Куклы — не столько игрушка, сколько украшение хозяйки.
Чуе пять. Мама за ручку приводит его в светлый зал. На стенах ровным рядом висят старые зеркала, перед ними станки. Такие стройные и высокие. Мальчик еще не дотягивается даже кончиками пальцев до самой верхней балки. Одна балетка развязалась у своего основания и шнурок забавно волочился за ребенком. Вчера — сорванцом, сегодня — танцором. Мальчик в целом не проследил за моментом, когда
захотел пойти в балетную школу. Это просто случилось. Просто кто-то что-то в нем заметил. Но кто и что? Мальчиков здесь было немного. Накахара вовсе был один. Совсем один. Девочки, принимали его за
белую рыжую ворону. Мальчик часто падал, путал ножки, а еще громче всех плакал на расстяжках. Но забирать его оттуда почему-то не просил.
Самый крайний в шеренге по росту. Самый последний в колонне на станке. Чуя очень выделялся на фоне девочек не только полом и цветом волос. Он словно был не с ними и не сейчас. Его всегда больше интересовала фреска, которую было видно из окна зала. Птички там же. Комочек пыли, который искал себе места из угла в угол, когда девочки прыгали. Накахара занимался в секции уже больше года, а все еще везде был последним. И единственным из одаренных в группе, кто не мог свой дар ни толком проявить, ни контролировать.
— Озаки-сан, мы можем поговорить? — что-то невидимое кольнуло в затылок
— Ма, я сегодня вооооот так смог — с этими словами и шарфиком на шее, мальчик попытался сесть в шпагат. Попытался — это была еще целая ладошка от попы до пола. Но Коё хвалила насколько это было возможно, терпиливо ждала, пока ее чадо покажет все свои супер элементы.
Чуя и Коё всегда были в раздевалке последние. Мать считала, что важнее спросить у ребенка как прошло занятие, что нового узнал, что он хочет делать дальше. Пока свора мамочек обсуждали друг с другом скидки в магазине и быстро вылетали, бросая друг другу «до четверга!», двое рыжеволосых родственников не торопясь складывали форму, медленно шнуровали ботиночки и смеялись.
Она никогда не говорила о том, как прошел её день.
— Озаки-сан? — повторила, хотя скорее позвала хореограф. Это была довольно грузная женщина, все время ходила на небольшом каблучке и иногда изображала из себя нечто голубых кровей. — Я бы хотела с Вами поговорить, — взгляд женщины пренебрежительно опустился на Чую, который пыхтел в кроссовками на скамеечке. — наедине. Чуечка, солнышко, подождешь мамочку в коридоре? — мальчик покосился на нее непонимающе. Конечно, ведь обычно разговаривала она на повышенных тонах и если никто не заплакал к концу занятия, то это уже был самый лучший день в жизни ее воспитанников. Но при родителях данная мадам Зюзю менялась просто фантастически. Словно Чеширский кот, подстраивалась под характер родителей и резко дети у нее становились «солнышками», «котиками», «зайчиками» и всем остальным зоопарком.
Коё не пригласили, женщину заставили. Две фигуры удалились за поворот в коридоре, оставив маленького Накахару одного. На низенькой лавочке.
— Послушайте, я понимаю, что мы тут до последнего засиживаемся, но мы вроде успеваем всегда уйти и не задерживать ни вахтерш, ни преподавателей. Я не вижу в этом ничего такого. Чуя просто немножко разговорчивый и… — поспешно было думать, что из-за задержек на 15 минут вызывают на беседу еще и без ребенка, но Озаки всегда настраивала и себя, и свое окружение на позитивное решение вопроса. Молодая мама явно не ожидала, что ее оправдания прервут так скоро.
— Другой
— Что простите? — что-то снова укололо в район седьмого позвонка. Необъяснимое ощущение тревоги и накапливающегося жара на затылке. Коё знает о чем пойдет речь, но силой заставляет себя об этом не думать.
— Об этом я хотела с Вами поговорить, Озаки-сан. Чуечка хороший и добрый мальчик, правда. Я ни в коем случае не говорю, что Ваш ребенок…плохой
но считаешь его таким
Преподавательница очень аккуратно подбирала слова, словно балансировала на очень старом канате. Один шаг и женщина бы упала в овраг материнской злобы или отчаяния. По правде, она сама не знала, какой будет реакция мамочки.
Она знает, что в тихом, улыбчивом омуте черти страшнее всего.
— Поймите, не будем ходить вокруг до около. — с этим разговором хотелось расправиться как можно быстрее. Снять с себя, как намокшую грязную одежду и выбросить. Без последствий, без шума. Просто быстрее проговорить заготовленный текст и пойти домой. Завтра будет новый день, новые уроки, но уже без рыжего мальчика — Все девочки очень любят вашего мальчика, и мы с вторым нашим педагогом охотно занимаемся с каждым ребенком. Но вашему Чуе лучше будет заниматься в другой секции…
в другом виде деятельности.
— Вы хотите сказать, что…-- Коё не смогла сказать того, что так легко выдала дальше дорогая мадам Зюзю.
— Чуе не место в балете. Понимаю, что мы всего лишь кружок, секция, но зная Вас, нашим коллективом Вы не ограничитесь. Вы захотите, чтобы он поступил в балетную школу, академию, дальше вуз и стал артистом балета. Но я не хочу, чтобы в нашем ремесле случилась еще одна поломанная жизнь. Он не гибкий, не пластичный, маленький, много болтает и отвлекается. — женщина не стала уже осторожничать. Прямые и не самые позитивные эпитеты обваливались на Озаки в темпе метронома. — Озаки-сан, мы занимаемся с Чуей уже полтора года.
Он опаздывает и это не исправить. Вам, как
никому другому должно быть
видно, что он не сможет в
нашей профессии. Нет в нем того, что было в Вас и не будет. Не травмируйте ребёнка. — в руки Коё приземлилась папка с бумагами и фотографией ее сына. — забирайте документы и переводите Чую в другую секцию. Как я уже сказала, Чуя хороший и добрый мальчик. Он талантливый…просто не у нас. — женщина быстро зашагала в сторону своего кабинета и вскоре хлопнула тяжелая дверь.
Озаки осталась с папкой в коридоре одна. Спина в бордовом пальто поверх кимоно нашла опору в бетонной стене. Чуть выше головы женщины висели награды и фотографии лучших воспитанников. Так предательски высоко для мальчика. Чуе не достать до этих рамок. Нужно будет поднять его на руки, чтобы он разглядел лица. А зачем?
Чуи там не было даже на общих снимках.
Пустым взглядом она пробежалась по лицам одинаково улыбающихся детей в рамках. Остановилась на той группе фотографий, где вместе с маленькими танцорами были запечатлены их родители. «Мамашки» — быстро пронеслось в голове. Каково это, когда твоего ребенка замечают? Так гадко улыбаются, такие счастливые. Такие признанные родители победителей. По правую руку от Озаки стеклянные ветрины. В одном месте под специальным освещением собрались все награды коллектива. Вот золотые, серебряные и бронзовые медальки. Нет в них ничего от этих металлов — обыкновенный пластик, но дался детям путем усилий и занятий. Статуэтки из хрусталя, номинации совсем смешные «Юная грация», " Маленькая прима», «За активное участие»… В мире настоящего балета эти «игрушки» ничего не стоят. Они не обеспечат место в хорошом театре и не выведут на главную роль. Но сейчас… как же хотелось, чтобы хоть на одной из этих пластилиновых наград было имя Чуи, который занимается не меньше остальных здесь, если не больше.
Занимался. Как же хочется стоять вместе с этими мамочками и так же тянуть свою самую красивую победную улыбку.
Нельзя.
Она даже сказать ничего толком не успела… Как она собралась защищать этого мальчика, если даже не смогла доказать злостной учительнице, что ее мальчик вообще-то далеко пойдет. Мысли стали роиться и перекрывать одна другую. В какой-то момент, показалось, что они имеют вес и лоб вместе с ними стал тоже тяжелеть. Её мальчик, её умничка, который так воодушевленно показывал позиции.
«Может найти другого педагога?»
На этот вопрос уже давно был дан ответ. Кружок, в котором сейчас занимался Чуя был в числе лучших. Не в том смысле, что был какой-то рейтинг детских балетных развивашек. «Один из лучших» — это значит, что он одобрен самой Коё. Она лучше знала, что если с детьми обращаться на «зайчики» и «котики» взаправду, то ничего толкого из них не вырастет. Она не считала учителя здесь двуличной, она ее
понимала.
Раздражает.
Вольфганг Амадей Моцарт, 40 симфония
Чуя устал болтать ножками и считать ручки на шкафчиках, пока мама говорила с учителем. По подсчетам мальчика прошло уже достаточно «Ну скоро там?» и неимоверно много вопросов «когда домой?». Некому сейчас было ответить на возмущения, вздохи и скитания от одного угла в другой. От этого чувства брошенности и неимоверно долгого двадцатиминутного ожидания уже хотелось есть. Под коричневым беретиком уже начинали слипаться рыжие кудряшки. Пройдя туда и обратно еще раз, Чуя стал считать линии на ладошках. Их было много, так что счет должен занять его на более долгое время, чем все остальные вида досуга, которые он уже перепробовал. От такого сложного интеллектуального труда отвлекли звуки погрома и разрушения. Хруст и «плески» разбивающегося стекла. Грохот, упало что-то тяжелое.
Мама не кричит, мама рычит. Прямо по коридору, свернуть направо и пройти вверх по небольшой лестнице. Чуя был действительно меньше и ниже своих сверстников, а на фоне девочек, которые развиваются, как ни странно, быстрее мальчиков, так вообще был крохой. Но в этом был и определенный плюс, мальчик по какой-то причине ходил совершенно бесшумно. Нет, не крался, просто такой была особенность походки. Кошачья, мягкая поступь частенько пугала маму дома. Чуя просто как-будто появлялся где-то под локтем с вопросом " а что делаешь?».
Рюкзачок с красными мотоциклами падает в осколки и обломки статуэтки «Юная грация». Ее не так давно получила девочка с его группы. В голубых глазках застывает тихий ужас и… восторг. Весь пол в стекле вперемешку с медалями. Порванные грамоты и дипломы. Безвольные ленты без своих медалей валяются порознь. Пустые стены, которые раньше были увешаны рамками.
Полная анархия. Так нравится.
Но тихое чувство, которое захватывало дух вдруг сменилось страхом. Посреди этого погрома стояла мама. Руки женщины в крови и мелких порезах. Тонкой струйкой алая дорожка текла по тонкому запястью и разбивалась о пол. Услышав, как упала сумка, Коё отвернула заплаканное лицо, но мальчик точно видел, что слезы были не единственным проявлением чувств на мамином лице. Вместе с ними была не улыбка, а скорее довольный оскал. Довольная львица в следах своей ярости. Воин-победитель на поле боя.
— Мам?.. — детский голосок, наполненный переживанием и страхом обухом ударил по затылку и заставил прийти в себя. У Чуи не получилось сейчас подойти тихо. Мешало все то, что тут наворотила собственная мама.
— Стой там, ты поранишься. — каким-то совершенно новым голосом заговорила всегда ласковая и нежная мама. Она не попросила, она
приказала.
Мальчик замер. Коё сама подошла к нему и присела перед мальчиком на корточки. Рука потянулась, чтобы погладить по розовой щеке в веснушках, но быстро была одернута и спрятана в рукав кимоно. Она точно видела, как он проводил ее руку в рукав и как он замер, не найдя сил пошевелиться.
— Чуя, ты боишься меня? — конечно же, мальчик стал качать головой из стороны в сторону, но в корне сейчас был с ней не согласен. Он боялся. Как сейчас не было страшно никогда. Мама была не тем человеком, кто устраивает скандалы, ругается и уж тем более что-то ломает в общественных местах. Его мама мудрая, как сова, спокойная, как озеро и очень добрая, как подушка утром. Это все, что нужно было знать ребенку в пять лет — врешь ведь, — дрогнул мамин голос и вместе с ним ее злоба. На накрашенных ресницах стали поблескивать зародыши слез, которые она очень быстро утирала тыльной стороной ладони.
— Вру, — кивнул и согласился мальчик будучи тоже на грани расплакаться. Он прижал мамину голову к своей груди. Маленькая ладошка легла на затылок и стала мерно поглаживать по коралловым волосам. Этот жест он в моменте перенял у мамы, которая сейчас совершенно точно нуждалась в объятиях больше, чем он сам. — хочешь я все починю?
— Нет, Чуечка, не хочу. — Коё невольно обернулась на все то, что просто сокрушила в моменте своих эмоций.
Давно такого не было. — Ты собрал рюкзачок? Пойдем, нам пора готовить ужин, а потом польем цветочки, хорошо?
Только сейчас в этом злосчастном коридоре появилась та самая учительница. Так же, как и Чуя несколько минут назад, она выронила сумку в полном шоке.
— В-вы… Вы сумасшедшая! — достаточно было половины оборота, чтобы женщина начала краснеть и пыхтеть, как чайник на газовой плите. Для педагога с таким стажем — эти награды были неким алтарем своего профессионализма. И этот алтарь сегодня разгромила та, от кого она меньше всего этого ожидала. — Какие убытки! Какие ужасные убытки!
Озаки выпрямилась, подошла к своей традиционно бордовой сумочке и вытащила из её плена бумажник. Деньги — это грязь нашего мира. Настолько их много, что валяются под ногами, но в то же время каждый будет бороться за свой клочок этой грязи. Словно за территории во время древних войн. Таким у Коё было отношение к этим бумажкам. окровавленная рука вытянула из узких кармашков довольно толстую, аккуратно сложенную стопку. И просто бросила в это битое стекло.
— Этого будет достаточно? — будничным голосом спросила она. Явно не дожидаясь ответа, она вытерла руки о белый платок с вышитыми инициалами и бросила его сверху на купюры. Инициалы эти были на всех важных бумажках дома. Что странно, иероглифы на них говорило О.М. , а не нужное О.К.
***
На стол приземлилась картонная коробка с прозрачным окошечком сверху. А еще дыня, груши и все в духе того, что покупают на день рождения. Коё заворачивала, уже заклеенными руками, суши на кухне, напевая себе что-то под нос. Чуя долго и громко настаивал, чтобы он сам все нарезал и приготовил, ведь он уже большой мальчик, а маминым рукам нужен был больничный. Но разрешение наконец потрогать мамин граммофон было куда более соблазнительнее. Он наблюдал этот ритуал сотни раз. Вот аккуратно открыть стеклянную дверцу, достать любимую пластинку. За края приподнять купол граммофона. Не трогать пластинку за поверхность, только за края. Положить винил на шпиндель, закрепить зажимом и особенно нежно поставить иглу и провернуть ручку. Мальчик считал, что граммофон можно запустить только в том случае, если все делать как мама. Поэтому некоторые движения были особенно театрализованы, гиперболизированы, словно прямо сейчас его снимали для рекламы.
— Чуя, за стол! — вместе с объявлением мамы, начались потуги старенького граммафона. Чуя только слышал, что он какой-то безумно… как это слово? Ра-ри-тет-ный! Сначала нужно руки помыть, а то с немытыми руками за стол садятся только варвары. Мы не такие, так утверждала мама.
Немыслимая радость переполнила детское сердце, когда на столе показался действительно гость этого вечера — торт в белом креме и клубнике. Такой красивый, словно из рекламы. Обычно мама не разрешала есть даже конфеты, а тут целый торт…
— Но ведь у нас не дни рождения. Зачем торт? Я же поправлюсь и не смогу прыгать. — возник вполне логичный вопрос в рыжей голове.
— О, поверь, сегодня событие гораздо больше и важнее, чем день рождения.
— Новый год тоже через два месяца!
— Сегодня мне сказали, что отказываются от тебя, Чуя, — начала Коё, смотря в голубые озера Чуи, которые тут же поблекли. Маленькое нутро сжалось и завернулось в узел.
— И что это…меня выгнали? — голосок на этих словах должен был дрогнуть, но маленький мужчина настолько сжал кулачки под столом, что вся вибрация в тельце ушла именно в руки, а не в связки.
— Не выгнали, а признали. — мама опускает глаза на торт.
— У тебя самый высокий подъем, чувствуешь в музыке каждое «слово» и такт, настолько хорошо занимаешься и упорно работаешь, что им нечему тебя больше учить, представляешь? От тебя отказались там, потому что ты мой маленький профессионал! Для своего возраста разумеется — материнское сердце разбивалось на крупицы от собственных слов, но Коё улыбалась. Жизнь научила её держать все, что не нужно видеть остальным в себе. Закрой, спрячь, это только твоё дело. Твои эмоции — это только твоя ноша. От него отказались. Это была правда, которую она сказала мальчику в лицо. А все остальное… Все остальное он поймет потом, смотря на всех этих напыщенных балерин со своего высокого пьедестала. С высоты главных ролей.
С высоты признания
В глазах ребенка потихоньку стал распаляться огонек, искры и целый салют. Он — первый с конца, всегда во всем последний, потому что он профессионал? Звучало, конечно, сказочно, но Чуя верил маме безоговорочно. Мама не шутила с балетом, потому что когда-то сама была примой. И честно говоря, Чуя хотел бы заниматься с ней, а не ходить к этой толпе сопливых девчонок, которые обзываются и строят из себя непонятно кого. Чуя для них был хуже собаки. Но теперь то ему было ясно, что он не псина, а волк среди них.
— Но ты не думай, что раз больше не будешь туда ходить, то можно балду пинать до школы. Я лично прослежу, чтобы ты был в своей профессиональной форме до поступления в школу, понял? — особенно театрально женщина вздернула носик и хмыкнула.
— То есть. Ты… Правда?! Не врешь! — ребенок вскочил ногами на стул и упер руки на середине стола. Он протянул матери мизинчик. — Поклянись, что не врешь. А если врешь, то тебе оторвет мизинец!
— Охохо, полегче! — женщина протянула ему палец — Да. Ты совершенно верно думаешь, мой маленький Шерлок. — Кое ласково улыбалась и говорила немного тише, словно рассказывала какую-то страшную тайну — Я научу тебя всему, что знаю сама — Чуя мечтал это услышать. Ждал больше, чем два великих праздника: Нового года и дня рождения. Ждал, отсчитывая дни, когда же уже эта функция будет разблокирована как игрок в приставке.
Чуя полюбил балет. И правда старался. Не получалось, но он очень хотел, чтобы получалось. Прямо как у мамы на той кассете. Он мечтал, чтобы ему так же аплодировал весь зал, бросали под ноги цветы. Потому что это красиво. Мама на тех видео олицетворение красоты и он хочет хоть немного стать к этому ближе. На каждом занятии он тянулся к тем элементам, что видел на видео, считая, что две грузных женщины в туфлях а-ля Мэри Джейн не то ему показывают. У мамы такого не было. У мамы сразу все было красиво, а не по частям. А Чуе надо все и сразу, желательно незамедлительно. Мальчик похож до безумия на свою мать, в том числе уже в таком возрасте было видно каким он становится жадным. Жадным до собственных побед.
Тот день и правда стал особенным. Определенно важнее, чем Новый год или день рождения. Словно государственный праздник, если считать, что их неполная семья — это страна.
Но нисколько не позитивным.
***
В один день мы кладем игрушки в ящик и больше не достаем. В один день мы играем с друзьями последний раз и больше не встречаемся с ними во дворе. Отказываемся от пустышки. Все когда-то происходит в последний раз — неважно, называй ты его крайним, завершающим или последним (коим и является). Восьмилетний Дазай вчера дома был в последний раз. Он смог забрать оттуда только потрепанного бурого плюшевого мишку. Интересное наблюдение, игрушки детей похожи на своих хозяев ровно так же, как собаки на своих владельцев. Мишка был зашит и перешит десятки раз. Старая шерсть уже давно скомковалась в сосульки и сколько не стирай выглядела грязной. С Осаму было тоже самое.
Мальчик жил практически в трущобах уже четыре года. Он не особо помнил каково это — жить в достатке. Видел лишь отголоски в виде матери, которая сдавала свои украшения в ломбард. В виде алкоголя в красивых бутылках, которыми отец запивал свои провалы. Пока эти бутылки были. Осаму очень многое в жизни понимал по умолчанию и на беднеющих взрослых смотрел не менее взрослым взглядом.
Грязный, худой, с абсолютно обозленным на весь мир глазами. В них кромешная тьма и никакого лучика надежды не просвечивало даже тогда, когда его семья не испытывала трудностей. Они тоже были богатыми в последний раз. Ровно до того момента, как его отец не потерял свой бизнес, связавшись с Портовой мафией. Казалось бы, здесь должна была начаться история про крепкую семью, где любовь и есть богатство. Но так не случилось. Осаму жил со своими взрослыми так, словно это были не его проблемы. Мальчишка был уверен, что жизнь — это закономерность того, что мы когда-то выбрали.
Дазай такую жизнь не выбирал, он в целом не выбирал рождаться ему или нет. А вот у толковых взрослых ума на это все хватило. Поэтому когда на его глазах все, что можно было назвать семьей, раскатали об асфальт, он не испытал чувства потери и вселенской скорби. Он был украшением этих людей, показателем статуса и наследником всех дел, когда эти дела были. Но как только улетучились и утекли словно грязная вода все деньги, он стал для семьи обузой и козлом отпущения.
Дешёвые туфли пнули бутылку в его комнате и она жалобно звякнув, покатилась в угол. Полы
дома тут были кривые и вечно грязные, а теперь еще и в извести. Осаму ненавидел эту грязь и киллеров отца теперь тоже, потому что из-за них её стало сильно больше. Высокий человек пересек то, что можно было назвать комнатой и присел перед мальчиком на колено. От него пахло больницей. Противно, но если бы они могли сейчас позволить больницу, то мама бы не мучалась от своей болячки. Хотя это уже не имеет смысла… Ей уже все равно на больницу.
Мальчик не смотрел на толпу мужчин в костюмах. Ему было это неинтересно. Гораздо интереснее, что у мишки без имени, почему-то два абсолютно целых глаза. Он слишком плохо выглядел, чтобы иметь два красивых стеклянных глазика. Грязными пальчиками он пытался оторвать один из них. Не хватало в голодном теле сил даже на то, чтобы исправить такую «некрасивость» в его мягком друге.
— Не здесь, — выдал мальчик прежде, чем высокий человек заговорил. — вы пришли, чтобы и меня прикончить. Не здесь, тут очень грязно и убого. Знаете, в странах, где есть смертная казнь до сих пор действительно правило «последней трапезы» или «последнего желания». У меня нет документов, а значит я гражданин мира. Хочу, чтобы у меня тоже была такая «последняя воля».
— Как занятно, — протянул мужчина. — допустим я не убью тебя сейчас после того, что ты тут наговорил. Почему я должен тебя послушать? — наконец мальчик поднял свои бездонные пропасти на человека в дешевых туфлях.
— Потому что я знаю про скрытые активы своего отца в Норвегии. Вам были нужны они, а не вот этот спектакль. — мальчишка кивнул на тела своих взрослых. — Моё желание, если и умирать, то красиво, а не вот так. И если хотите узнать, где деньги, то вы его исполните. И, кстати, Вы не поздоровались и не представились. Это некрасиво даже для таких головорезов как вы. — фыркнул пацан и встал на свои длинные ножки-спички. — Начнем сначала, пожалуй. Я младше, соответственно, сделаю это первым, если у вас не хватило интеллектуального индекса. Здравствуйте, меня зовут…
— Давайте просто его завалим и дело с концом! Будут еще информаторы! — крикнул некто из толпы людей в костюмах. Но в ответ получил поднятую вверх ладонь, что приказывала закрыть рот и не говорить, пока не спросят.
— Дазай. Осаму Дазай, точнее. 8 лет, день рождения 20 июня, близнецы. Что ж, Здравствуй — мужчина расползался в интригующей улыбке. — меня зовут Фукудзава Юкичи — брюнет явно поймал свою нотку азарта в этой игре. Мальчик действительно
подходил.
— Врете, дяденька, — мальчик цыкнул и вздохнул так, словно это его собеседник проиграл в споре — Тебя зовут Огай Мори. Не буду называть возраст, в твоем положении стыдно им кичиться.
В полупустой пыльной комнатушке, словно порванные бусы стал раскатываться смех. То истеричный, то мягко заливистый. Продолжительный. И это раздражало маленького Осаму больше всего. Поэтому Огай довольно быстро получил по макушке грязным игрушечным медведем и тут же замолк. Зато как домино, одна за другой, поднялись пушки его охраны. И снова поднятая ладонь.
— Что ж, Дазай, ты не оставляешь мне выбора пригласить тебя пойти со мной. — рука в белой перчатке довольно почтительно протянулась мальчику, приглашая за собой, — ты довольно увлекательный собеседник для своего возраста.
— Во-первых, руку подают только девушкам. Мужчины меня не интересуют. — бросил он так, словно во рту было что-то склизко-отвратительное. — А во-вторых, хочу, чтобы все здесь знали. Я не заложник, а информатор. — но руку от мужчины он все же пренебрежительно, но принял. Потому что сил дойти до машины было критически мало. Осаму не ел несколько дней, а рос фантастически быстро. Мать постоянно ворчала, что такой рот невозможно прокормить, одеть и обуть. Ему и не нужно было. Он делал все это сам, просто никому ничего не говорил и не показывал. Самое страшное в их положении было начать жалеть себя. Родители в этом преуспели, поэтому, по убеждениям Дазая, никак не могли встать с колен.
Этот день стал особенным. Определенно важнее, чем день рождения или Новый год. Если бы жизнь Осаму Дазая была целой страной — этот день стал бы государственным праздником или днем памяти. Он так и не определился. Не все важные даты в истории этого мальчика — торжественные события. Но этот день стал действительно особенным. День, когда в Портовой мафии появился самый юный её член. Её ребенок.
***
Полная ванна стояла прямо посередине комнаты. Это не домашняя ванная комната, такое ощущение, что здесь людей именно мыли, а не они сами принимали душ. Помыться в трущобах было роскошью. Скажи спасибо, если лето, тогда можно было ходить к озеру. А если холодное время года, то ванные процедуры были крайне короткими акциями в тазике и раз в две недели. Его оставили одного, значит точно не заложник. Значит действительно воспринимают за человека. А может просто инструмент. Восьмилетнего парня, который уже к своим годам в жизни полностью разочаровался, устраивал и такой исход событий. Если им решили просто воспользоваться, то он в любом случае в выигрыше, даже если убьют. Ощущение контроля над ситуацией будоражило внутренности, которые, кстати, обещали к тому же покормить. Все складывается как нельзя кстати. Даже медведя разрешили оставить. С двумя глазами он даже стал больше вдруг нравится.
Вода с густой пеной быстро разморила и мальчик прикрыл глаза, поймав состояние долгожданного спокойствие. Ближайшее время не нужно думать где спать, где есть, как увернуться от летящей бутылки. Все это осталось там. В том самом последнем разе, когда Дазай был
дома в трущобах.
Все хорошее стремительно заканчивается. Все, что приобретается имеет свойство ускользать, потому что нет абсолютных хозяев. Вещь или благосостояние твое, но всего лишь на время. А сколько его будет, решать тебе. И как дорого за него придется платить…
За дверью стали слышны чьи-то крики и возмущения. Дверь, которая дала почву на тему того, что тут моют не живых людей, была очень толстой и едва пропустила через себя прямо особенно громкие фразы «Я вам не нянька!» и «Первый и последний раз!». В комнату, где все было из плитки, зашла безумно красивая девушка, насколько Дазай мог судить. Какого-то невообразимого оттенка волосы, что-то между вишней и кораллом, кимоно с паучьими лилиями и макияж в лучших японских традициях. В ней не было ничего лишнего, все было кстати. Сама по себе утонченная и нежная. Между тем, что-то в ее взгляде подсказывало, что она не будет находится здесь только из-за красоты. Каждый, кто хоть как-то связан с портовой мафией, таит в себе крайнюю степень жестокости и это было важно не забывать при общении с каждым, кто в этом здании и его окрестностях находился.
— Здравствуй, Дазай — она приятно улыбнулась и закрыла за собой дверь. В руках у нее было полотенце и плетенная корзиночка со всякими бутыльками. А еще там где-то было видно фен, расчески и ножницы. Мальчик ожидал, что сейчас она это прибор включит в розетку и кинет в его теплую ванну, но ее планы явно отличались. Розетка, по примерке Осаму, находилась слишком далеко. Провод бы не дотянулся, а значит можно было успокоиться на время. — ух, какой ты чумазенький… Ну ничего, сейчас мы это исправим. — она взяла мочалку и стала выливать на нее жидкий гель. Кажется этот запах называют жасмином. Осаму отпрянул.
— Я и сам могу помыться. — буркнул мальчишка и погрузился в воду по самый нос. Тогда девушка взяла его за плечо и вытащила силой. Вот она, обманка. Красивая, но стерва. Так Дазай решил в первые минуты их знакомства
— Помыться может и сможешь. Но так же, как все остальные мужчины, наплюешь на эстетику. Поэтому давай пока я здесь, сделаем так, как я сказала, — худую ручку она отпустила и усадила поудобнее. — тем более, если все это смыть и подстричь, из тебя выйдет красивый юноша, а не агрессивное животное.
— Как Вас зовут? — почему-то именно к этой особе хотелось обращаться на «Вы». Но эта женщина вносила все больше изменений в привычный порядок Дазая.
— Давай на «ты». Я — Коё. Запомни. Старшая сестрица, а не нянька. Обещаю, никому не расскажу, что тебя, здорового лба, мыла взрослая девушка. Выйдешь красивым таким, хорошеньким.
— Больно надо — кажется, глаза закатились со звуком. Мальчишка встал и уже хотел уходить, но остановило одно очень заманчивое предложение.
— Если будешь сидеть смирно и не ерепениться, мы сходим в кафе, где работает очень красивая официантка. Ты же хотел после всего умереть красиво? Она красивая, насколько могу судить.
— Вдвоем что-ли?
— Вдвоем или в полтора, как хочешь. Моё дело дать тебе удочку, рыбку сам достанешь. Ну так что?
Вода шумно булькнуло и выплескалась с одной стороны, когда мальчик сел обратно в чашу.
— Только быстрее, пожалуйста.
