Тринадцать дней

Этот мир сотворен из камней, из костей и песка, из серой земли, пепла и сумрака. Воронка портала вращается перед ним, как огромная буря, как мрачный, ворочающий свое тело ураган. Вернуться в мир людей — богом нового мира, забросить Тетрадь куда подальше и наблюдать. Так, кажется? На боге смерти Лайте костюм, в котором он умер. Он состарился временем Королевства богов смерти, превратился в окровавленные лохмотья. Лайту некуда было посмотреть, но, он уверен, и лицо его приняло нечеловеческий облик: череп, обтянутый серой кожей, ска́листая, торжествующая улыбка. Он не успел выстроить идеальный мир до конца, но время еще не потеряно — оно даровано Вселенной в виде лучшей возможности из лучших: быть богом смерти и наблюдать за миром дальше, прыгнуть в бездну и даровать Тетрадь одному из последователей Киры, самому стать великим Дарителем. Таков новый бог. Лайт напрягается всем своим костлявым телом, распахивает черные, идеально черные крылья, — такие, о каких он когда-то, в беседе с Рюком, мечтал, — и летит сквозь воронку. Та подчиняется ему: сжимает его, сжимает пространство, ускоряет его падение. Он видит Землю совсем крошечной, туманной, словно видимой сквозь толщу воды. Все от скорости размывается перед ним, и он предвкушает. Тетрадь за поясом, всегда рядом. Он сливается с потоком света так же, как с Тетрадью, и вылетает. Все заходится облаками, словно это не телепортация, не падение в мир, но искажение реальности вместе с ним. Лайт ловит себя на стремительной, ухудшающейся, тошнящей боли. Последнее, что он видит после прыжка, — две черные дыры, в которых отражается он сам, еще человеком. На него медленно наползает темнота, и он падает. Последнее, что он делает перед тем, как мрак охватывает его, — проверяет Тетрадь за поясом, но той там нет. — Ягами! Ягами! Кажется, на него брызгают холодной водой. Он бог? Лайт открывает глаза и видит перед собой только лицо L и длинные пальцы, которые освежают его водой парой щелчков.