солнышко ебучее.

***

Снаружи завыл ветер. Мир был мёртв. Внутри квартиры была весна. Для мира они тоже были мертвы. Весна ранняя, холодная, ещё с грязным снегом и колючим воздухом, от которого съёжиться хотелось и отвернуться. Их устраивало. Квартирка однокомнатная, дом почти картонный, соседи - сплошь злобные и старые уёбки, а в подвале кошки да плесень. И они. Делят крохотные квадратные метры на двоих, прокуривают их тщательно, так, чтобы запомниться здесь надолго. Вместе с дымом в кафель врасти, частички себя оставить в обоях, в старой ванне, на балконе, в глазах подъездных бабок и в ушах соседей за стенами. По конченому специфически и грубо, как Руслан. Пепельно-кроваво и громко, как Данила. Вместо кровати - матрас, с кузова грузовика спизженный три года назад. Возле стены валяется, зачастую без простыни, потому что похуй где спать. Хоть на голом полу, лишь бы в шею можно было уткнуться и руки под застиранную футболку запустить, ключицы пальцами очертить, кожу зубами прикусить грубовато и колючий мат выслушать сразу же. Холодильник шумный, пустой почти. Лимон полусдохший, банка хуй пойми чего в глубине спрятана, кастрюля липкая с подобием супа, да и хватит. Много ли надо, когда друг друга жрут ежедневно. Утробно так,с гортанным хрипом грызут, зубами сцепляются, соревнуясь за контроль. Руслан любит шею истерзать так, что кожа едва ли не лопается, а Даня отвечает жёсткими укусами в губы, кровь слизывая. Нравится до омерзения. Даня здесь изначально обитал один, и Руслану порой казалось, что аж с рождения - настолько Кашин правильно вписывается в эту обстановку. Руслан с общаги к нему сбежал, а после и с универа тоже числанулся, полностью в свой новый дом врастая. Даня его отговаривал лениво изначально, чисто ради приличия, мол, хули с этого совместного проживания ловить: места мало, район хуйня да и денег нет. Честно и сыро все чудеса хаты выдал, зная заранее, что Руслан всё равно притащится. Залетит без страха, вольётся так, словно тоже был тут рождён, и только Даню ждал для полноценного возвращения. Вот и воссоединились. Как две истинные половинки, блять. Руслан с семьёй все контакты разорвал почти сразу же после отчисления, и без раздумий вросся в жизнь, которую его родственники окрестили как «образованием ради мужика какого-то пожертвовал, и в однушке хуй без соли доедает». Отчасти правы. Данила, однако, без соли-то ему жрать не даёт, надо будет - достанет деньги. Где угодно, но достанет, не позволит пропадать. Но это уж если совсем пиздец. Зачастую они оба на материальные блага забивают, и без того неплохо существуется. Даня на какой-то проссаной студии звукозаписи подрабатывает. Пытается. Заказов мало, но уходить не хочет, и так устраивает. Параллельно калымит, шабашками перебивается, и Руслана иногда с собой пропихивает. Вместе ебашат - фуры разбирают, или поставки грузят. Похуй где работать, руки марать не страшно. Страшно - это Руслана спать голодным отправлять. Вслух Даня скажет - потому что этот осёл противный до пизды, когда не поест, а в голове гоняет - потому что заботиться о нём, сука, до смерти хочется. Руслан даже кличку персональную заполучил от Кашина - "солнышко" банальное. Сначался морщился, потом смирился. Нравится даже. Звучит. Особенно когда "солнышко моё ебучее", и когда "блядское солнышко", а ещё "долбоёб ты, солнышко". Руслану девятнадцать, Дане двадцать три. Разница небольшая, а ответственность чувствуется. Кашин с ней справляется. По своему, грубовато, не особо ласково, даже порой яростно, а Руслану и не надо больше, без того с лихвой хватает.

- Какое я тебе, нахуй, солнышко?!

- Пока что не жёлтое, но если бухать так будешь, то и это исправишь. На ёбыч-то свой глянь, когда улыбаешься - светишься аж весь.

Ругаются. Много. С драками. До кровавой слюны и фиолетовых пятен на скулах. До мебели сломанной, до пробитой деревянной двери в ванную и рваных воротников. Потом мирятся, раны друг другу зализывают, синяки целуют лениво и волосы в насмешливой пародии на нежность треплют. Извинений эта квартирка с самого начала не слышала никогда. Русланово "прости" - это уложить голову на колени Дани и хлоргексидином на ссадину у виска полить. Данино - тарелку с двумя бутерами на матрас швырнуть и бухтеть околодобрый бред, по колену поглаживая.

- Солнышко охуело. Чё жрал, что мне так втащил? Я чуть не отъехал.

- Суп твой из семи залуп жрал.

- Вылить надо. Мутируешь.

После года жизни вместе Данила уже уяснил, что солнышко-то и в ебасос запросто засветит. Тепловой удар, наповал. Но Кашин и сам не прочь сгореть, даже специально под луч подставится. Рус с пол оборота заводится, сразу глаза свои ебучие таращит от злости и орать начинает, а после летит прекрасный лик Данилы сносить. Данила свой прекрасный лик не отворачивает никогда, отвечает охотно, не поддаётся, в обратку сильные удары без жалости возвращает. Такой же ведь - только повод дай, и он бензином здесь всё обольёт да спичку кинет с чистой совестью, а после шашлык на огне пожарит, Тушенцову на могилку сложит кучкой. С заботой. Руся траву иногда таскает. Даня не запрещает, только спрашивает, у кого брал да за сколько. А после бурчит с притворным недовольством, мол, у того-то того-то в другом хуево-кукуево листики подешевле и покрепче. И всё равно скурит. Большую часть в одно рыло, блять. А ворчит так, чисто доёбки ради. Чтобы солнышко не возгордилось, а то и без того баран самоуверенный. После пары косячков квартира в дыму и в запахе мерзотном, а они сидят на своём многострадальном матрасе. Руслан волосы рыжие гладит, пока Даня у него на коленях головой лежит, снова свой пиздлявый язык не контролируя - затирает что-то про высокое и великое в стиле "а вот я в твои годы..". Тушенцов глаза периодически закатывает и угарает моментами, когда Кашин в философию свою так погружается, что сам суть перестаёт понимать, и глазами угашеными растерянно моргает, брови светлые выгибая.

- Мы.. О чём щас вообще?

- Ты мне про связь между вентиляцией и уроборосом рассказывал.

- ..А?

- Дань, иди нахуй, Христа ради..

После травы, если Руслана не рубит моментально, у них голод просыпается. Жрать, конечно, тоже хочется, но друг по другу голодают сильнее, и рука Дани уже по бедру Руслана скользит, без намёка и откровенно, требуя. Не тронет без сигнала, как псина, ждёт пока солнышко подтвердит желание. Тушенцову стоит только ноги развести молча, и это будет его согласием, его персональным зелёным светом. И Дане большего не надо. Руслан дышит рвано и подрагивает, пока пальцы холодные рёбра царапают, живот пятнают, с ключицами заново знакомятся. Руслан спину выгибает навстречу, когда язык горячий шею лижет, соски обводит, слюной дорожку до тазовых костей прокладывает и широкими мазками по пальцам рук скользит. Отстраниться - предательство. Сжигать, а не греть. Глаза карие распахиваются, врезаясь в такие же опьянённые зелёные напротив. Дыхание горячее, хриплое. «Держишь?». Да, сука, держит - за волосы, чтобы Руслан не укусил, пока снова целуются как в последний раз. Тушенцов жмётся ближе, ищет.. Что? Гарантии? Слова? Так у Дани слов нет. Только руки есть. Пальцы этих рук талию сжимают, пока Рус на член насаживается, и даже не ждёт - двигаться начинает. Не плавно нихуя, практически яростно, отрывается почти полностью и с хрипящим вздохом обратно опускается с силой, задрожав от кайфа. Каждое приземление бьёт Данилу в живот, вышибая стон, и Кашин ощущает, как горячие мышцы на бёдрах под его руками работают. Он не помогает. Не направляет. Просто смотрит снизу вверх, как Руслан шипит и глаза закатывает, не замедляясь ни на секунду, слушает, как смазка внутри влажно хлюпает и как кожа с кожей звучно сталкивается, и каждое движение - исповедью. Грязно, дико, мокро, душно. Как надо. Руслан сверху, рвущий контроль. Даня снизу, бьющий в самую глубь. Кашин толкается, получая немедленный ответ в виде выгибающейся спины и короткого вскрика.

- Ещё?

- Ещё.

- Тогда убери лицо неёбанной монашки. И погромче, блять, солнышко. Не на минуте молчания же.

Движения чаще, грубее. Чтобы каждая жилка ощущалась, чтобы больно, рвано, глубоко. Руслан взвизгивает, припадает к груди Кашина, пытаясь укусить за предплечье, но рука быстрая его за нижнюю челюсть дёргает и щёки сжимает, заставляя глухо застонать. Ответом на насмешливый запрет служит наглый взгляд. Тушенцов головой мотает, вырываясь, и теперь уже назло к шее прилипает, прикусывая и всасывая кожу до отметины. На одной не останавливается, скулит приглушенно в шею, пока Даня ускоряется, дыхание выбивая размашистыми толчками. Руслан кончает первым. Выгибается и замирает, глаза закатывая, пока на грудь Кашина капли белёсые горячими струйками выплёскиваются. Даня чуть морщится, когда в плечи ногти впиваются, когда Руслан дрожит крупно и дышать понемногу начинает, отходя от оргазма. Лицо парня до невозможного затраханное, и этого Кашину хватает, чтобы губу до крови закусить и с последним жёстким толчком кончить.

- Уёбище, заебал внутрь спускать.

- Рожу попроще делай, и я, может, буду успевать вытаскивать.

- А чё тебе моя рожа-то?

- Понял, солнышко. В следующий раз перед зеркалом трахаемся, чтобы ты свою хлеборезку видел.

Тушенцов после ворчит еще часа полтора. У Дани на этот случай режим специальный есть - «слышу, но не слушаю». Откисает на матрасе, пока Руслан в ванной с открытой дверью сперму из себя вымывает. Долго, громко, с матами и угрозами. Даня дай бог по счастливой случайности поддакнет невпопад, с блаженной улыбкой потягиваясь. Пошутит непременно дебильную шутку про млечный путь внутри солнца, и с хохотом лениво от брошенного полотенца уворачивается. Больно, сука, мокрым-то по голому животу. Руслан обязательно по всем канонам распиздяйства на пол водой накапает, и хуй забьёт, оставив на потом. Данила поссать пойдёт, поскользнётся с грохотом, и тогда начинается их извечная сансара - разругаются в мясо. Начнут с воды, а после слово за слово, толчки в грудь и новые гематомы. Потому что Тушенцов до последнего отпираться будет. Потому что Кашин не спустит это на тормозах. Классический Данила, как и классический Руслан, с первой кровью не останавливается. Оба рвут друг друга пока злость не выйдет, пока стол жалобно не хрустнет, пока соседка в стену не ёбнет и не заорёт про полицию. Тогда уж расцепляются, отлетая в разные стороны, и загнанно дышат. Руслан фыркает, отчего кровь с носа мелкими брызгами на пол летит. Даня с ухмылкой языком по зубам проводит, проверяя целостность. Выдохлись. Нажрались.

- Дань, яишку заебашишь?

- Ща, только палец вправлю. Ты мне, блять, чуть не выдернул, солнышко ебучее.

- А нехуй меня за ноги хватать, мне страшно было!

- Тебе страшно?! Я белый свет начал видеть, когда ты меня душил! Кстати, за свет пора платить..

- Погнали завтра к Палычу, у него два грузовых пришли.

- Забились. Тебе три яйца или четыре?

Гнилой рай встречает каждый их новый день, но им уже давно неважно, день это или ночь. Рай сломанный, липкий, дымный, и безоговорочно со вкусом. С их личной модой, ведь теперь и тлену стиль нужен.

- Наш мир - это мат, плевки, тухлая фасоль и ебля посреди хаоса. А мы с тобой здесь самые прогнившие, и мне эта убогая дурка охуеть как вставляет. Потому что с тобой. А теперь гаси ебало, завтра с утра на грузы.