Тринадцать дней

Эта прошлая реальность словно была возведена из пустоты. Когда он лежал и умирал на лестнице, силы и всякое сознание покидали его, медленно, каждое пулевое ранение отзывалось болью, которая постепенно стихала в его умирающем теле. Его накрывала настоящая пустота, даже не пустота склада, пустота, где единственным пятном рациональности он увидел, размыто, L. Когда он стал богом смерти, он тоже был в пустоте, в пустоте мира этих богов, где не было ничего, кроме костей и пыли, и где легко объяснялась эта пустота смертью. Но эта пустота — пустота прошлого — была иной: его словно ограничили в этом сроке, в тринадцати днях, ведь других причин вернуться в этот момент нет, — только если правильно прожить именно этот период: сознаться, довериться, усвоить, что Мир он уже отстроил. Повторение — значило для Лайта смерть; оказаться в прошлом оказалось для Лайта болью, он был бы много разгневан, если бы не потрясающее его чувство радости, которое накрывало его от того факта, что он снова жив. Жив еще раз! Жив в этой пустоте, где нет ни Рэм, ни Мисы, ни его отца — хотя, казалось, сходи домой и протяни тому руку; но Лайт не мог его видеть. Не после того, что он с ним сделал. Это словно смотреть на копии, копии того, что уже отжило свое, что уже не помогает и не поможет, потому что никто, кроме L, не узнает его страшной тайны. Никто, кроме L, не мог бы разобраться в этом деле, никто бы и не мог вынести Лайта под суд. Он внутренне говорил себе: «Я Бог», я все еще Кира, но моя жизнь лишена существования. Отчаянно было его положение, и чувство, что это все, все-таки, нереально, настигало его дереализацией. Вот L, как всегда, пьет кофе, не спит, аккуратно помешивает его ложкой, сердце его все так же бьется, он ест сладкое и нисколько не смущен идеей заключить сделку с особым, мистически вооруженным преступником. Пробела нет ни в чем, разве что Лайт боится показываться домой. Он искренне уверил в то, что он вернулся из-за L: образ L, стоящего над ним там, на порожках, все еще сохранялся перед его глазами, и именно его он увидел перед «включением», возвращением в сознание. Все было ложно и правдиво одновременно, и сомнения одолевали его, как всякого человека, вернувшегося назад, в прошлое, живым. Хотя кто возвращался? Вернулся Рюк с новостями от Джастина. Армония Джастин Бейондормейсон, со слов Рюка, был специалистом в правилах работы Тетради и знал бы, почему случилось что-то подобное его ситуации. Но Армония Джастин со скрипучим хохотом лишь подивился положению его дел и сказал, что надо было явиться к ним богом с повинной, а не сигать сквозь портал. Боги смерти не утешительны. L с заметным удивлением покачивал на это головой, так как его разум не представлял, что существует что-либо подобное Их миру. Их миру, способного не только убивать, но и возвращать к жизни. Лайта убило вскрытие его тайны, и L мучил его вопросами: «Ты стал богом смерти?», «Естественно, ты мне не сказал». Лайт бы хотел говорить начистоту, но недоверие пространству его не оставляло. Недоверие L — было лишь остаточным фактором их игры, противостояния, перешагнувшего законы жизни и смерти, физики, бытия и сознания, перешагнувшего даже через сам факт вражды: они мирно сидели в их комнате. L не мог распустить расследование, так как сначала нужно было убедить детективов в невиновности Лайта, а это значило дождаться истечения тринадцати дней. Шел уже шестой день их ожидания, и Лайт чувствовал, что гнев его стихает, что страх и воодушевленность от возвращения назад уходят, и он медленно сосредотачивается на реальности: L все еще раздражает его своими привычками, детектив так же ложится спать поздно или вообще не ложится и развлекает его разными версиями. Постепенно Лайта начинает тошнить. — Да, это определенно не может быть твоим самым счастливым воспоминанием, — усмехается L, намекая на то, что запомнил бы триумф, охвативший, вероятно, Лайта, когда L умирал. Они много говорили о том, что Лайт чувствовал тогда, в тот или иной момент, что происходило. — Я держал тебя на руках. В твоих глазах угасала жизнь, и я… Улыбался, — Лайт сказал страшно, прикидывая, как L отреагирует на это. — Ты смог убедить их всех в том, что тебе жаль. Похвально, Ягами. Я всегда поражался твоим актерским способностям. — И глупости наших детективов. — Тот факт, что они здесь, говорит о том, что они, все-таки, верят мне. Даже с сомнениями, — безапелляционно заявил L, которому не был знаком червь сомнения, L, всегда убежденный в собственной правоте. Его правота, Лайт думал, действительно безэмоциональна, подчинена логике, строга и определенна. Правота Лайта — праведный огонь, составленный из искр бушующих в нем эмоций, несправедливости этого мира и его собственных убеждений. Неудивительно, что L непреклонен. Лайту казалось, что, даже если он уснет, L будет сниться ему одной буквой, горящей на белом фоне; электронный и бездушный, он был душащим его кошмаром. И тем особеннее было их нынешнее сотрудничество, сделка Лайта с совестью, которая, все-таки, была. — Ты хочешь сказать, что все, что происходит, — нереально, и мой мозг просто иначе проигрывает самое счастливое воспоминание? — Я бы не исключал такой версии, но это бы значило признать, что я — нереален. А я реален. Ну, насколько возможно, — L слизывает остатки торта с ложки и этой же ложкой указующе тыкает в Лайта: — Было бы весело оказаться всего лишь образом, живущим в твоей голове. Голова Лайта трещит. Тошнота подкатывает к самому горлу. — Предпочту думать, что ты живой.