ТЫ ЭТО ЗАСЛУЖИЛ

      Вся эта история началась ещё месяц назад, во время операции «Немой улей». Операцией руководила моя близкая подруга и коллега — специальный агент ФБР Грейс Моррисон. Мы следили за одним опасным человеком, который должен был привести нас к людям ещё более опасным и влиятельным. Задача заключалась в том, чтобы дождаться удобного момента и без лишнего шума задержать цель. Внимательно пронаблюдав за ним какое-то время, мы составили график, и чётко знали, где и в какое время он обычно бывает.       Мы пробовали подбираться к нему огромным количеством самых разных, изощрённых способов, но парень, либо находился в настолько людных местах, что провести задержание было бы невозможно, либо запирался дома и отказывался открывать дверь даже доставщику пиццы. Похоже, его успели предупредить о слежке ещё до начала операции, что очень мешало всем нам делать свою работу. А ордера, как вы понимаете, у нас не было, ровно, как и оснований, чтобы его получить.       Нас было шестеро, и мы безрезультатно следили за парнем месяцами, что потихоньку начинало сводить с ума. Но внезапно, в один «прекрасный день», ночью, мы поймали ублюдка на том, что он возвращался домой не один, а с маленькой девочкой, которой с виду было лет семь. Нам было известно, что он работает на крупную преступную сеть, которая активно занимается детской работорговлей, но за месяцы слежки мы ни разу не ловили его на чём-либо противозаконном. Очевидно, он знал о слежке и действовал осторожнее обычного, но почему-то именно в тот день решил расслабиться, и вернуться к своей привычной работе.       Я знал, что как хороший спецагент, и профессионал своего дела, не имел ни малейшего права поддаваться своим эмоциям и внутреннему голосу, что неустанно твердил — это чудовище не заслуживает жизни. Я должен был держать себя в руках и, до поры до времени, у меня правда получалось сохранять внешнее спокойствие, пускай зерно отвращения и первородной ненависти уже было заложено глубоко внутри.       Мы, естественно, сильно насторожились и сразу же активизировались, продолжив слежку с удвоенной силой. Кто-то даже предложил связаться с судьёй по поводу ордера, но на это у нас не было времени. В тот момент было необходимо максимально сконцентрироваться и не упускать цель из виду. На кону могла стоять жизнь ребёнка, мы не могли позволить себе замешкаться ни на секунду. Очевидно, цель вела девочку к себе домой, и в тот же миг, как он зашёл в здание, я, Грейс, и ещё двое ребят, моментально выскочили из машины, побежав следом. Оставив двоих парней в машине, мы поднялись на его этаж, и заняли позиции у входной двери квартиры. Какое-то время было очень тихо; изнутри не доносилось ни единого звука. Хотя стуки наших сердец, наверное, можно было услышать за километр, но так или иначе мы были готовы действовать незамедлительно. Да, мы переживали, да, волновались, но все прекрасно понимали, где сейчас находимся, и чем занимаемся, поэтому всё ещё не давали панике одержать над нами вверх.       Резко, как гром среди ясного неба, с той стороны двери прозвучали приглушённые детские крики, что заставило нас всех тревожно переглянуться. Убедившись в том, что мы все это слышали, Грейс дала сигнал одной из наших, чтобы та максимально быстро вскрыла замок. У нас всё ещё не было ордера, но ситуация была чрезвычайная, и мы не могли допустить ни малейшего шанса, чтобы девочка пострадала. Мы были обязаны принять экстренные меры, и мы их приняли. За время, пока Клара вскрывала замок, отдалённые крики всё не утихали, не останавливались, что действовало на нас не лучшим образом. Внутри меня уже во всю кипели бесконтрольная ярость и глубочайшее презрение, с которыми я изо всех сил старался справляться, но… К моменту, когда мы вскрыли дверь и забежали внутрь, я уже полностью был захвачен своим внутренним голосом.       Увидев, как мы вламываемся, парень схватился за пистолет, и приставил дуло к виску ребёнка, пригрозив нам своим мерзким, хриплым голосом:       — Ес-сли хотите, чтобы девка осталась жива — даже не смейте приближаться! Стойте где стоите, выблядки!       — И что будет дальше, Томпсон? — обратилась к нему Грейс. — Чего ты хочешь? Каков твой план, парень?       — Разговаривать будем, к-когда ты прикажешь своим щенкам бросить с-сраное оружие!       Не нужно было обладать сверхчеловеческими способностями, чтобы заметить, как сильно он дрожал и трясся. Он был словно маленькая овечка, загнанная в угол свирепыми волками, которые зачем-то идут с ней на компромисс. Грейс дала нам знак, чтобы мы бросили оружие на пол, и сама положила свой пистолет. За ней последовали Мартин и Клара, но я… я не мог. Я всё продолжал держать его на мушке, и не мог позволить себе даже просто опустить пистолет, не говоря уже о том, чтобы бросить его.       — А т-тебе, я смотрю, особое приглашение нужно?! Выкинь свой чёртов п-пистолет, мудила!       — Норман, ты чего вытворяешь? — шёпотом спросила Грейс, настороженно обернувшись на меня.       В этот момент, девочка резко заревела. Это были очень громкие и душераздирающие вопли, словно она уже не ждала, что её кто-то спасёт. Клара даже закрыла глаза от ужаса, изо всех сил стараясь сдержать собственные слёзы. Это был отчаянный, безнадёжный зов о помощи, который только больше давил, и действовал цели на нервы. Я прекрасно осознавал, насколько нам важно задержать его. Понимал, что он обладает ценной информацией об огромном количестве такой же гнили, как он сам, и что его поимка поможет нам добиться огромных успехов в борьбе со всеми ними… Но когда он—       Когда этот кусок дерьма решил заткнуть отчаявшегося, плачущего ребёнка, ударив металлической рукояткой по голове, я без малейших колебаний пустил ему пулю в лоб, и сейчас жалею лишь о том, что не сделал этого ещё раньше.       Мартин с Кларой переглянулись, и в ускоренном темпе оказали девочке первую медицинскую помощь; ребята вывезли её из помещения и вызвали скорую. Следуя протоколу, я перевёл свой пистолет на предохранитель и аккуратно положил его на ближайший стол, не прикасаясь к магазину. Грейс молча кивнула, и подойдя ближе, положила руку мне на плечо: — Ничего, парень. Все мы порой совершаем ошибки. — Что ж, в таком случае, благодаря моей ошибке, в мире стало одной мразью меньше.

***

      После трёх недель расследования, меня вернули на службу. Мои действия были расценены как оправданное применение смертоносной силы в условиях прямой угрозы жизни несовершеннолетнего, поэтому я избежал каких-либо последствий. Безусловно, я сорвал расследование и лишил своё агентство ключевой нити, ведущей к крупным игрокам в сфере работорговли, но говоря предельно откровенно, меня это совершенно не заботило. Я был горд собой, и тем, как поступил. Мне казалось, я спас ребёнку жизнь, а заодно устранил крайне опасного, аморального преступника, что занимался похищением и продажей детей.       На минутку, просто вообразите себе сколько семей из-за него было разрушено; сколько отцов и матерей сейчас горюют по своим пропавшим деткам, которых похитил и продал за бесценок этот ублюдок. Я не испытывал ни капли вины за то, что сделал, и знаете, мне даже казалось, я заслуживаю того, чтобы мне сказали «Спасибо». И это, кстати, действительно произошло: с нашим отрядом связалась семья девочки, чтобы поблагодарить нас за службу. И представьте себе, ребёнок, оказывается, запомнил, что я единственный не бросил оружие, когда ей угрожала опасность. И не подумайте, я не хочу, чтобы это прозвучало так, будто я обвиняю кого-то в бездействии, просто забавно как хорошо детям запоминаются подобные мелочи. В общем, это было довольно мило. Приятно было осознавать, что кто-то ценит то, что ты делаешь.       Всё же, в бюро моя выходка никому особо не понравилось, в особенности моему супервайзеру — Томасу Лэнгфорду. В первые дни, после моего провала, с его лица очень ясно можно было считывать сильное раздражение и разочарование. Мне в какой-то момент даже показалось, что он меня возненавидел; ему за всю эту историю тоже неплохо так досталось от своих начальников, как и тем от своих. Короче, для всех нас это были очень стрессовые три недели, на протяжении которых я практически не контактировал ни с кем из нашей группы. А я тогда очень хотел увидеться и поговорить с Грейс. Она была чуть ли не единственным в мире по-настоящему дорогим мне человеком; за годы совместной службы она стала мне как семья, и то, что мы не могли взять, и как обычно посидеть вместе в кафе — сильно на меня давило.       Кроме неё у меня был разве что только Томас — человек, который обучил меня всему. Он был мне и другом, и отцом, и учителем. Был наставником, которому я часто доверял даже больше, чем себе. Трудно описать словами, что это за связь, но пожалуй это можно охарактеризовать только как абсолютную веру в человека. Он был для меня тем, к чему я всегда хотел стремиться, кем хотел стать. Порядок, контроль, холодный расчёт, справедливость… Все эти качества искренне восхищали меня, как и этот человек в целом. Так или иначе, даже он не был мне настолько близок, насколько близка была Моррисон.       Три недели я почти не спал, курил больше обычного. И снился ребёнок, с глазами, полными ужаса — не тот, которого я спас, а тот, что ежедневно наблюдал за мной через зеркало. Именно поэтому я был по настоящему счастлив наконец вернуться на службу.       В тот день мы стояли с Томасом возле входа в штаб-квартиру, и тихонько курили, обсуждая события последних недель. У нас это было своего рода традицией: вместе курить у входа, после проваленной операции. Это помогало расслабиться, и в очередной раз вспомнить, что все мы просто люди, которые время от времени могут лажать и ошибаться.       — Сам же знаешь, Норман, я тебя не осуждаю, — говорил он. — Просто это был мучительно долгий и очень изматывающий период. Всё было очевидно ещё с самого начало: вину за проваленное расследование ни на кого не повесить, ведь твои действия были полностью оправданы.       — Да, я знаю…       — Просто понимаешь в чём суть, сынок? Это вопрос о твоих приоритетах. Перед тобой стоял выбор: пожертвовать расследованием ради спасения жизни невинного дитя, или последовать более рисковой тактике, пробуя задержать цель. Должен сказать — в этой ситуации нет правильных или неправильных вариантов, просто знаешь ведь как говорят… «Кто не рискует — тот не пьёт шампанского», да? Вот и мы сейчас… шампанского-не-пьём…       — Да уж, — хмыкнул я, затянув сигарету.       Это было прохладное осеннее утро. По своей глупости, пиджак я решил не надевать, наивно полагая, что днём потеплеет. На мне был жёлтый трикотажный жилет, серые фланелевые брюки, и бледно-синяя строгая сорочка с голубым галстуком в полоску. Обычно я приходил на работу либо в специальной форме, либо в строгом всесезонном костюме, но на этот раз, в честь моего возвращения, и воссоединения с семьёй, мне захотелось одеться чуть менее формально.       — Я полагаю, ты ждёшь кого-то? — предположил Лэнгфорд.       — С чего это вы взяли?       — Раньше ты всегда приходил позже меня, да и одет ты сегодня странновато, — ответил он, с весёлой улыбкой на лице.       — Правда? А что не так с моей одеждой? — задорно продолжил я.       — Парень, ты вообще видел сегодняшний прогноз погоды? Тебе следовало бы надеть плащ.       — О нет. Неужели всё настолько плохо? Мне казалось сегодня будет вполне спокойно.       — Да какой уж там спокойно, обещают мощный грозовой ливень. В такие противные дни всегда лучше оставаться дома. Но, таким, как мы с тобой, подобная роскошь, конечно, непозволительна, правда? Знаешь, в этом смысле я как-то даже завидую своей дочке — Эмили. Девочка целыми днями сидит дома, никуда не выходит; работает удалённо, на фрилансе. В удивительное же время мы живём… Ты ведь ещё небось зонтик забыл, да?       — Ну нет. Уж зонтик я всегда с собой бер… — не успел договорить я, как на горизонте появилась Грейс.       — Ну теперь-то ясно, кого ты ждал, — проговорил мужчина, похлопав меня по спине. — Что ж, я тогда пойду. С возвращением, Норман.       Томас ушёл внутрь, а я всё не отрывал взгляда от Грейс. Она остановилась в метре от меня, после чего мы на какое-то время застыли, улыбаясь друг другу, словно малые дети. Мы оба прекрасно понимали, что любые слова испортили бы момент, да и у нас всё равно ничего в голову не лезло. Медленно и спокойно, не спеша, мы подошли друг к другу и обнялись так крепко, словно не виделись целую вечность. Было невероятно приятно вернуться к кому-то настолько родному и близкому, после долгих, тоскливых недель тотального одиночества. А вы уж поверьте — одиночество — мой худший ночной кошмар. Не представляете как бы я сейчас хотел вновь вернуться туда и проживать этот момент снова и снова, пока не исчез бы в нём, растворившись без остатка. Наверное, у каждого человека есть такой момент в жизни, к которому хотелось бы возвращаться бесконечно; уверен, такой найдётся даже у вас. Как жаль, что такое возможно только в наших глупых человеческих фантазиях, не так ли?       Стояли мы так довольно долго — около пятнадцати минут. При этом сила, с которой мы друг друга держали, не ослабевала ни на секунду. Как я уже сказал, слова были излишни. Наши тела и прикосновения говорили всё сами за себя. Ни одни другие объятия в моей жизни не были столь чувственными, не излучали столько любви, комфорта и теплоты проникавшей до самых глубинных уголков души. До сих пор не могу выкинуть из головы, как изумительно она пахла… Но, к сожалению, или, к счастью, нам всё же пришлось отпустить друг друга; помимо объятий, на тот день у нас были и другие планы, поэтому стоять так слишком долго мы себе позволить не могли.       Прислушиваясь к утреннему пению птиц и шороху хрупких осенних листьев, мы неспешно направились к нашей любимой кафешке в десяти минутах от штаба. По пути мы не проронили ни единого слова, полностью полагаясь на крепко установленную ментальную связь. Лишь изредка обменивались взглядами, полными теми же детскими и наивными, но по-своему прекрасными радостью и задором.       Добравшись до «Mount Veil» — так называлось это заведение — мы, как обычно, присели за небольшой столик у минималистичного панорамного окна, из-за которого открывался вид на бесконечный поток прохожих, спешащих навстречу своим сегодняшним делам. Нас поприветствовал официант, и предложил воды. Внутри было относительно спокойно: хотя мы и пришли не первыми, те, кто уже расположился до нас, мирно завтракали, наслаждались своей утренней дозой кофеина и никому не мешали. На фоне тихонько звучали новости с подвешенного телевизора, на которые, как обычно, никто не обращал внимания. Усевшись поудобнее, я наконец решился заговорить:       — Слушай, я…       — Нет, постой, — с ходу перебила она. — Позволь, я начну.       — Ладно, — кивнул я, глядя на свои, валяющиеся на столе, руки.       — Сегодня красивый, мирный день. Ты наконец возвращаешься к работе, и казалось бы всё хорошо…       Она сделала небольшую паузу, пытаясь подобрать нужные слова, а я в свою очередь осторожно поднял взгляд, погрузившись в её бездонные карие глаза.       — Но я прекрасно понимаю, что для тебя всё не так просто. То, что случилось… Да, ясное дело, что такая уж у нас работа; порой приходится делать то, о чём впоследствии будешь жалеть… Я просто хочу, чтобы ты знал: тебе необязательно переживать это в одиночку.       — Переживать в одиночку… — повторил я.       — Именно. У нас не было возможности связаться все эти недели, но теперь, когда всё вернулось на круги своя, мы наконец можем всё обсудить. Поговорить по-человечески. Понимаешь, о чём я?       — Разве тут есть о чём говорить?       — Конечно, ведь то, что тогда произошло… Мне очень понятно то, что ты испытываешь. Отнимать чью-то жизнь, пускай даже преступника — очень непросто. Постоянные сомнения, чувство вины, преследующее тебя повсюду. Думаешь «А могла бы я поступить иначе?», «Имела ли я права решать — жить ему или нет?».       — Грейс…       Именно тогда я очень чётко ощутил, как между нами начала расти дистанция. Повисла короткая пауза, а вместе с тем возник и невидимый барьер, отчётливо дающий понять, насколько мы были далеки от того, чтобы понять друг друга.       — Что?       — Я не убивал людей.       — Господи… — спохватилась она. — Выходит, это был твой первый подобный случай?       — Нет, Грейс. Моя совесть чиста, потому что я никогда не убивал людей. Что три недели назад, что до этого — ни один человек не погиб от моей руки.       — Что это вообще значит? — не поняла Грейс. — Ты же застрелил его.       — Его — действительно, застрелил. Но эта мразь давно уже растеряла всё, за что его можно было бы называть человеком.       — Нет…       — Это был не человек — лишь грязная, омерзительная свинья в человеческой обёртке. И всех остальных, до него, тоже людьми было не назвать.       — Ты ведь это не серьёзно сейчас, правда?       — Куда уж серьёзнее.       — Знаешь, а я ведь помню, что ты мне тогда сказал… «В мире стало одной мразью меньше»?..       — Да, вот именно, — подтвердил я.       — Мне тогда подумалось: у парня просто сильный шок, вот и несёт всякие глупости, это нормально, — продолжила она. — Но я даже представить себе не могла, что ты правда в это веришь.       — А ты, выходит, веришь в то, что подонки вроде него заслуживают жизни? Заслуживают мирной, безопасной жизни, которую им обеспечит программа защиты свидетелей?       — Норман, подобные вопросы решать не нам! Не имеет значения, во что веришь ты, или во что верю я. Мы не боги, и даже не судьи. Мы простые люди, и всё, что мы можем — это честно выполнять свою работу; служить нашей стране и обществу, следовать законам и поступать по справедливости. Разве не в этом весь смысл того, что мы делаем?       — Я выполнил свою работу. Благодаря моим решительным действиям эта тварь, это мерзкое животное, больше не побеспокоит ничьих детей, не разрушит ни одну семью.       — Мы должны бороться с болезнью, а не с симптомами, — возразила Грейс. — Ты отрубил голову, на месте которой вырастут трое новых.       — Не тебе меня в этом упрекать.       — Я не хочу, чтобы это звучало как упрёк. Извини…       Она смотрела на меня встревоженным и очень обеспокоенным взглядом. Грейс хотела, чтобы я понял, как ужасно для неё прозвучало всё, что я наговорил, но я лишь хмуро глядел в пустоту. Она отчаянно рассматривала мои потухшие глаза, в надежде найти в них кого-то другого. Искала человека, с которым она служила все эти годы; того самого, что существовал лишь в её собственных глазах. В один миг она осознала, как плохо меня знала всё это время. Именно тогда Грейс и познакомилась со мной настоящим; холодным, угрюмым, жестоким и очень одиноким. Смогла разглядеть во мне то, что я долгими годами скрывал под маской задорной самоуверенности.       Слегка наклонившись, она бережно укрыла мои руки своими ладонями.       — Послушай… — произнесла она с лёгкой усталостью в голосе. — Я поняла, что было ошибкой проецировать на тебя свой опыт. Мы отличаемся сильнее, чем мне казалось, и потому я не могу знать чем заняты твои мысли. Я не знаю что ты сейчас чувствуешь и о чём думаешь… но прошу, не держи всё это дерьмо в себе.       Её слова, будто пощёчиной, вернули меня в реальность. Опустили с небес обратно на землю. Впервые за весь разговор, я действительно начал вслушиваться в то, что этот невероятный человек пытался до меня донести. Я очарованно слушал её и не мог издать ни единого звука в ответ, словно младенец, пока ещё не обрётший дар речи.       — Что бы это ни было, я вижу, как оно сжирает, разъедает тебя изнутри. Как раз для того, мы — люди, и нужны друг другу, чтобы вытаскивать эту дрянь; разделять эту боль на двоих, чтобы легче было её пережить, — продолжала она, осторожно поглаживая мои одеревеневшие руки.       — Грейс, я…       — Ты не одинок, парень, и я хочу, чтобы ты об этом не забывал, — решительно сказала Грейс, прервав мою жалкую попытку хоть что-то из себя выдавить. — В этом мире есть как минимум один человек, которому ты очень дорог. Ты дорог мне, Норман. И пускай мы смотрим на этот мир по-разному, и я во многом с тобой не согласна, ты всё ещё важен мне, и я хотела бы знать, что с тобой происходит.       — Спасибо тебе… — негромко произнёс я, с едва заметными слезами на глазах.       Я не имел ни малейшего понятия как объяснить ей то, что действительно чувствую, из-за чего ощущал себя самым жалким созданием на планете. Лишь в одном я был уверен наверняка: кое-что, действительно, медленно, но верно убивало меня; в точности как говорила Грейс — пожирало и разъедало меня изнутри. Но перед вопросом «Что именно?» я также оказывался совершенно беспомощным. Может дело было в моём неконтролируемом, вулканическом гневе, или может в гнетущей опустошённости, добравшейся даже до самых крайних уголков моего сознания? А может вовсе, и в том, и в другом, к чему я, в целом, большего всего и склоняюсь. Говорят: «всё идёт из детства», но я был таким, сколько себя ни помню — что до смерти родителей, что после неё.       Родители мои были людьми спокойными и относительно уравновешенными. Несмотря на граничащее с глупостью, чрезмерно обострённое чувство справедливости, что их в итоге и погубило, они были хорошими людьми, и воспитывали меня без какого-либо насилия; учили самоконтролю, адекватному выражению своих эмоций и несмотря на мои невыносимые подростковые нападки, спокойно объясняли, как приличный и порядочный человек должен вести себя в обществе.       Сейчас я проживаю тридцать первый год своей бренной жизни; мои мать с отцом были примерно того же возраста, когда подставили себя под удар, а я так и не сумел обрести те качества, которые они так старательно пытались во мне воспитать. Кто знает, будь они живы, может и вовсе возненавидели бы меня за то, кем я стал, и какую работу себе выбрал.       Они ведь были известными журналистами, разоблачали предвзятость, несправедливость и подлость сотрудников правоохранительных органов. Например, таких, как ФБР, где я работаю специальным агентом. Или вернее будет сказать «работал»? В общем, активно борясь с коррупцией и всеохватывающей властью денег над людскими жизнями, они сильно мешали и мозолили глаза многим влиятельным людям, из-за чего сами стали жертвой заказного убийства и коррупции. «За что боролись, на то и напоролись» — как говорится.       До чего же забавный это феномен, правда? Как же всё-таки мы — дети, один в один повторяем ошибки своих глупых родителей, что когда-то казались нам столь идиотскими и очевидными. Как показывает практика, никто в этом сраном мире не учится на чужих ошибках. Ничего не попишешь, такие уж мы создания; чтобы по-настоящему что-то понять и чему-то научиться, мы должны познать эту боль на собственной шкуре. У кого-то эта боль конечно не такая сильная, ведь ошибки не столь серьёзные, но, как вы наверняка уже успели понять, это явно не мой случай. В нашей семье, кажется, принято совершать только самые разрушительные, губительные и несовместимые с жизнью ошибки. Я, конечно, не верю в семейные проклятия и в такую глупость как карма: это всё полный бред. Но я верю в то, что вся наша жизнь — это беспросветный, порочный круг непрерывающегося насилия, выбраться из которого не в наших силах. Мне пришлось поверить, потому что за последние пару дней, именно это я и прочувствовал на собственной шкуре. Думаю дослушав меня до конца, это поймёте и вы, хотя от собственных ошибок вас это всё равно не спасёт.       Время будто остановилось; мы оба замерли, с головой погрузившись в свои мысли. Тем не менее она всё продолжала ласково и бережно держать мои руки под защитой своих ладоней. С расслабленной, меланхоличной улыбкой на лице, Грейс мирно смотрела в сторону наших рук, и думала о чём-то своём. Возможно она прокручивала в голове всё, через что мы вместе прошли, или, может, вспоминала какие-то иные события из прошлого, а может, и вовсе ни о чём не думала. Не знаю. Так или иначе, было в этом выражении что-то очень тёплое и ностальгическое.       Я в свою очередь, будто под гипнозом, внимательно рассматривал её очаровательное лицо; её бесконечно добрые, но одновременно очень строгие и серьёзные глаза; её аккуратные, мягкие губы; её милые ямочки на щёках и изящные, выразительные скулы. В мою голову не приходило ничего, кроме осознания, насколько этот момент был красивым и чудесным. Я просто смотрел на неё, и никак не мог оторвать взгляда, как бы себя ни заставлял. Вдруг воцарила абсолютная тишина и покой — что внутри меня, что в самом заведении. Вряд ли я вообще смогу вспомнить, когда ещё я был настолько спокойным и умиротворённым, словно под лошадиной дозой успокоительных… И вряд ли я вообще смогу вспомнить, когда ещё я был столь неуправляемым, неуравновешенным, встревоженным и до смерти взбешённым.       Знаете, жизнь, ещё с самого детства, очень любила катать меня по эмоциональным качелям. Хотя нет, знаете, это были даже не столько качели, сколько самые настоящие эмоциональные горки, с ежеминутными петлями на пути. И как бы ты ни орал, как бы ни блевал, как бы ни хотел прекратить это, сбежать от этого — никто не собирался тебя выпускать. Хотел я того или нет, жизнь изо дня в день катала меня по этим горкам, не давая продохнуть ни на секунду. Бывает, чувствуешь себя настолько хорошо, что готов хоть в позу лотоса садиться и медитировать, но только попробуй расслабиться хоть на минуту, сволочь — сразу же познаешь, что такое чистейшая ярость и отвращение ко всему, что тебя окружает; достигнешь температуры кипения быстрее, чем любой из самых сверхтехнологичных, новомодных чайников, когда-либо придуманных людьми.       И как вы думаете, могла бы в теории быть хоть малейшая вероятность, что я пропущу мимо ушей предложение, содержащее в себе такие слова, как «водитель»… «застреливший»… «пассажиров»… Мог бы я чисто физически, хоть в каком-то из параллельных миров, позволить себе проигнорировать это, позволить себе сделать вид, будто всё в порядке и я ничего не слышал?       — Судебный процесс над водителем, хладнокровно застрелившим своих пассажиров, завершён. Суд приговорил его к двум пожизненным срокам лишения свободы. Мужчина отправлен в тюрьму» — вот, что она тогда сказала.       Вот, что сказала женщина в подвешенном телевизоре. Звук на нём был негромкий, но я всё равно услышал. Я не мог не услышать. Поначалу я попросту не поверил своим ушам, подумал, что мне, может, просто послышалось. Но нет, она продолжила:       — Напомню, жертвами стали двое коллег-прокуроров — Коул Филлипс и Дональд Прайс. Их гибель стала тяжёлым ударом для семей и коллег, а также большой утратой для всего американского общества. Это были честные и принципиальные люди, сыгравшие ключевую роль в разоблачении коррупции в различных силовых структурах, в том числе в громком прошлогоднем деле против заместителя директора ФБР Сэма Уолтера.       Я пялился на этот сраный телевизор и всё не мог взять в толк: что здесь вообще, блядь, происходит?! Это был не сон, и даже не какая-то идиотская шутка; жуткая, пульсирующая мигрень и усиливающееся с каждой секундой чувство тошноты были вполне реальными. Вскочив с места как ужаленный, я рухнул на пол вместе с кофейным стулом. Разрывать меня изнутри начало уже вполне буквально. Будь моя воля, я тогда к хренам раздавил бы себе голову, пробив большими пальцами черепную коробку. Я попытался поползти в сторону уборной, но очень быстро осознал, что не в силах выдержать вес собственной головы, и столкнулся лбом об керамическую плитку, запачкав её кровью.       Грейс, обслуживающий персонал, и прочие люди вокруг довольно оперативно кинулись мне на помощь и кое-как сумели привести в чувство. Поднялся большой шум, кто-то даже в скорую помощь звонить собирался. Кажется, промедли они хоть на секунду, я бы уже рухнул в обморок.       — Эй, ты как? — побеспокоилась Грейс, осторожно посадив меня на стул. — Ты ведь меня слышишь? Тебе что-нибудь нужно, может воды?       — Я… Меня с-сейчас… М-меня сейчас выр… вет… — еле выдавил из себя я.       Благо, я парень некрупный, дотащить меня до толчка особого труда не составило. Упав на колени и облокотившись об унитазную чашу, я вывалил из себя всё, что так отчаянно просилось наружу. Зрелище было крайне жалкое. На тот момент я уже сравнительно успел прийти в себя и начал понимать что происходит на самом деле, поэтому к блевотине прибавились ещё и текущие рекой слёзы. Хорошенько смешавшись, это превратилось в настоящую ядерную кашу, похлеще любого дерьма когда-либо повидавшего этот туалет.       Я измученно смотрел на всю эту мешанину из слёз и желудочного сока, с каждой секундой всё чётче осознавая, насколько преступной была ложь, которой я ссал себе в уши все эти восемнадцать лет. «Он был убийцей», «Справедливость восторжествовала», «Подонок получил то, что заслужил» — вот, чем я кормился всё это время. Наивно глотал всё, что мне суют в рот, и не допускал даже малейшей мысли о том, что человек вполне мог оказаться невиновным. Все ведь доказательства на лицо, не так ли? Отпечатки пальцев на лежащем в правой руке пистолете с глушителем, конверт с письмом о заказе убийства в бардачке, мёртвые пассажиры, валяющиеся на заднем сиденье: что ещё нужно, чтобы доказать, что человек совершил преднамеренное двойное убийство? Совершенно верно — ни хрена. О таких волшебных условиях можно было только мечтать.       Вот только кто объяснит, откуда у «убийцы» следы от удушения на шее, и почему он загадочным образом «отрубился» после того, как устранил свои цели? Подобные детали были уже совершенно безразличны людям. Говоря по-простому: на это все срать хотели, и я явно не был исключением.       Вся моя злость, весь мой гнев был направлен в сторону одного человека — простого, обыкновенного водителя, якобы убившего моих родителей. А ведь человеком он действительно был простым: обычный, доброжелательный мужчина средних лет, которого наняли мои родители, для их поездок. Он был для нас практически членом семьи. Когда забирал меня со школы, всегда заботливо спрашивал, мол, как день прошёл, что нового приключилось (а со мной в школе чуть ли не каждый день что-то «весёлое» происходило). Чаще всего это, конечно, сводилось к обсуждению комиксов, которыми я зачитывался днями и ночами, но я, как ребёнок, искренне доверял этому позитивному дядьке в фуражке. Что-что, а с детьми он ладил великолепно; казалось, в душе он сам ещё оставался ребёнком, да и у него, вообще-то был сын, на пару лет младше меня. Оглядываясь назад, ни за что бы не поверил, что этот человек был способен хотя бы даже комара прихлопнуть.       Но ребёнком я был отнюдь не таким обходительным и понимающим. Моё отношение к любому человеку скатывалось в обесценивание, заметь я в нём хоть малейшую погрешность. Помню, отец особенно много натерпелся этого от меня. А в случае с нашим шофёром речь и вовсе шла об убийстве самых близких мне людей. Я искренне желал ему самой мучительной, жестокой и жалкой смерти, которая только могла ему грозить. И несмотря на то, что вину свою он не признавал, всё твердил, что его подставили — даже собственный адвокат отказывался ему верить.       И вот, мы снова здесь. Ситуация повторилась почти с невозможной точностью. Опять водитель, опять пистолет с глушителем, опять двое мёртвых пассажиров — борцов с коррупцией. Услышав эту новость, я мгновенно откинулся на восемнадцать лет назад, когда произошла вся эта ситуация, и я ещё был тринадцатилетним пацаном. В миг сбилось всё моё восприятие времени; я запутался в том, где и когда нахожусь. Вся объективная реальность поплыла на глазах, и я в принципе перестал понимать что реально, а что нет. Но в одном мне повезло — рядом оказались люди, которым было не плевать.       Грейс стояла позади меня, смотрела, чтобы со мной всё было в порядке. Оперевшись спиной о стену, она нервно массировала виски, пытаясь успокоиться. Я же, лишь презрительно глядел на всю эту мерзость, по всей ротовой полости ощущая отвратительный, до ужаса острый и кислый привкус рвоты.       Спустя несколько минут, я наконец решил встать с места. Увидев это, Грейс решительно пришла мне на помощь, но я упрямо оттолкнул её, не позволив ко мне прикасаться. Я самостоятельно встал на ноги и кое-как доковылял до раковины. Хорошенько промыв рот (что, как обычно, ни хрена не помогло убрать этот омерзительный привкус дерьма после рвоты), я наконец посмотрел на себя в зеркало. Возможно, то, что я тогда увидел, должно было заставить меня испугаться и задуматься, остановиться и смутиться… Но я просто смотрел в эти омрачённые, суровые глаза с убийственным, хищным блеском, смотрел на этот разъярённый, подёргивающийся уголок верхней губы, смотрел на этот нос, тяжело вдыхающий и выдыхающий воздух, напряжённо расширяясь и сжимаясь, и понимал — механизм уже запущен, его не остановить. Я смотрел не на человека, а на мощнейшую бомбу замедленного действия, с тикающим таймером на лбу. На озлобленного, дикого зверя, готового разорвать на куски любого, кто посмеет встать между ним и его добычей. Это меня не пугало — только больше возбуждало, стимулировало, поддерживало это состояние.       — Норман, — побеспокоилась Грейс, осторожно положив руку мне на спину, — как ты?..       — Я… Бывало и лучше. — ответил я, не отводя взгляда со своего отражения.       — Что вообще случилось? От чего это тебя так?       — А ты разве не слышала?       — Не слышала что?       Я не ответил.       — Мы ведь просто разговаривали, — вспоминала она. — А потом затихли на минутку и тебя внезапно охватила какая-то жуткая, нечеловеческая паника…       — Новости.       — Что ещё за новости?       — На подвешенном телевизоре. Ты не слышала?..       — Нет. А должна была? Там звук такой тихий, еле разберёшь, что они там пытаются говорить.       — А я вот слышал всё очень отчётливо, — нахмурился я.       — И что там было? — напряжённо спросила она.       — Судебный процесс над водителем… хладнокровно застрелившим своих пассажиров… завершён.       — О Господи… Ты…       — Да. Я вспомнил моих... и то, что с ними тогда случилось. Знаешь, я… я всё не могу выкинуть из головы тот факт, что кто-то… кто-то, практически двадцать, ёбанных, лет, подставляет и покушается на хороших, честных людей, борющихся за справедливость… использует одни те же грязные методы… И как?.. Как так получается, что эту скотину… что это убогое ничтожество… до сих пор не гниёт заживо в самой мерзкой и вонючей тюрьме страны?..       — Я не знаю, парень. Не знаю… — устало произнесла Грейс, легонько приобняв меня за плечо. — знаю лишь то, что тебе нужно время, чтобы отойти от этого дерьма, нужно отдохн…       — Нет, блядь, мне сполна хватило последних недель! Я этим ебучим отдыхом уже сыт по горло! — не выдержал я, выпустив наружу накопившееся.       — Но теперь-то тебе совсем необязательно отдыхать в одиночестве, разве нет? У нас ведь всё равно сегодня график относительно свободный, делать особенно нечего. Пойдём, сходим куда-нибудь ещё, — предложила она, — отвлечёмся от тяжёлых тем, от болезненных воспоминаний, от работы и от всего прочего. Я понимаю каково это, когда разом накатывают все эти хреновые детские воспоминания, снова и снова погружая тебя в эту пучину мрака и безысходности… Тебе сейчас просто нужно забыться.       — Единственное, что мне сейчас нужно — это ответы.       Вновь оттолкнув её, я стремительно вышел из уборной, а потом и вовсе выбежал из помещения, выйдя на улицу. Она не пошла за мной, не стала останавливать — лишь тоскливо посмотрела вслед тому, кто не был готов слушать никого, кроме своих неконтролируемых импульсов и обманчивого внутреннего голоса. Наверное, за ним и не стоило идти, его не стоило останавливать… Но вот, что тогда действительно следовало с ним сделать — так это скрутить на месте, надёжно привязав всё, чем человек только способен двигать. Пожалуй, только так можно было предотвратить то, что случилось впоследствии.