Тринадцать дней

Это такая вынужденная близость — как в манге, которую обычно читала Саю. Здесь просто нет другого выхода! Лайт без памяти бы ответил, что без чувств это для него невозможно, как и манипулировать чувствами Мисы ради ответов, которые нужны L, но рядом нет Мисы, чтобы ревновать, а у самого Лайта есть воспоминания. Больше, чем нужно. Почему с возвращением обязательно помнить эти годы до смерти? Лайт готов почти сопротивляться тому, что им с L предстоит сделать. Но это так в его духе — проверить теорию. Надо воспринимать это как эксперимент, не более. Но что стоит за этим белым, приятным туманом в голове? Что ждет Лайта в конце? Чем дальше, тем лучше? Или он достигнет какой-то точки прозрения? Он не знает и, честно, уже готов забить на эту идею, но L осторожно берет его за руки. — Я не сделаю тебе больно. Это, должно быть, даже приятно. Не переживай. Мы все равно, как ты хочешь, можем остаться врагами. Если это для тебя актуально. Его голос успокаивает Лайта, его голос крадется уже по его шее. L посылает по его коже россыпь мурашек и проводит языком до самого уха. — Я полагаю… мы будем сверяться? — говорит Лайт. — С твоими ощущениями? Конечно. В этом и смысл эксперимента, — L целует его аккуратно, уважительно, не передавая и толики унижения во все действо. Лайт для него почти священнен — сознавшийся, хоть и в силу обстоятельств, преступник, достойный соперник, враг и единственный друг в одном лице. Лайт обнимает L и отдается этому туману в своем сознании. Комната вокруг начинает плыть, L медленно укладывает его на кровать. День тринадцатый. Щеки Лайта горят от возбуждения, но в голове стоит все такой же холод. Он не морозит сознание, Лайту это все напоминает ощущения от съеденного мороженого, и он, вслед за L, продолжает их близость, оставляя на L поцелуи, повинуясь этому холоду. Лайт готов покляться, что кроме их небоскреба в Канто, да и во всем Мире ничего не существует, ничего не осталось, все исчезает с каждым последующим их действием друг к другу. Это предчувствие настолько стойкое, что он прерывается и выглядывает в окно. За окном стоит такой же белый туман. У Лайта ни единой мысли в голове, но он трогает L за плечо, обращая внимание того на происходящее за окном. Из-за тумана ничего не видно, и L также щурится, чтобы что-то разглядеть. Безрезультатно. — У тебя есть мысли, почему это именно мы с тобой? Вернее, почему я с тобой? — L тем временем снимает с него джемпер. Лайт выдыхает. — Видимо, это ответ, к которому мы придем, если продолжим делать то, что мы делаем, — он отводит взгляд, все еще настороженный туманом на улице. — Это серьезно сейчас? Магический туман, накрывший Канто и бог знает что еще? — Не продолжим, не узнаем, — отвечает L несколько деловито и аккуратно снимает с себя белую кофту. — Должен признать, это довольно приятно. Неужели в той реальности все могло сложиться точно так же? Стоило Лайту всего лишь сознаться? Но тогда он бы не стал богом Нового мира, Нового мира и не было бы вовсе. Равноценнен ли полученный и там, и тут опыт? Лайт с затруднением давал себе ответ. Мирная атмосфера этих тринадцати дней здесь так влияла на него или это все следствие смирения с обстоятельствами его жизни и смерти — он, черт побери, не знал. Его дыхание под поцелуями L усилилось, участилось, и, казалось, он был на грани потери сознания: белый фон в голове возносил его в состояние особого спокойствия и мира с самим собой, хотя причиной этих ощущений служили действия L: тот целовал его то скоро, то медленно, с расстановкой по всему телу, и Лайт переступал через себя, признавая эти ощущения потрясающими. Канто исчезал. Таял под руками L и Лайт.