Сказка

Шах снова, как и тогда под ивой, останавливается за несколько шагов. Прежде чем толкнуть дверь. Прежде чем она могла бы прервать сказку. — …тогда небо, чтобы безжалостное солнце не сожгло виноград, стало укрывать его толстым слоем снега. Снова и снова, скрывая ветви, листья и плоды. Но злее солнца — время, и однажды виноград стал тянуться к земле под грузом испытаний, которые приносило время. Увидев это, небо разрыдалось грозой, смывая таявший снег к корням. — А потом? — Ему только сегодня стало значительно лучше после перенесённого приступа, но голос по-прежнему слушался с трудом. — Потом… — Молодая султанша сглатывает горький ком и поправляет на нём одеяло, на мгновение с силой сжимая ткань в пальцах, чтобы справиться с волнением. — Потом оказалось, что виноград успел пустить побеги. Покрытые золотом, как весь остальной сад, но живые. Они обвили лозу, скрепили её. Они… — она задыхается, чувствуя, как на глазах всё же выступают предательские слёзы. Она не должна плакать. Не сейчас. Шах смахивает с глаз влагу и толкает дверь, неслышно входя в комнату "евнуха". Эсмахан вздрагивает, когда её ладонь мягко накрывает плечо. — ...они любили, — продолжает Шах сказку, опускаясь на край постели. — И небо обрело покой, и старый виноград окреп, — уголок губ Шах вздрагивает. Она смотрит в глаза с вызовом, как смотрела всегда — ожидая ли защиты, совета, шутя или швыряя злые слова в пылу ссоры. — Не такой уж он и старый, — содрогнувшись от смеха и следом закашлявшись, беззлобно огрызается Мерджан. — Это небо уже начало заволакивать седыми облаками. Шах легонько шлёпает его по ладони, а затем смеётся, уловив взгляд дочери — застрявший между желанием расплакаться и замешательством от того тона, в котором беседуют её матушка и её преданный... совсем не слуга. Шах смеётся от того, что Мерджан шутит. А значит, всё наладится. И дышится снова легко. Пожалуй, они хранили от Эсмахан их общую тайну дольше, чем следовало. Мерджан умирает на следующий день.