Сказка

— Чего ты хотел, паша? — Всего лишь наконец-то увидеть свою дочь, госпожа. — Для чего это? Ты и её заразить вздумал? Забыл, как тяжело даже я перенесла недуг?! — Шах разворачивается, собираясь уйти и давая понять, что разговор окончен. Она не могла изменить всего и, на самом деле, не хотела. Лютфи был её глазами и руками в том мире, куда женщинам вход закрыт, и она его ценила, как ценят нож или перо. Но ни терпеть близости с ним, ни терпеть Эсмахан на его руках она не могла. Мысль об этом пробуждала в ней почти животную ярость. Может, оттого, что Мерджан не имел выбора, кроме как мириться с судьбой и полагаться на ее решения, она злилась за двоих и не испытывала мук совести по поводу того, что они делали? — Моя красавица, — покинув покои мужа, она с нежностью забирает дочь из рук служанки и, прижавшись поцелуем к её лбу, передаёт её в руки Мерджана. — Мерджан-ага отведёт тебя поиграть в саду, и я к вам тоже скоро приду. Её улыбка меркнет и тон голоса сменяется, стоит мужчине скрыться за поворотом. — А ты чем думала? — Госпожа, я только... — пытается оправдаться служанка, но Шах резко вскидывает руку, и та умолкает. — Лютфи-паша болеет постоянно, лекари понять не могут, что с ним. А если Эсмахан заразится?! Никогда не отводи её к паше без моего ведома. И остальным передай. Иди. Шах задерживается у двери покоев ещё на мгновение, чтобы бросить хлёсткий взгляд вслед служанке, а затем направляется в сад, на ходу поправляя накинутую на плечи шаль. Гнев постепенно отступает, оставляя за собой тяжесть под рёбрами, но она растворяется, стоит выйти на улицу, вдохнуть жаркий воздух, насыщеный запахами отцветающих роз и травы. Ветви наклоняются над дорожками, тени между ними — как печатные вязи на пергаменте. Она замедляет шаг. Почти подошла… и остановилась. На широкой гранитной скамье, в тени плакучей ивы, у озера, сидит Мерджан. Рядом — Эсмахан, сосредоточенно потрошащая цветы, чтобы выложить из лепестков узор. Мерджан ей помогает, и голос его звучит почти напевно: — ...и соловей принёс в клюве лисьи слёзы, вылил их под самые корни терновника, и он усох, перестав тянуть соки из нежного жасмина. Тогда тот расцвёл самыми прекрасными и сладко пахнущими цветами на свете и больше никогда не грустил, — Эсмахан задумчиво хмурит лобик и требовательно протягивает ему один из листочков, которому у нее никак не выходило отыскать удачного места. — А солофей? — А соловей остался рядом навечно, чтобы воспевать красоту жасмина и приносить к его корням родниковую воду. Шах усмехается и разводит ладонями ветви, чтобы пройти к ним. — Это что такое ты рассказываешь? — Скаску, — важно отвечает Эсмахан и, спрыгнув со скамьи, бежит к матушке, так и не выпустив из рук очередной смятый бутон. Шах склоняется, чтобы словить малышку в объятия, и тихо ойкает, когда та прижимается слишком резко, утыкаясь лицом в шею и запутываясь пальчиками в волосах, теряя в них тёмные лепестки. — Да что ты? — аккуратно высвободив пряди, удивляется она. — Интересная сказка? Мне расскажешь? Девочка кивает, тянет её за руку к скамье, и Мерджан, наблюдавший за ними, подвигается, чтобы Шах было где сесть, и чуть склоняет голову, будто благодаря судьбу за этот миг.