Синтетическая грусть

Память о тебе, как жвачка в волосах, И видимо, слишком глубоко в башке застряли корни. Холодно в аду, нечем дышать на небесах, Вселенной больше нет, но я о ней зачем-то помню.

Дождь стекал по крышам этого проклятого города, словно пытался смыть с него грязь, но знал, что это бесполезно. Неоновые вывески назойливо мигали — яркие, ядовитые, обещающие то, чего никто никогда не получит. Эндрю сидел на краю крыши, затягиваясь сигаретой. Дым смешивался с влажным воздухом, растворяясь в нем так же быстро, как и его мысли. Сегодня он взял выходной. Первый за месяц. Но дом был не лучше улицы — те же стены, тот же запах пыли и одиночества. Поэтому он остался здесь, наблюдая, как внизу люди копошились, как муравьи в стеклянной колонии. Такие маленькие. Такие беспомощные. Можно было ткнуть в них — и они исчезли бы. Он поднял глаза. Небо было серым — не цветом облаков, а цветом смога, вечного, как сам город. Люди дышали этой гадостью, кашляли, но не уезжали. "Большой город — большие возможности", — твердили они себе по утрам, зашнуровывая ботинки и застегивая галстуки. У Эндрю не было выбора. Работа была ему нужна, как доза адреналина наркоману. Должность детектива в главном участке города открывала двери, которые для других наглухо заколочены. Любой бы гордился. Но только не он. Он ненавидел этот город. Ненавидел его улицы, его законы, его людей — и тех, кто ходил рядом с ним в участке, и тех, кто плелся мимо по тротуарам. Завибрировал телефон. Эндрю лениво поднес его к уху. — Да, — бросил он в пустоту. — Эндрю, я жду тебя в клубе уже два часа. — голос Рене звенел, как разбитое стекло. — Мы собрались коллективом, черт возьми. Ты обещал придти. — Не хочу, — проворчал он, затягиваясь так, что тлеющий кончик осветил его лицо на секунду. — Миньярд, если ты не приедешь, я вырежу твою лень вместе с кишками. Щелчок. Она бросила трубку. Эндрю усмехнулся. Он представил, как она сейчас злится — сжимает кулаки, топает каблуком. Рене умела злиться красиво. Обещание есть обещание. Да и если не явиться — она и правда прирежет его где-нибудь в переулке. Она была лучшим криминалистом участка. Хрупкая, как фарфор, и опасная, как бритва. Эндрю потушил сигарету о край крыши и встал. Ветер ударил в лицо, резкий, ледяной, будто пытаясь столкнуть его вниз. Нога сама собой шагнула вперед — всего полшага, и больше не будет ни боли, ни этого ада. — Хера с два, — хрипло рассмеялся он, отступая. — Я еще не закончил с этим миром. Он схватил бутылку виски — почти пустую. Сделав последний глоток, Эндрю швырнул бутылку в угол, где она разбилась о груду таких же пустых свидетельств его вечеров. Винтовая лестница у стены скрипела под его шагами, словно протестуя против каждого движения. Квартира встретила его холодным полумраком и запахом вчерашнего кофе. Зеркало в прихожей отразило лицо, которое он уже не узнавал. Молодые черты, резкие скулы, губы, сведенные в вечную полуусмешку — маска, под которой скрывалось нечто изношенное. Но глаза... Глаза были как у старика, прожившего три жизни и потерявшего все в каждой. Он провел пальцами по векам, пытаясь стереть эту усталость, но тени под ними лишь глубже впитались в кожу. "Если я явлюсь в клуб в таком виде, Рене прибьет меня к стене своими же наручниками", — мелькнула мысль. Скинув пропитанную дымом кожаную куртку, Эндрю шагнул в узкую душевую кабину, чьё матовое стекло было всё в известковых разводах. Вода хлынула из старого хромированного смесителя, окрашенного в жёлтый налётом времени, сначала вода пошла ржаво-бурая, затем прозрачная, но всегда слишком горячая - автоматика термостата давно сломалась. Он потянулся рукой к углу, где ржавела жестяная полка с полупустыми флаконами: антисептическое мыло с маркировкой полицейского участка, шампунь с истёкшим сроком годности, бутыль технического спирта "для наружного применения". Раскаленные капли, смывали с него налет ночного города - въевшийся запах дешевого виски, пороховую гарь последней перестрелки в криминальном квартале, приторные духи омег проходящих рядом. Под всеми этими слоями постепенно проступало что-то глубинное, животное - истинный запах Альфы, чистый и резкий, как удар кинжала по голой коже. Омеги всегда тянулись к нему первыми, как мотыльки к огню костра. Пока не слышали его хриплый голос, не ловили взгляд, в котором читалась готовность разорвать горло. "Ваш аромат не соответствует характеру", — говорила ему когда-то психолог из департамента, морща изящный нос. Сладкий дурман альфа-феромонов против лезвия натуры Эндрю. И только один человек смог разгадать Эндрю. Даниэль. Воспоминания о нем ударили, как разряд тока в оголенный провод, — яркие, болезненные, неконтролируемые. Эндрю потерял опору, его плечи с глухим стуком ударились о кафель, а горячая вода продолжала жечь кожу, оставляя красные пятна. Но он уже ничего не чувствовал, кроме той старой боли, которая, казалось, пропитала даже костный мозг. Очнулся Эндрю от ледяного потока, хлынувшего из душа. Тело била мелкая, предательская дрожь, пальцы одеревенели от холода. Голова раскалывалась, и каждый удар сердца отдавался в висках глухой, больной пульсацией. Он выполз из кабины, шатаясь, едва удерживаясь на ногах. Даже не вытеревшись полотенцем. Капли ледяной воды стекали с него на кафель, образуя лужицы. Он стоял, опираясь о раковину, и тупо смотрел на свое отражение в запотевшем зеркале — бледное, изможденное лицо, запавшие глаза, в которых застыл ужас от только что пережитых воспоминаний. На экране забрызганного водой телефона, валявшегося на полу, тускло светились три пропущенных вызова от Рене. Последний — пять минут назад. Эндрю с силой провел мокрой ладонью по лицу, пытаясь стряхнуть и воду, и навязчивые образы прошлого. Пальцы плохо слушались, но он все же сумел поднять телефон и набрать сообщение одним большим пальцем, с трудом попадая по клавишам. "Я еду", — отправил он лаконичное сообщение, даже не пытаясь придумать оправдание. Чёрная Мазерати ждала его у подъезда — не машина, а уродливый гибрид, словно собранный в подпольном гараже безумным инженером. Двигатель — списанный полицейский крейсер, рёв которого напоминал рычание загнанного зверя. Кузов, слепленный из обломков пяти разных машин, нёс на себе шрамы сварки и грубой рихтовки. А ещё левитация — та самая, за которую консерваторы из городского совета готовы были посадить на кол любого, кто осмелится её использовать. Эндрю брызнул на шею подавители — дешёвый синтетический аромат, забивающий естественный запах тела. Без этого Омеги в клубе не дали бы прохода. Двигатель взревел, и машина оторвалась от земли, оставляя под собой размазанные отражения неоновых вывесок в лужах. Город проносился под ним — гнилой, перегруженный, ненавистный. Сверху он казался гигантской печатной платой, утыканной мерцающими огнями рекламы и тусклыми окнами трущоб. Неоновые драконы из старых японских анимаций извивались над крышами, проецируемые голографическими баннерами. Дымовые трубы фабрик клубились ядовитым дымом, смешиваясь с искусственным туманом, который городские власти распыляли, чтобы скрыть смог. Где-то внизу, в переулках, мелькали тени контрабандистов и проституток с кибернетическими конечностями. "Райские сумерки" сияли, как инфицированная рана на теле города. У входа толкались ночные бабочки в голографических платьях, их силуэты мерцали, подстраиваясь под вкусы клиентов. Подвыпившие чиновники с пустыми, затянутыми дымкой глазами обсуждали что-то на языке, больше похожем на набор корпоративного жаргона. Эндрю закурил, наблюдая, как один из копов первого участка засовывает пачку кредитов в лифчик девушки, которая выглядела моложе его дочери. — Ну и дерьмо, — пробормотал Эндрю, выпуская дым. Выкинув под ноги сигарету, он зашёл в клуб. Внутри музыка билась в висках — тяжёлый техно-ритм, смешанный с искусственными криками сэмплированных голосов. Свет резал глаза: стробоскопы, лазеры, мерцающие голограммы танцоров, чьи тела то растворялись, то собирались заново. И тут — она. Рене заметила его первой. Её белая прядь мелькнула среди толпы, как сигнальный флажок в тумане. Эндрю подошёл к их столу. — Ого, сам Миньярд снизошел до нас, простых смертных! — Кевин Дэй растянул губы в ухмылке, развалившись в кресле. Сын начальника, пустое место в дорогом костюме. Эндрю игнорировал его, сосредоточившись на Рене. — Я так рада, что ты пришел, — она впилась в него взглядом, сканируя его. — Где ты был? — На крыше, — ответил он честно. Врать ей не умел — она всегда чувствовала ложь, как гончая чует кровь. Рене вздохнула, толкнула к нему стакан с темной жидкостью: — Пей. Сегодня ты будешь веселиться, даже если мне придется пристрелить тебя для этого. Эндрю усмехнулся, поднял стакан. Может, сегодня и правда стоит забыться... — Спасибо, что приехал, — бросила Рене, отодвигая стул ногой. Эндрю опустился на сиденье, ощущая, как холодное кожаное покрытие прилипает к мокрой от дождя куртке. Остальные копы за столом, уже перешли ту грань, где алкоголь превращает людей в шумные, бесполезные грузы — кто-то орал похабные тосты, кто-то сползал под стол. Рене придвинула к нему тарелку, навалив еды так, будто кормила не детектива, а голодающего волка. — Давай, ешь. Ты же сегодня вообще ничего не закинул в топку, да? Она была права. Если бы не Рене, он бы давно превратился в высохший труп за своим рабочим столом, забывший даже базовые инстинкты в погоне за очередным делом. — Спасибо, — пробормотал Эндрю и впился в еду, будто только сейчас осознал, что его желудок скручен в тугой узел голода. Он опустошил тарелку за минуты, даже не разбирая вкуса. Пока он ел, Рене исчезла в танцующей толпе, схватив по дороге свою девушку. Элисон была той еще альфой — богатая, уверенная, с холодной красотой дорогого лезвия. Кто-то мог подумать, что Рене с ней из-за денег или связей, но Эндрю видел искру между ними — ту самую, которую не купишь ни за какие кредиты. Девушки потанцевав, вернулись к столу. — Миньярд, привет. Долго же ты выбирался, — голос Элисон прозвучал прямо у его уха. Она обняла Рене за талию, пальцы впились в кожу, словно метя территорию. — Магнитные бури, пробки. В общем, ад на улицах, как обычно, — ответил Эндрю, намеренно медленно поднимая глаза. Их взгляды столкнулись — два альфы, два хищника, между которыми вечное противостояние. — Элисон, принеси мне выпить. — Рене прижалась к ней, и в ее голосе внезапно появились нотки капризности, которые она использовала только с ней. — Конечно малышка. — Элисон провела пальцем по щеке Рене, оставив невидимый след обладания. Она исчезла в толпе, двигаясь с грацией пантеры. — Кстати, сегодня новенький спрашивал о тебе, — Рене прищурилась, изучая его реакцию. — И что ему от меня нужно? — Эндрю отхлебнул бренди, даже не меняя выражения лица. — Спрашивал, что ты любишь. Готовится пригласить тебя на свидание. — Ему что, никто не рассказал, что я психопат? — хмыкнул он, вращая бокал в пальцах. — Весь отдел криминалистики только этим и занимается. Но он говорит, что ты "в его вкусе". — Значит, он еще больший урод, чем я. — Пожалуйста, просто не разорви его на куски. Если не захочешь — откажи по-человечески. — Нет, Рене. Я раздеру его, как бумажку, и выброшу в мусорку. — Он оскалился, демонстрируя клыки. Рене замерла на секунду, а потом разразилась хохотом, запрокинув голову. — Он бы еще обрадовался, если бы ты его покусал! — сквозь смех выдавила она. В этот момент вернулась Элисон, неся три бокала с чем-то синим и шипящим. — Чего так весело? — спросила она, расставляя напитки. — Эндрю меня убивает. — Чем? — Тем, что мы с Рене сбежим в другой город, а тебя оставим тут с носом, — вставил Эндрю, забирая свой бокал. — О да, конечно. Моя принцесса никогда не променяет меня на такого вонючего пса, как ты, — парировала Элисон, прижимая Рене к себе. Эндрю хмыкнул. Он терпел Элисон по двум причинам. Первая — она не притворялась. Ни перед ним, ни перед другими. Вторая — она любила Рене по-настоящему. А это значило, что если кто-то посмеет ей навредить — он разберется с ними, даже если Элисон в этом не нуждается. Через час алкоголь уже размыл границы реальности, превратив мир в грязноватое месево. Эндрю сидел за полицейским столом — этим гнилым островком власти среди океана порока. Вокруг копы упивались вседозволенностью: кто-то закидывал в нос кокаин с декольте официантки, кто-то совал кредиты под юбки танцовщиц. "Насколько же они все оскотинились", — промелькнуло в голове. Эти жирные мрази в погонах давно забыли, что должны служить закону. Теперь они сами были чумой, разъедающей город. Люди больше не шли в участки — нанимали киллеров, решали вопросы огнем и сталью. А полиция? Просто еще одна банда, только с жетонами. И тут Эндрю почувствовал запах. Он ворвался внезапно, как нож в рёбра — резкий, сладковато-горький, с оттенком дорогого виски и чего-то неуловимого, того самого, что годами снился ему по ночам. Знакомый. Невозможный. Эндрю вцепился в него, как пёс в след, зубы сжались до хруста, а пальцы впились в барную стойку. Нет. Не может быть. Но тело уже реагировало — сердце колотилось как пулемёт на последних патронах, а в животе скрутило горячей спиралью. Он вскочил, сбивая стул. Клуб закружился — неоновые спирали, кривые зеркала, лица, сливающиеся в одно пятно. Но он шёл, пробивался сквозь толпу, втягивая воздух, как утопающий, выбравшийся на поверхность. Тревога и алкоголь бились в висках — тяжёлым молотом, ритмично, в такт музыке, которая вдруг стала слишком громкой, слишком резкой. И тогда он увидел. На втором этаже, за дымчатым стеклом VIP-зоны, стоял он. Рыжий. Невероятно красивый. Костюм, который стоил больше, чем годовая зарплата детектива. Часы — швейцарские, с гравировкой, блестящие, как его холодные глаза. Сигарета между пальцев — тонкая, элегантная, как сам он. И запах... Даниэль. Его Даниэль. Так пах только он. Каждый омега уникален — это как ДНК в аромате, не повторить, не подделать. Этот закон вдалбливали в голову каждому курсанту полицейской академии. Отпечатки пальцев можно стереть, ДНК можно загрязнить, но ароматическая сигнатура омеги... Она была уникальным кодом, вшитым в саму суть, в феромоны. Ее можно было попытаться заглушить, но нельзя изменить. И уж тем более — скопировать. Именно поэтому система распознавания, основанная на этом принципе, была самой надежной в городе. Именно поэтому Эндрю доверял своему нюху больше, чем глазам. Глаза могли лгать. Обоняние — никогда. И сейчас оно кричало ему о невозможном. Оно кричало, что в этом проклятом клубе, в нескольких метрах от него, находился омега , с точно таким же запахом как у его Даниэля. Мёртвого Даниэля. Эндрю рванул к лестнице. Должен проверить. Должен убедиться. Рыжий наблюдал за ним с холодным любопытством, как учёный за подопытной крысой в лабиринте. — Тебе нельзя сюда, — один из охранников перегородил путь, громадный, как бетонная стена. — Вали, пока цел. Эндрю не ответил. Шаг вперёд. Удар в переносицу. Боль вспыхнула белым светом, но адреналин заглушил её — он поднялся, снова шагнул. В ушах стоял оглушительный гул, заглушавший музыку и крики. Он видел, как с другой стороны к нему движется вторая тень, но было уже поздно. Последнее, что он запомнил — глухой, тошнотворный удар чем-то тяжелым в затылок. Мир на мгновение погас, распавшись на миллионы искр, и перед тем, как сознание окончательно отключилось, он успел поймать взгляд. Те самые голубые глаза, холодные, как лед на перилах его старого балкона. Они смотрели на него сверху, из-за дымчатого стекла. Без страха. Без гнева. С интересом. Холодным, отстраненным, почти научным интересом, с каким рассматривают внезапно появившееся насекомое. Эндрю погрузился в тьму. Сознание вернулось к Эндрю волной тошнотворной, пульсирующей боли. Он очнулся на липком, ледяном кафеле пола в туалете. Резкий запах дезинфектора и дешевого парфюма бил в нос, смешиваясь с медным привкусом собственной крови и рвотными позывами от сотрясения. Перед ним, на корточках, сидела Рене. В ее руке был пластиковый стаканчик, из которого она с ледяным невозмутимым видом выливала ему на лицо остатки прохладной воды. Капли скатывались по его вискам, смешиваясь с потом и запекшейся кровью из носа. — Ну вот, живой, — констатировала Рене, швыряя стаканчик в урну с противным пластиковым хлопком. Голос Рене был ровным, без тени паники, лишь с легкой усталой насмешкой, которую Эндрю знал лучше собственного отражения. — Привет, спящая красавица. Устроил неплохое шоу, — парировала Элисон, стоя над ними и облокачиваясь на раковину. Ее поза была расслабленной, но взгляд, острый и аналитический, сканировал Эндрю с ног до головы. — Оценка два за технику, но десять за драматизм. Взгляд Эндрю, мутный и несфокусированный, медленно прошелся по лицу Рене. Зацепился за острые, каблуки ее ботинок, скользнул по узким, идеально сидящим джинсам, и наконец утонул в ее волосах. Под мерцающими ультрафиолетовыми лампами уборной радужные кончики ее стрижки горели ядовитым неоном: кислотно-розовый, электрический синий, лимонный. Он попытался приподняться на локтях, но мир закачался, и волна боли накатила с новой силой. Он сглотнул — горло саднило, а во рту был тот самый знакомый, металлический вкус — вкус собственной неудачи и чужого кулака. Запах его собственной крови, горький и дикий, перебивал даже химическую вонь уборной. — Он… — хрипло выдавил Эндрю, пытаясь заставить работать онемевший, ватный язык. — Где он? Рене приподняла одну идеальную бровь. Ее тонкие ноздри чуть вздрогнули, улавливая всплеск феромонов Эндрю — диких, неконтролируемых. — Кто? Тот рыжий аристократик из VIP-ложи? Уехал. На своем личном летающем лимузине, должно быть. После того как ты так красочно попытался к нему прорваться, его охрана сочла за благо ретироваться. А тебя — вынести в более… камерную обстановку. Она наклонилась ближе, ее глаза, острые и проницательные, сканировали его лицо, будто ища микротрещины на маске. — Так что там было, Миньярд? Он должен тебе денег? Обманул с криптой? Или… — ее взгляд стал пристальным, почти медицинским, — Это что-то личное? От тебя пахнет на всю округу перегаром, кровью и дикой яростью. Альфа-шизофрения опять накрыла? Эндрю отшатнулся от ее пронзительного взгляда, снова пытаясь подняться. На этот раз ему это удалось. Он оперся спиной о холодную, покрытую граффити стену, провел окровавленной рукой по лицу, смазывая кровь и воду. Его собственный феромонный фон, обычно зажатый в тиски химическими подавителями, сейчас бушевал, крича о ярости, боли и животном потрясении. — Он… это был он, — пробормотал Эндрю, больше для себя, глядя в грязный кафель под ногами. — Я не мог ошибиться. Запах… Его запах. Рене и Элисон переглянулись. Молчаливый диалог между ними длился всего секунду, но Эндрю уловил его. — Чей запах, Эндрю? — спросила Рене, ее голос потерял насмешливый оттенок, став жестким и рабочим. — Ты кого-то узнал? Но он лишь мотал головой, зажимая переносицу. Объяснить это им? Объяснить, что призрак из его прошлого, омега, которого он похоронил в земле и в самой глубине своей памяти, запах, который был уникален, как ДНК, и принадлежал только Даниэлю, теперь исходил от какого-то рыжевого мажора? Они подумают, что он окончательно спятил. И, возможно, будут правы. — Забей, — сипло выдохнул он, отводя взгляд. — Показалось. Просто... показалось. Рене изучающе смотрела на него еще несколько секунд, а затем резко встала, отряхивая ладони о бедра с таким видом, будто стирала с них его проблему. — Ладно. Тогда приведи себя в порядок. Ты выглядишь и пахнешь так, будто проиграл драку бетономешалке. А мне еще приходится с тобой в одном участке работать. Позор на мою седую голову. Рене бросила ему в лицо маленькую упаковку влажных салфеток с агрессивным логотипом какого-то бренда. — Умойся. И выходи. Я вызову авто-водителя, он тебя до дома подбросит, — сказала Рене, хватая Элисон за руку и выводя ее из туалета. Дверь захлопнулась за ними, оставив его в гробовой тишине, нарушаемой лишь гудящей вентиляцией и прерывистым дыханием. Эндрю медленно поднял взгляд на свое отражение в потрескавшемся зеркале над раковиной. Кровавое месиво на его лице выглядело сюрреалистично ужасно. Левая скула распухала на глазах, приобретая знакомый фиолетовый оттенок. Дотрагиваться до лица было больно. Словно на автопилоте, он запустил дрожащие пальцы в карман куртки и вытащил небольшой пластиковый органайзер с таблетками. Фармацевтический коктейль от повседневности этого города. Таблетки и алкоголь были его верными спутниками уже долгое время. Единственные, кто никогда не предавал, единственные, кто помогал забыться в этом городе. Дрожащей рукой он вскрыл упаковку, закинул на язык две капсулы сильного обезболивающего и наклонился, чтобы сделать жадный глоток воды прямо из крана. Вода была теплой, с привкусом ржавчины и хлора. Он снова посмотрел в зеркало. В глазах, помутненных от боли и таблеток, плескалось нечто большее, чем просто физическое страдание. Это было щемящее чувство потери, острое и свежее, будто рана, нанесенная только что. И над всем этим витал призрачный, неуловимый шлейф дорогого виски и миндаля. Запах, которого не должно было быть. Запах Даниэля. Он всё ещё стоял у него в ноздрях. Выйдя обратно в оглушительный хаос клуба, Эндрю на мгновение ослеп от мельтешения голограмм. Воздух гудел от басов и пьяных криков. "Райские сумерки" жили своей привычной жизнью, совершенно не заметив его маленькой личной драмы. Он стоял, прислонившись к косяку, давая миру перестать плыть перед глазами. Его взгляд, затуманенный болью и алкоголем, скользил по толпе, выискивая знакомую стрижку с кислотными прядями. Бесполезно. Шумные, потные тела сливались в одно непрерывное, пьяное месиво. Он пробрался к своему столу, вернее, к тому, что от него осталось — заставленному пустыми стаканами. Не глядя, он нашел наполовину полную бутылку виски, налил в первый попавшийся грязный бокал и опрокинул его одним движением. Жидкость жгла горло, притупляя остроту боли в лице и добавляя тумана в сознание. С противоположной стороны стола на него смотрел Кевин Дэй. В его руке бокал мерцал жидкостью цвета янтаря, дорогой, выдержанный алкоголь, за который он, конечно, не платил сам. Его взгляд — смесь брезгливого любопытства и непроницаемого презрения — скользнул по разбитому лицу Эндрю. — Пиздец тебя отмудохали, Миньярд, — Кевин произнес это ровным, насмешливым тоном, слегка растягивая слова, будто пробуя их на вкус. Он сделал небольшой глоток своего напитка, демонстративно смакуя. — И ты еще называешь себя работником полицейского участка? На нас, знаешь ли, форма должна хоть как-то намекать на респектабельность. Глаза Эндрю, мгновенно ставшие холодными и острыми, как осколок стекла, впились в Кевина. Он с грохотом поставил свой пустой бокал на стол, заставив звякнуть посуду. — Дэй, — его голос был низким, хриплым и абсолютно бесстрастным, но в нем слышалось обещание нехороших вещей. — Давай-ка ты на хуй пойдешь. Прямо сейчас. Пока я вежливо прошу. Он не стал ждать ответа, не стал смотреть, как с лица сына начальника сходит самодовольная ухмылка. Рене здесь не было. Ее ядовитые пряди не мелькали в толпе. Эндрю развернулся и, расталкивая плечом пьяную танцующую толпу, направился к выходу. Массивная дверь закрылась за ним, и наконец-то оглушительный грохот музыки сменился оглушительной тишиной ночного города, нарушаемой лишь воем сирен где-то вдалеке и шипением левитационных двигателей. Он сделал глубокий вдох, втягивая в себя смог, дождь и свободу. — Эндрю! Голос Рене прозвучал резко, разрезая влажную ночную воздушную завесу. Она стояла на тротуаре, подсвеченная неоном, ее лицо было напряжено. — Я уже вызвала водителя. Он будет через минут десять, судя по навигации. Эндрю, не глядя на нее, молча подошел и тяжело опустился на холодный бордюр у ног девушек, словно марионетка с обрезанными нитями. — Какой же ты убогий, — холодно констатировала Элисон, смотря на него сверху вниз. Ее взгляд был безжалостным, как скальпель. — Возьми себя в руки. Только и делаешь, что бухаешь и глотаешь свои таблетки. На что ты вообще годишься? — Ага, — хрипло хмыкнул Эндрю, не утруждая себя возражениями. Слова были пустыми. Вместо ответа он просто откинулся назад и улегся на спину на грязный асфальт, не обращая внимания на воду и окурки. Он устремил взгляд в небо. Но кроме вечного смога и размытых пятен неонового света, отраженного в низких облаках, не видел ничего. Ни одной звезды. Ни клочка настоящей темноты. Когда-то, кажется, в другой жизни, они с Даниэлем лежали так же на крыше своей старой квартиры и строили планы. Мечтали сбежать из этого города, переехать за город, туда, где воздух не прожжен химией, а пахнет хвоей и землей. Построить дом. Жить на природе и каждую ночь смотреть на настоящее, бесконечное звездное небо, навсегда забыв о ядовитом свете Нью-Сити. Эта мечта была их общим кислородом, тем, что позволяло дышать в этом аду. Но Даниэль умер. И Эндрю похоронил его вместе с их будущим. Воплощать мечту о доме в одиночку было невозможно. Это было бы не спасением, а осквернением их памяти. Теперь его жизнь свелась к одной-единственной цели: найти того, кто убил его омегу. Раскрыть эту рану, докопаться до сути, какой бы кровавой и уродливой она ни оказалась. И кажется, после сегодняшней ночи развязка была близка как никогда. Призрак явился ему в облике рыжего засранца из VIP-ложи. Нужно было найти его. Допить до конца эту чашу с ядом. Или умереть, пытаясь. Он закрыл глаза, пытаясь сквозь запах бензина и гари уловить призрачный шлейф миндаля и виски, но он уже испарился. Эндрю очнулся от того, что чьи-то сильные руки грубо запихивали его бесчувственное тело на заднее сиденье его же машины. Сознание возвращалось к нему обрывочно, сквозь пелену тошноты и головной боли. Пальцы Рене ловко обыскали карманы его куртки, нашли ключи и протянули их водителю — молчаливому и невозмутимому, будто для него это была обычная рутина. Элисон устроилась на переднем пассажирском сиденье, бросив на Эндрю короткий, безразличный взгляд. Рене села сзади, пристроив его так, чтобы его голова лежала у неё на плече. Она время от времени поглядывала на него, с лёгким раздражением, проверяя, не стошнит ли он случайно. Водитель довёз их быстро и молча, аккуратно припарковавшись у нужного подъезда. Он вернул ключи Элисон и вышел из машины, исчезнув в ночи так же незаметно, как и появился. — И что мы будем делать с этим мешком дерьма? — Элисон нетерпеливо поправила длинные волосы, её голос звучал холодно и устало. Рене вздохнула, растерянно глядя на бесчувственное тело Эндрю. — Придётся дотащить его до квартиры. Фыркнув, Элисон вышла из машины и, открыв пассажирскую дверцу, взгромоздила обмякшее тело Эндрю себе на плечо, предварительно сбросив туфли на асфальт. Рене смотрела на неё с обожанием, словно наблюдала за чем-то божественным. — Ты самая сильная и красивая альфа из всех, кого я видела, — прошептала Рене, следуя за Элисон по лестнице. И Элисон поплыла. Она так сильно любила Рене, что готова была таскать на себе этот никчёмный мешок с костями, которого та почему-то называла другом. Рене быстро открыла ключами дверь квартиры, и их тут же ударил в нос тяжёлый запах затхлости, грязи и плесени. Элисон поморщилась, но шагнула внутрь, переступив через разбросанные по полу вещи. Бросив Эндрю на грязную, помятую кровать, она огляделась с откровенным отвращением. — Как он вообще может здесь существовать? Рене прижалась к ней, нежно целуя в шею, пытаясь смягчить ситуацию. — Он не всегда был таким… Ты просто не знала, каким он был раньше, — с грустью проговорила Рене, глядя на бесчувственное тело друга. Она подошла к кровати, стянула с Эндрю обувь и куртку, накрыла его одеялом, валявшимся на полу. Оставив ключи на видном месте, девушки ушли, растворившись в ночи, оставив его наедине с запустением и тишиной.