как клятва. Порыв холодного ветра прорезает тишину своим воем, вырывая Тилла из глубины сна. Тяжело дыша, он пытается прийти в себя, ощущая неприятную корку слёз на щеках. Комната залита утренним светом, который пробивается сквозь шторы, и это кажется таким ярким и реальным после кошмара (кошмара ли?). Он поднимает руку и касается шеи. Ошейника нет. Никогда и не было. Только память о нём, как фантомная боль. Он чувствует тяжесть одеяла, а не влажность и холод кровавой сцены. Тилл медленно поднимается с кровати. Его ноги твёрдо ступают на пол. Никакой крови, никаких луж. Просто прохладный деревянный пол. Он подходит к окну и закрывает его, отделяя себя от утренней мороси. Раннее солнце заливает комнату, рассеивая последние тени. Это не сон. Это жизнь. Его жизнь. И да, она чертовски сложная, полная несправедливости, боли и разочарований. Люди здесь не идеальны, далеко не идеальны. Они глупы, эгоистичны, порой отвратительны. Но они живые. И он среди них.