Тринадцать дней

Рюк послушно улетел, и Лайт поймал себя на странном чувстве: словно его психика постепенно убирала важные фигуры с доски; он не виделся с детективами уже несколько дней, Рэм и Миса канули в небытие (и Миса не возвращалась!). Его окружение составлял только Рьюзаки, кому он и был обязан своим уединением (если их сожительство можно было так назвать). Лайт углубился в это чувство, и подумал, что, даже без знания будущего, оно не закончится так, как закончилось до его возвращения, а значит — смерть долой. Долой, в какой-то степени, Тетрадь. Лайт никогда не думал, что окажется в расследовании собственной смерти, но именно это теперь являлось краегоульным камнем его существования; и Рьюзаки не спорил с ним, лишь выполнял роль компаньона на это нелегкое дело. Вот вернется с новостями Рюк — будет проще, но что-то подсказывало Лайту, что не вернется. Как будто преодоление портала в Мире богов смерти задало ему дополнительную паранойю: он же уже был богом! Он помнил, каково это иметь за спиной крылья, как скучен и сер мир богов и как он совсем привык к ощущению Тетради с ним, повсюду. Но все это низверглось в прошлое, в мир людей. Таким гениям, как они, разве даются еще шансы? Разве так выглядит возможность жить после того, как ты умираешь? Разве второй шанс дается просто так? Дается ли он на что-то большее? — Лайт, ты смотришь на меня, снова, уже около двух минут. Опять задумался? — L не стал предлагать ему торт в этот раз, хотя тот сидел, точил Эстерхази в одиночку. Его злейший враг, его побежденный враг, его такой спокойный враг, враг, доверяющий ему Тетрадь и имя. Враг, вновь рискующий всем! — А! Да, я что-то опять… — Лайт неопределенно пожимает плечами, словно передавая в этот жест невозможность ответить на мучившие его вопросы. — Давай действовать логично, даже здраво, если можно так сказать. Раз тебе далось повторно еще раз это время, нужно использовать его с умом. Я уже сказал, что электрического стула для тебя не будет. Раз в той реальности тебя поймали? Тебя поймали же? Или что случилось, Ягами? — L метко послал клубнику себе в рот. — Это… сложно. Я видел… перед самой смертью, — Мацуда стрелял в меня, — тебя. Опять. Ты преследуешь меня даже здесь. — То есть, ситуация была доведена тобою до предела, раз в тебя стрелял Мацуда? — L почти хихикнул, хотя тон его был полностью серьезен. — Да… я переборщил. Мягко выражаясь, конечно, — Лайт сообщил это L без всякого раскаяния; на его совести тысячи убийств, тысячи и тысячи не принадлежащих его миру негодяев, преступников и прочей грязи. — В твоем случае мягко выражаться вообще нельзя, Лайт-кун. Ты до сих пор себя оправдываешь? — Провернул ли я бы это повторно? Повторение самого себя — скучно. Мне кажется, всю ту жизнь я просто бежал от скуки. С твоей смертью, — Лайта вопрос L без предупреждения и с головой окунул в его совесть, которая и сама уже — прогнила, стала мрачной дырой, вроде портала, сквозь который пробивалось что-то Божественное, что-то бессмертное, — настоящее веселье на самом деле прекратилось. Было только служение великой цели… — Построить новый мир… — L перебил его и продолжил за него. — В котором будут жить только ответственные и добрые люди, да. — И ты бы был единственным безответственным, — L почти поднял в его отношении палец вверх. Иронически. — Этой реальностью я планирую распорядиться не так! Как видишь, — Лайт повел в сторону рукой, как бы вынуждая L поверить его ответственности. — Поверь, мне и самому кажется странным повторная идея казнить недобрую половину человечества. Быть дважды преступником и дважды Богом или быть сознавшимся и с новым, бесконечно далеким и относительно безопасным — по заверению L — будущим? Лайт был в абсолютном выигрыше, потому что решение продолжить было всегда в его руках — Тетрадь у него.