Сказка

Комната тонет в полумраке. Лампада у изголовья колышется, отбрасывая блик. За окнами — сад, пахнущий жасмином и влажной травой. Шах лежит на боку, прижимая ладонь к животу. Ткань сорочки натянута, живот высокий, круглый, как полная луна. Она устала — она вообще уставала очень быстро все эти восемь месяцев — ей нравилось думать, что она отдаёт все силы ребёнку, а, значит, тот будет здоровым и красивым. И, если это будет девочка, пускай её зовут Эсма… Эсмахан. Красавица. Паше придётся с этим смириться и назвать ребёнка так, как посчитает нужным она. Шах морщится, вспомнив о муже, который должен был вернуться только через несколько дней, и, не желая больше думать о нём, отвлекается на собственные волосы. Они рассыпались по подушке, спутанные, как нити шёлка, и она, играя, перебирала их пальцами. Мерджан сидит у её ног, осторожно разминает пальцы на ступне. Он не спешит. Он будто молится в этом движении — так бережно касается её кожи. — Ещё ноет? — Немного. И поясница. — Сейчас. Он забирается на постель полностью, становится на колени позади неё, и его ладони ложатся на спину — сначала осторожно, будто он касается не тела, а тонкой чаши. Массирует, растирает согретым в ладонях маслом, втирая запах розы в её кожу. Шах дышит ровно, глаза у неё прикрыты, но голос звучит ясно: — Ты никогда не говорил об этом… Будто тебя совсем не задевает, что он вырастет и не будет знать, кто его отец? Мерджан медлит. Затем опускается ближе, касается губами её плеча. — Он будет знать мою руку. Голос. Сказки. То, как я уношу его в постель, когда он уснёт после игр в саду. Он будет знать любовь. А это важнее статуса, иначе его и не было бы. Шах не отвечает, но пальцы её скользят вдоль его запястья. Она помнит всё: как решила не казнить его, когда узнала, чей он шпион и каким образом оказался на службе в Топкапы, а сделать своим псом, а затем ещё несколько лет жила в страхе, ожидая укуса, и в то же время упивалась властью над его жизнью и тем, как она умна. Смешная. Как и подумать не могла, во что это всё выльется. Как лгала сама себе — и как перестала. — Так странно. Если бы я велела тебя казнить тогда, некому было бы защитить меня во время того покушения. Не было бы никого из нас троих. — Не думай об этом. Ведь всё хорошо, — он гладит её живот. Через ткань ощущает лёгкий толчок. Его сердце замирает. Каждый раз — как впервые. — Я просто хочу сказать… Это была твоя жизнь, — тихо говорит Шах. — Я сохранила её, и она стала моей. А теперь она наша. Он касается лбом её шеи. Они молчат какое-то время. Только дыхание да шелест листвы за окном. А затем Шах мечтательно улыбается: — Когда родится — расскажешь ему сказку. — Какую? — Любую. Только пусть в ней будет тепло, запах цветов и двое людей, которые всех обманули.