Часть 3
12 августа 2025 г., 11:59
Я с трудом различал дни. Один сливался с другим, текли они незаметно, тускло и одинаково — словно капли воды, падающие в тихий пруд. Всё вокруг было неподвижным, однообразным… но безопасным.
Моё молодое тело, уже немного окрепшее, начинало отзываться на зов движения. Мы бегали по дому, неуклюже, но весело, спотыкаясь о собственные лапы. Резвились, гоняясь за солнечными пятнами на полу, словно это были живые существа. Свет был нашей первой игрушкой, и мы встречали его каждый раз с восторгом, будто впервые.
Теперь я знаю, что пока мы находились в этом уютном, относительно тёплом убежище — в том, что мы называли домом, — весна постепенно уходила. Мир за стенами менялся, но мы ещё не знали об этом.
Мы не сидели запертыми, дрожа от страха перед внешним миром — вовсе нет. Но были моменты, когда громкий рёв за стенами, грохот и ветер, свистящий по щелям, будто предостерегали нас. В такие минуты даже самое живое любопытство замирало. Шум снаружи был слишком резким, слишком непонятным, и он отбивал всякое желание выходить из дома.
Место, где мы жили, представляло собой неглубокую яму, вырытую в земле, укрытую от ветра и глаз. Мы выползали из неё пригнув головы, словно выбираясь из тёплого кокона в холодную неизвестность. Раньше мне казалось, что эта «дыра» была огромной — настоящей пещерой. Но, скорее всего, большим становился я, а не само убежище.
Внутрь не пробирался холодный дождь, и земля под лапами была всегда сухой, упругой, приятно твёрдой. Мы не знали другого дома, не сравнивали и не жаловались — просто принимали его как единственно возможное пространство для жизни. Уютное, как птичье гнездо, сложенное из веточек и запахов матери.
Когда мы становились смелее и осмеливались выйти наружу, я с искренним любопытством подолгу разглядывал своё отражение в ближайшей луже. Вода была мутной, поверхность дрожала от ветра, и всё выглядело размытым. Но я терпеливо вглядывался в неё, поворачивая голову, изучая очертания ушей, носа, глаз — как будто впервые пытался понять, кто я такой. Мир вокруг казался большим и непонятным, но я знал: часть его — это и я тоже.
Мы не могли похвастаться родословной. Нас не растили в тепле домашних подушек, нас не ласкали мягкие руки, и в нас не вкладывали мечты. Но мы были сильны. Неизбалованные, выносливые — крепки телом и духом.
Мы все были чем-то похожи — не только в наших играх, в том, как сбивались в одну кучу, засыпая, или ждали возвращения кормилицы, уткнувшись носами в землю. В нас было что-то общее и в движениях, и в интонациях скулежа, и даже в молчании. Но при этом я всё чаще замечал и отличия.
Наши хвосты, например. У меня и моего старшего брата они были слегка закручены, будто в них спряталась пружинка. Совсем не такие, как у наших сестёр или у матери — у них хвосты были прямее, тоньше, иногда даже с едва заметным изгибом у кончика. Я находил это безумно интересным. Теперь, когда мы выбрались из полумрака убежища и могли разглядывать друг друга при дневном свете, я всё время норовил вглядываться, изучать, замечать. Искал различия, нюансы, особенности — будто надеялся найти в этом какую-то разгадку.
Но, похоже, это волновало только меня. Сёстры тем временем продолжали бегать по кругу, спотыкаясь о собственные лапы, с весёлым упрямством снова вставая и мчась дальше, как будто падение было просто частью игры.
Я понимал: мы с братом пошли в отца. Того самого, которого мы никогда не видели. И, по правде сказать, никто из нас особо о нём не задумывался. Это могло бы заинтересовать людей — кто чей, кому кем приходится, как зовут и где находится. А нам… нам было важно совсем другое. Всё, что имело значение, находилось прямо перед нашими носами: наши братья, сёстры и мама-собака.
Семья — вот всё, что у нас было. И всё, что на тот момент действительно имело значение.
А если говорить всё-таки о нашей внешности — в тот момент я не видел в нас ничего особенного. У меня просто не было с чем сравнивать. Всё казалось нормальным, обычным — лапы, хвосты, уши, шерсть. Мы были просто... мы.
Наверное, если бы тогда я умел подбирать слова, я бы описал себя как многоцветного пса. Будто кто-то собирал меня из лоскутков разных оттенков. Хвост — насыщенно чёрный, мягкий, пушистый. Лапы — белые, как снег, с едва заметным крапом на передней. Живот — тоже белёсый, мягкий и тёплый. А вот морда — рыжеватая, почти лисья. Особенно заметно это было в солнечном свете, когда я впервые увидел своё отражение в луже. Вода колебалась, но в ней угадывался я — собранный из разных кусков, немного нелепый, но отчего-то цельный.
Мы все были темноглазыми — так мне казалось, когда я наблюдал за мамой-собакой в полутьме. Но позже, когда свет стал ярче, я заметил, что её глаза были немного светлее, с янтарным отливом. В них было что-то, что трудно описать, — тепло и ум. Такой взгляд невозможно забыть. Думаю, именно от неё мне достался этот внимательный, вдумчивый взгляд. Я часто ловил себя на том, что подолгу разглядываю своё отражение, как будто пытаясь узнать: а есть ли во мне что-то от неё? И почти всегда находил сходство — ясное, как летний день.
Старший брат был крупнее и важнее нас всех. Он постоянно отряхивался от пыли и земли, когда сёстры с визгом наваливались на него, и хотя не возражал, играл с ними, но с заметной ленцой. У него были большие, тяжёлые, висячие уши — длиннее и мягче моих. Мои уши стояли торчком, ловя каждый звук, как антенны. Смотреть на то, как уши брата вяло хлопают по его носу и глазам, когда он бегал, было забавно — я мог наблюдать за этим бесконечно.
А хвост... Мой хвост был моей гордостью. Загнутый кольцом, пушистый, он чуть подрагивал, когда я радовался, и прижимался к телу, когда было страшно. Он был не из тех, что можно назвать пышными, как у северных собак, но и не был таким коротким и облезлым, как у половины нашей семьи. В нём было что-то упрямое, как и во мне. Я любил свой хвост — хотя бы потому, что он не мерз в холодную погоду.
То, что никто из нас не погиб в детстве — было настоящим чудом. И это чудо сотворила наша мама-собака. В отличие от нас, хотя сравнивать щенков со взрослой собакой — дело странное, она не выглядела сильной. У неё не было ни внушительных мышц, ни тёплого плотного меха, ни даже того жирка, который мог бы согреть в холодную ночь. Она уходила надолго — искать еду, отгонять чужаков, просто держаться на лапах, пока нас было шестеро, голодных, шумных, непоседливых.
За то, что она вырастила всех нас, ей бы стоило поставить памятник. Так говорят люди, когда кто-то делает что-то великое. Я видел эти памятники — высокие, каменные, иногда блестящие. Мы пытались точить о них зубы, пока нас не отгоняли. Камень был холодным и неприветливым, но всё равно в нём было что-то важное.
Сейчас я вспоминаю их с лёгкой улыбкой. Тогда они казались мне чем-то особенным, почти священным. Я не понимал, кому и зачем их ставят, но стоя у подножия, я почему-то чувствовал себя кем-то значимым — будто мне доверили важное дело, и я не имел права подвести.
***
Время теперь текло иначе — быстрее, стремительнее. Особенно я это почувствовал, когда мы покинули наше первое убежище в поисках еды. Мама больше не кормила нас молоком — мы выросли, и нам больше не полагалось тянуться к её животу, ища утешения и сытости. Лето пришло тихо, но щедро. Оно радовало нас мягким, обволакивающим теплом — особенно в те дни, когда мы уходили далеко от дома. Солнце грело спину, ласкало нос, пронизывало шерсть до самой кожи. Мне казалось, нет большего счастья, чем просто идти под открытым небом, чувствуя под лапами горячий асфальт или пыльную тропу. После затяжной весны с её промозглыми дождями и неожиданным, колючим снегом, лето казалось наградой. Глубоким выдохом. Но город не всегда был добр к нам. Наша семья — большая, шумная, заметная. И таскаться по улицам такой стаей было не только тяжело, но и порой опасно. Люди не любили, когда мы появлялись вблизи их домов, лавок, мусорных контейнеров, где можно было найти хоть какие-то объедки. Некоторые махали руками, другие швыряли в нас тем, что попадалось под руку. — А ну, пошёл отсюда! Что-то тяжёлое, стеклянное, со свистом пролетело мимо и с грохотом разбилось рядом с моим братом. Я слышал, как стекло разлетелось по асфальту, будто кто-то расколол хрупкий лед. Такие встречи стали обыденностью. Но, по крайней мере, мы были живы. И мы не могли уйти далеко от города. Потому что там, где не было людей, не было и еды. А без еды... выживать становилось куда сложнее.***
Во время наших следующих вылазок в город мы шли почти наперегонки. И не потому, что соревновались — кто найдёт больше еды, — просто хотелось добраться до улиц пораньше, пока там не появились люди. Мы быстро поняли: люди любят поспать. А когда просыпаются — ходят, как сонные мухи. Медленные, раздражённые, но в эти минуты менее опасные. Утро стало нашим временем. Шансом. Так и текла наша жизнь. С того самого дня, как мы впервые покинули убежище, время будто ускорило свой бег. Я уже говорил это, но повторю ещё раз — жизнь может быть короткой, особенно по собачьим меркам. Но сколько в ней всего может поместиться, сколько можно запомнить! Это вам говорит пёс, который прожил немало. Но вскоре мы поняли, что даже летом всё не так просто. Жара не только лениво тянула к земле и клонила в сон, она ещё и делала еду… опасной. Поначалу мы радовались любому куску — ведь всё, что можно было проглотить, казалось спасением. Но быстро выяснилось: не всё, что пахнет, — пища. Иногда запах был такой, что шерсть на загривке вставала дыбом. Я запомнил этот урок надолго. Методом проб и ошибок — а точнее, одной очень плохой ошибки — я понял: есть то, что слишком долго лежит на солнце, нельзя. Совсем нельзя. Это плохо кончалось. Было не просто неприятно — было страшно. Желудок крутило, еда не удерживалась внутри, и каждый новый кусочек оборачивался мукой. Это ощущение — когда тебя выворачивает, когда слабость сковывает всё тело, а голова гудит от боли — было ужасным. То, что приносила мама-собака ещё до того, как мы впервые выбрались из убежища, всегда было безопасным. Она словно точно знала, что можно есть, а что лучше оставить в покое. Я почти уверен, что и она, как и мы позже, узнавала это на собственном опыте — методом проб и ошибок. Просто мы этого не видели. Мне хотелось верить, что у нас в крови было хоть капельку её ума — что мы не такие уж дураки. Хотя… с этим я бы, пожалуй, и не спорил. За то лето мы наделали немало ошибок. Одной из первых было то, как мы учились переходить дорогу. Сначала мы просто подглядывали за людьми, а ещё раньше — за мамой-собакой. Она делала это осторожно, почти бесшумно. Затаив дыхание, оглядываясь по сторонам, она быстро перебегала горячий, пахнущий гарью асфальт. От этого зависели наши жизни — и мы это понимали. Мы видели и обратное: как нельзя переходить дорогу. Некоторые дети с криками выбегали прямо перед машинами, смеясь и не замечая опасности. В такие моменты у меня учащался пульс — становилось страшно и за них, и за нас. Машины проносились мимо, сверкая злыми глазами фар, и попасть под одну из них не хотелось ни на миг. А жара… Жара стояла такая, что асфальт обжигал лапы, шерсть на спине пеклась, и тело всё чаще начинало чесаться. Насекомых было до ужаса много. Иногда это даже радовало: кузнечики приятно похрустывали на зубах. Мы с интересом охотились на них — особенно я, подсмотрев это у соседских кошек. Так мы и познакомились. Мама-кошка нас не жаловала. Шипела, ворчала, била лапой, если мы подходили слишком близко. Но я появлялся рядом с ними так часто — почти всё лето, — что в какой-то момент её злость стала тише. И тогда я впервые увидел, как охотятся кошки. Гибкие, молниеносные, почти невесомые — но такие жестокие в броске. Такой хищной она была только в двух случаях: на охоте… и когда защищала своих котят. В этом нашем соседстве было что-то уютное. Наверное, потому что мы — животные: будь то собаки, кошки или кто-то ещё — мы довольно быстро привыкаем друг к другу. Конечно, многое зависело от обстоятельств, но всё же. С людьми всё было куда сложнее. Соседствовать с нами они категорически не хотели, и в этом чувствовалось что-то обидное. Мне нравились люди. Занимательные, забавные… когда всё шло по их правилам. Может, дело было не в них, а в самом городе. Он был… неприветливый. Холодный — даже летом, когда асфальт плавился, а воздух дрожал в жаре. Котята за лето успели подрасти, стали ловчее, смелее. Но я всё ещё был крупнее — и, думаю, так будет всегда. Мама-кошка была маленькой, изящной, и её дети, скорее всего, унаследовали это. Старший брат иногда тоже подходил к ним — понаблюдать или понюхать, но хозяйка территории — мама-кошка — была к нему менее терпелива. Разве что мои сестрички, как ни странно, заручились её молчаливым согласием. Видимо, женская солидарность распространялась и на нас. Но даже тогда было видно, как она следит за каждым нашим шагом — напряжённо, с ленивой настороженностью. Её терпение казалось тонкой нитью, готовой оборваться в любую секунду. Поэтому я и не лез слишком близко. Старался не злоупотреблять её гостеприимством. А мама-собака всего пару раз видела нас вместе — меня и котят, — но так ни разу и не подошла ближе. Они с соседкой-кошкой обменялись взглядами… долгими, молчаливыми. Словно всё поняли друг о друге без слов. После этого — ни одной встречи, ни одного лишнего шага навстречу. Это было странно. Непонятно, но… как будто правильно. Возможно, это было что-то на уровне инстинктов. Или материнской души, если так можно сказать. Я и сам не знал, как ещё это объяснить. Это спокойное соседство продлилось почти до конца лета. Мы хоть и были вынуждены время от времени уходить — скитаться, искать новые места, где можно добыть еду, — но почти всегда возвращались обратно.
