ЛИ

      Я не могу здесь больше находится. А значит, нужно бежать, это единственное, что остается, когда не можешь дышать, потому что твоя жизнь это горячая сковородка, ты не можешь просто сидеть, нужно что-то менять, но здесь это не возможно.       Я никогда не любила дорогу, нет контроля над жизнью, нет постоянности, нет привычных вещей. Но вот, кажется, к своим двадцати шести наконец-то поняла в чем смысл.       В дороге все понятно, всё, что ты видишь временно, не важно. Наблюдаешь как бог за жизнями других не имея ни возможности, ни желания вмешиваться. В дороге нет места грузу прошлого, страху будущего, всё понятно.       Я бросила в сумку только самое необходимое, меня не пугал автобус, не пугала дорога, главное меньше пить и ходить в туалет на каждой остановке.       В автобусе темно.       Огромный салон на сорок семь человек, но рейс ночной, и людей почти нет. Впереди десяток сонных теней, прилипших к своим сиденьям. Два маленьких телевизора под потолком мерцают синим, показывают какую-то русскую комедию. Никто не смеется, никому не интересно, но телевизор работает и создается более уютная атмосфера.       Я знала, что этот автобус никогда не заполняется до конца. Знала, что билеты берут в основном на передние места. Поэтому взяла тридцать шестое, у окна, в самом хвосте.       Но он сел.       Парень. Лет девятнадцати. Показал билет, место рядом со мной.       Автобус тронулся, когда он опустился в кресло рядом. Слишком близко, можно было сесть через проход, или любое другое сидение, но он выбрал это место. Какой правильный.       Я невольно скривилась рассматривая его. У него были шикарные волосы, густые, чуть волнистые. Мои ровесники уже потихоньку лысеют, а у этого целая грива. В его возрасте я вряд ли обратила бы на это внимание, но сейчас… Сейчас это почти фетиш.       Усилием воли я заставила себя отвести взгляд. Не думать о контрасте его чёрных волос и светлой кожи. Не замечать всего остального, лучше остановиться сейчас, пока он не заметил, что я на него пялюсь.       Он улыбается, неприлично искренне, как будто прочитал мои мысли.       — Я Стас.       — Я не спрашивала.       — Свое имя не скажешь?       — Для чего?       — Из вежливости.       Ну вот, дожилась, дети воспитывают.       — Олеся.       Автобус встряхивает на кочке. Его плечо на секунду прижимается к моему. Он не отодвигается. Я тоже нет.       Автобус глохнет на подъёме. Двигатель захлебывается, дёргается и затихает. В голове неуместная мысль, отъехали не далеко, можно позвонить мужу, заберет. Сжимаю зубы. Водитель ругается сквозь зубы, вылезает в темноту. Пассажиры впереди ворчат, но никто не двигается.       Тишина. Только дождь за окном, редкие капли, бьющие по крыше.       — Наверное, надолго, — говорит Стас.       Я не отвечаю. Смотрю в окно, туда где отражается его профиль, его острый подбородок, взъерошенные волосы.       — Ты часто так ездишь? — он не сдается.       — Что, в сломанных автобусах?       — Одна.       Я оборачиваюсь. Он не ухмыляется, не подкалывает. Просто смотрит.       — Привыкла.       — Мне вот не привыкнуть, — он растягивает слова, будто проверяет, как они звучат. — Всегда кажется, что в дороге должен быть кто-то рядом.       — Мамочка, например?       Он смеётся, будто я пошутила.       — Ну, хотя бы так.       Водитель хлопает дверью, двигатель рычит. Автобус снова едет.       Его колено снова касается меня, интересно, он не замечает, что нарушает мои границы? Или ему нравится дразнить меня? Олеся, возьми себя в руки, старая извращенка, скорее всего он действительно скучает по маме.       Автобус трясёт на разбитой дороге. Он роется в рюкзакеслишком долго, будто специально тянет время. Я смотрю в окно, но краем глаза отмечаю каждое его движение.       Он вытаскивая смятую упаковку. Неожиданно протягивает мне.       — Голодная? У меня есть «Баунти». Немного помятый, но…       Его пальцы — длинные, с обкусанными ногтями. Почему у парней всегда такие руки? Будто они даже не стараются, а выглядят… черт, хватит.       — Спасибо, нет.       Но он уже разламывает плитку пополам, аккуратно, по шву. Протягивает мне большую часть, так делают только те, кто привыкли делиться. Шоколад тает на кончиках его пальцев.       — На, всё равно мне столько не съесть.       Я пытаюсь придумать, что ответить, но не нахожу, поэтому просто засовываю шоколадку в рот, прямо из его рук, мои грязные, его, наверное тоже, но… его я уже сделала это. Свет фар проезжающей машины скользит по его лицу, очерчивает скулу, контур губ чёткий, будто прорисованный, это же кто-то из зависти к таким губам придумал рисовать карандашом контур.       — Отвратительно сладкий.       — Зато с кокосовой стружкой, она мне нравится, похожа на опилки.       Шутка не смешная, но он смеется, сам. Его плечи дёргаются от смеха я снова стараюсь не рассматривать его слишком цепко. Однако непрошенные мысли о том, как я упираюсь в них руками снова посещают голову, обрубаю, безжалостно. Нет. Это просто гормоны. Просто дорога. Просто…       — Ты надолго едешь?       — Насовсем. У меня там квартира.       Мой голос не дрожит, я надеюсь на это, но пальцы сжимают подлокотник. Квартира. Пустая коробка с видом на промзону. Ипотека на пятнадцать лет. Одиночество, которое я выбрала сама.       — Серьёзно? Я бы не смог.       — Почему?       — Не знаю. В чужом городе… один.       — А ты куда? — Я перевожу разговор на него. Не хочу говорить о себе.       — К другу. Лето, каникулы…       «Каникулы». Слово, которое вышло из моего лексикона, лет пять назад. Он говорит об этом так легко, будто мир всё ещё место для чего-то, кроме счетов и бессонницы.       — Поздравляю.       Он заметил, что я перевела тему. Конечно, заметил.       — Так почему квартира в другом городе? — не сдается он, разминая пальцами фольгу от шоколадки.       Я не хочу говорить о муже. Не хочу вспоминать, как он оправдывался, бормоча что-то про «это ничего не значит» и «ты же сама всегда занята». Не хочу, чтобы этот мальчишка смотрел на меня с жалостью.       Просто поднимаю правую руку. Обручальное кольцо холодно блестит в тусклом свете автобуса.       Стас замирает. Его взгляд скользит по моим пальцам, потом возвращается к лицу — изучает, ищет трещины. Я держу паузу, позволяю ему самому додумать: развод, бегство, пустая квартира в чужом городе.       — А, — наконец говорит он. И больше ничего.       Но его плечо, до этого намеренно прижимавшееся к моему, чуть отодвигается. Это интересно. Прижиматься к женщине в автобусе для него нормально, но если она замужем, конечно нет, это же оскорбление для мужчины.       — Это интересно, — говорю я, и голос звучит резче, чем хотелось бы. — Прижиматься к женщине в автобусе для тебя нормально, но если она замужем, то о, нет, это же оскорбление для мужчины, да?       Стас моргает, будто я швырнула в него чем-то. Его пальцы сжимают пустую фольгу от шоколадки — она хрустит, как сухие листья.       — Нет, что? Это что? Я не… — он запинается, и его шея покрывается розовыми пятнами. — Просто если ты замужем, я же не должен тебя смущать или… я…       Мой чертов муж. Даже когда его нет рядом, он умудряется превращать меня в истеричку. Вот к чему была эта вспышка? Чтобы виновато сжался какой-то мальчишка, который просто предложил мне шоколадку?       Стас сейчас похож на школьника, пойманного на списывании — плечи поджаты, взгляд утыкается в колени.       Мне внезапно стыдно.       — Ладно, — вздыхаю я, намеренно разжимая пальцы. — Забудь. Это не… не про тебя.       Он осторожно поднимает глаза:       — А про что?       — Про то, что некоторые вещи не заканчиваются, даже когда должны бы, — говорю я и тут же злюсь на себя за эту пафосную фразу.       Но Стас не смеётся. Кивает, будто понимает. Может, и правда понимает.       Я срываю кольцо с пальца, оно цепляется за сустав, будто не хочет отпускать, швыряю его в темноту. Оно исчезает бесшумно, как будто его и не было.       Стас застывает. Потом резко наклоняется ко мне, и вдруг его губы прижимаются к моим.       Это не страстный поцелуй. Не романтичный. Он просто… есть. Теплый, чуть неуверенный, пахнущий шоколадом и чем-то подростковым, жвачкой или энергетиком.       Я не отталкиваю его.       Может, он делает это из жалости. Может, пытается утешить. А может, просто потому, что в этой хрупкой тишине после моего жеста поцелуй кажется единственным логичным продолжением.       Когда он отстраняется, его ресницы дрожат.       — Извини, — шепчет он.       — Не извиняйся, — говорю я и понимаю, что это правда.       Где-то там, в темноте за окном, мое кольцо лежит в придорожной пыли. А здесь, внутри, стало чуть легче дышать.