Тринадцать дней

L склоняется над ним. На его лице нет ни победной улыбки, ни злорадства, он просто выглядит обеспокоенным, таким, каким выглядит, — Лайт помнил, — очень редко. Лайт переживает эффект дежавю, он видел L предсмертной галлюцинацией; более того, — перед ним проносится все его прошлое, вплоть до самого последнего момента в Королевстве богов смерти. Он помнит прыжок. Последние шесть лет жизни словно призрачны, нереальны, — но они были. Но вот L — живой, тревожащийся за него, как будто прыжка и всего этого времени не случалось. Но он же был Богом! В мире, где действуют законы мистики и смерти, вопросы о том, как такое возможно, не задают. Он утирает лицо слабой рукой и кашляет. — Лайт-кун, ты в порядке? Ты находился в бессознательном состоянии примерно девять с половиной минут. Тебе лучше? — повторяет свой вопрос L. Никто не спрашивает его, что, черт возьми, случилось, никто и не ответил бы, что происходит с людьми, — богами, — когда они перемещаются в мир людей сквозь портал в Королевстве богов смерти. Это его послесмертие? Снова L!? Показать мечту, а затем оставить его с врагом один на один!? Где, мать его, справедливость? — Есть вещи похуже, чем обморок, — Лайт приподнимается и благодарно принимает стакан воды. — Это правда. Рэм исчезла, — L встает и в задумчивости опускает руки в карманы джинсов. — Чувствую, произошло что-то нехорошее. Ты отключился как раз в тот момент, когда мы ее потеряли. Никто еще не ходил искать, все беспокоились о тебе, — заявил он, кажется, с усталостью, с какой обычно и говорил о том, как все вокруг доверяют Кире. Попытка номер два. Забудь о правосудии, Ягами. Это скучно и ни к чему не привело. Даже если в этот раз он учтет все, повторять судьбу? Лайт стиснул зубы. У него забрали все то лучшее, что у него было. Его мир, все настоящее, — если оно было настоящим, — у него на ладони: имя L, наследники L, Миками, куча других смертей, все это он уже дурацким школьным учебником проходил. На что ему дано повторение его жизни? Хотелось орать. — В одном из коридоров нашли серый песок и Тетрадь. Думаю, богиня смерти мертва. Так же, как и Амане Миса, — оповестил всех Моги, вернувшись обратно в штаб. — Ее имя — последнее записанное в найденной Тетради. — Что!? — вскрикнули все, даже Лайт, который еще толком не пришел в себя. — Ты хочешь сказать, что она убила себя и Амане? Значит, все-таки, Амане Миса была Вторым Кирой. Иначе незачем ее убивать, — проговорил общую догадку Соитиро, спустя после длинной паузы между всеми. — Мы уже не узнаем наверняка, но это, конечно, странный ход с ее стороны. Выбыть из игры, — L отправляет в рот печенье, взятое со стола. — Девятноста процентов что, да, Амане Миса была вторым Кирой. — Как ты можешь есть в такие моменты!? — Лайт почти пинает его, стоящего рядом. — Мису убили! — он вспоминает, что еще должен отыгрывать самого себя. — Ничего с этим не поделаешь, Ягами. Но мне очень жаль. *** — Ты чересчур спокоен, Ягами-кун. Обычно, ты такой, когда злишься. Я чем-то тебя обидел? Лайт не уходил из небоскреба и все думал, рассказать L все или нет. У него еще было тринадцать дней. Он мог заключить с L сделку в обмен на его жизнь, мог пустить все по тем же рельсам, мог исключить из игры любую фигуру, которая бы мешала его правосудию, но в чем был смысл? Что, если это все, — просто выдумка смерти? — Нет, просто думаю о своем. Пока не время раскрывать все карты. Игра правосудия — игра тонкая, игра, в которой один неосторожный шаг — и карточный домик рухнет, игра, в которой, как выяснилось, вся система, все действия его обнулятся. Разве вторые шансы дают для того, чтобы повторять все точь-в-точь? Лайта не терзала вина, нет, он не хотел сознаться, он даже не хотел смерти L, уже однажды удовлетворенный ею и Новым миром, в котором преступность была сокращена на восемьдесят пять процентов. — Ты не уходишь из штаба. Ты же знаешь, теперь ты свободен. Ты можешь идти домой. — Может, ты и прав. Я просто не думаю, что сейчас самое время покидать расследование. Остается тринадцать дней до того, как будет доказано, что я не виновен, так? — Лайт все еще притворяется, пока в его голове не оформилась точно ни схема сделки, ни схема признания, на руках ничего нет, кроме имен. — Или я окажусь прав, и ты Кира. Я все еще считаю, что правило ложное, но ты, конечно, будешь доказывать обратное, — L, как всегда, ел сладкое. На столе держалась еще половина клубничного торта, но и она грозилась быть съеденной. — Ты разозлен смертью Амане? — Разозлен? Нет. Дико опечален, — почти съязвил Лайт. — Что бы ты сделал, если бы мне, как Кире, уже сейчас было бы известно твое имя? — На девяноста девять и девять процентов это невозможно, поэтому я не вижу смысла отвечать на твой вопрос, Ягами. — L! Сложно представить, да? — Что ты Кира? Нет. А вот то, что ты вдруг знаешь мое имя — да, — L почти ухмыляется ему, привыкший к их мелким словесным перепалкам. — Ладно, зачем я вообще спросил… Если бы Лайт мог, он бы снова ему двинул. Он остался наедине с таким сложным вопросом, что уже не был уверен в собственном существовании, а он! Смеет насмехаться над ним. Щеки Лайта попунцовели. — Тебя тревожит что-то из того, о чем ты спрашиваешь? Мое имя? — Честно сказать, я нахожусь сейчас в такой ситуации, что даже не уверен, что сказать. — И что же это за ситуация? — спрашивает Рьюзаки уже серьезно. — Я уже умер. И вернулся назад.