Хроники путешествий: История одного пса.

      Жизнь действительно начала резко меняться — и, увы, не в лучшую сторону.       Всё, как мне кажется, началось с той странной зимы. Мы впервые увидели снег — холодный, сыпучий, блестящий. Он казался волшебным. Мы визжали от восторга, гоняясь за снежинками, зарываясь в сугробы, будто играли в сказке, о которой раньше только слышали по звукам улицы.       Но тёплая зима была обманчивой. Почти сразу её сменила настоящая буря — снежный шторм, который накрыл город и его окраины. Сначала это казалось чем-то величественным… пока не стало пугающим.       Наш новый дом с трудом выдерживал напор стихии. Он всё ещё стоял, но холод пробирался внутрь всё глубже. Деревянные стены, когда-то спасавшие нас от ветра, теперь лишь хрупко отделяли от леденящего дыхания улицы. Мы начали волноваться, что вскоре снова придётся уходить.       Мы бродили по обледенелым тротуарам, вглядываясь в окна и подбираясь к мусорным бакам, в надежде найти хоть что-то съедобное. Люди сновали мимо, кутались в пальто, торопливо забегали в дома — туда, где тепло, где пахнет едой и слышен смех. Туда, где их ждали.       Семья…       Мы тоже были семьёй. Настоящей. И, несмотря на холод и голод, мои брат и сёстры всё ещё радовали меня своим присутствием.       Но однажды мой старший брат отбился от нас. Он первым свернул в закоулок — в надежде найти еду — и столкнулся с людьми, которые не обрадовались его появлению.       Мы в испуге разбежались, кто куда. А мама-собака, завидев угрозу, зарычала, сорвалась с места и, не раздумывая, бросилась вперёд — лаять и защищать своего щенка.       Тихо поскуливая, он спрятался за мамой. Её грудь вздымалась от рычания, шерсть стояла дыбом. Заметив перед собой разъярённую собаку, люди попятились — не осмелились приблизиться. Проворчав что-то между собой, они поспешно вернулись в переулок.       Мой брат всегда был тем, кто чаще остальных попадал в передряги. Любопытный, порой неосторожный, он частенько нарывался на недовольство прохожих. Мама-собака почти никогда не попадалась — она была опытной, быстрой и наученной улицей.       Сестры же… были другими. Пугливыми, аккуратными, словно в них и правда осталось что-то домашнее. В их движениях не было резкости, в глазах — огня. Они будто не принадлежали этой улице, как будто попали сюда случайно и всё ещё ждали, что кто-то заберёт их обратно, в тёплый дом.       И хоть мы все были от одной матери, в них не чувствовалось ни дикости, ни той жёсткости, с которой живут уличные щенки.       Впрочем, и я сам не мог похвастаться этой дикостью.       Я понемногу уставал от уличной жизни, хотя прожил-то совсем немного. Но уже тогда чувствовал: усталость приходит не только к старым — она приходит к тем, кто слишком рано взрослеет.       Мне всё ещё было непривычно жить в мире, где нужно постоянно быть настороже, где каждое утро — как новая битва за еду, тепло и покой.       И всё же… я медленно, почти незаметно, начал привыкать.       Это было делом времени.       Брата было жалко. Несмотря на его смелость, он часто попадал в неприятности. А я… я всегда держался подальше от людей.       Мне было любопытно — в них было что-то притягательное, живое, шумное, — но подойти ближе я не решался.       Потому когда мой старший брат смело направлялся к людям, я одновременно восхищался им… и боялся за него. Что будет, если однажды он нарвётся по-настоящему, и мамы рядом не окажется?       И всё же, я хотел верить, что у людей есть сердце. Что сочувствие — не выдумка. — Держите, бедолаги.       Под лапы мне подкатился кусок хлеба — он был ещё чуть тёплым, но быстро остывал под пронизывающим ветром. Из него выглядывала тонкая сосиска, источавшая лёгкий, дымный пар.       Я замер. Слюна уже начала стекать с языка, но я сдержался — поднял взгляд на человека, бросившего угощение.       Это было неожиданно. Настолько… по-доброму.       Раньше мы всё доставали через силу — через боль, через мусорные баки, через наглость и риск. Иногда нам везло. Иногда — нет.       Бывали дни, когда мы, обессилев от голода, буквально вырывали еду из рук прохожих. Тогда и злость на нас была, и удары, и крики.       Но со временем всё изменилось. Мы со старшим братом подросли, стали быстрее, проворнее — и именно мы взяли на себя главную задачу. Мы стали добытчиками.       Да, я опасался людей. Но голод легко стирал границы страха. Он подталкивал к безрассудным поступкам, заставляя забывать о предосторожности — и я, задрав голову, рвался вперёд, отбрасывая прочь свои сомнения.       С интересом я склонил голову набок, разглядывая мужчину, бросившего хлеб. Он был волосатый, неопрятный и пах странно. Среди всех людей, которых я встречал, этот отличался — у него было куда больше шерсти на теле, и в чём-то он казался… ближе. — Ну чё вылупился? Бери и беги, пока вас тут не отмутузил кто, — пробурчал он с ленивой иронией, махнув рукой, будто отгонял назойливую муху.       Я не понял тогда, смеётся он надо мной или сожалеет. Наверное, и то и другое.       Совет его был дельный, и я не стал тянуть — схватил трофей и, пригнув уши, метнулся к своей семье.       Обернувшись, я бросил последний взгляд на странного человека. Он всё так же сидел у стены, прикрыв глаза. Я тихо тявкнул, пытаясь выразить благодарность. Он, услышав, осклабился — зубы жёлтые, редкие, но улыбка добрая — и посмеялся.       Махнул мне ещё раз, и с усталым вздохом откинулся назад.       Что его так рассмешило — я пойму только через несколько лет, когда научусь распознавать интонации, выражения, чувства, скрытые в голосах людей.       Но я помню его до сих пор. Помню, как он поделился с нами тем, что имел. И не потому, что хотел выглядеть хорошим, а потому что понимал. Он был таким же, как мы.       Таким же бездомным. Таким же выброшенным на обочину жизни.       Снежинки беззвучно падали на землю, и я, прижав к себе тёплый кусок хлеба, поспешил вслед за семьёй.       Иногда моя вера в людей поражала даже меня самого.       Но тогда…       Тогда я был уверен — в каждом правиле есть исключения.       «Хот-дог» — так называли ту вкуснятину, которой меня угостили. Почему в названии фигурирует «собака», я так и не понял. Но вкус… О, он был божественным. Кажется, вся наша семья оценила его так же высоко, как и я. Разумеется, такие угощения люди просто так не раздавали. Разве что случайно роняли — тогда вступали в игру мы.       Эх, если бы только они чаще что-то теряли…       То, что для них было мусором, для нас становилось шансом. Шансом насытиться, выжить, прожить ещё один день. Жаль, что они этого почти никогда не понимали.       Почти.       Иногда встречались исключения — редкие, как теплый ветер посреди зимы. Как тот щедрый бездомный.       Зима мне определённо нравилась. Даже если было холодно, а лапы тонули в снегу — в этом тоже было что-то приятное. Снег скрипел, хрустел под подушечками, искрился на солнце, и всё вокруг казалось волшебным.       Казалось, середина зимы делала людей немного счастливее. Они чаще улыбались, реже прогоняли нас, и даже иногда разговаривали с добротой в голосе.       А целую неделю весь город сиял яркими огнями — витрины, окна, улицы. Всё было украшено блестящими штуками, лентами, лампочками. Я не знал, зачем это нужно, но выглядело красиво.       Люди называли это время — праздником. Тогда ночи будто отступали: небо зажигалось вспышками и искрами, громкими звуками и запахом дыма. Город словно оживал, в него будто вдыхали жизнь.       Для меня и моей семьи это было одно из лучших времён. К концу этого длинного и шумного торжества повсюду оставались кусочки еды — тёплой, сытной, пахнущей сказкой. Люди, видно, не могли доесть всё, что готовили. Иногда мы находили ещё тёплые блюда. Чаще — холодные, но всё равно вкусные. Это были настоящие пиры, хоть и не для нас. Но нам доставались их следы, и этого было достаточно.       Правда, меня немного пугали странные пухлые люди в широких костюмах. Они казались слишком большими, неестественно наряженными, а их громкий смех звучал странно. Люди показывали на них пальцами и говорили «красный», но для меня это был просто один из серых оттенков.       Порой прохожие ругались с этими «красными» великанами, и я не понимал — они радовались или сердились. Видимо, даже в такие светлые и весёлые времена оставались вещи, которых я всё равно не мог понять. Проблемы, не имеющие запаха и формы.       Праздников у людей в году было не так уж и много. И я говорю не о тех шумных посиделках, где запах еды сводил с ума, заставляя поджимать нос от непреодолимого желания. Настоящие праздники — редкость. Настоящий отдых — ещё реже.       Хотя, что мне, бродяге по жизни, рассуждать о таких вещах?       И всё же… мне очень хотелось смотреть на людей не как на угрозу, а как на нечто тёплое, живое, душевное. Иногда я ловил в себе это странное чувство — желание доверять. Оно не имело запаха, но грело изнутри.       Я всё ещё вспоминал того бродячего человека. Потом я видел его лишь мельком: он уже не казался таким потрёпанным жизнью, и даже волос на теле, кажется, стало меньше — или он стал их убирать, как делают люди.       Похоже, в его судьбе что-то начало меняться. Медленно, шаг за шагом. И я чувствовал за него радость. Наверное, потому что он стал для меня чем-то вроде доказательства: даже у брошенных есть шанс.       А ещё, один из больших плюсов этого яркого зимнего праздника — сладости. Эти чудеса, что тают на языке, оставляя шлейф счастья и вызывая слюну, капающую прямо с языка. Со стороны я, наверное, выглядел пугающе: глаза горели, отражая свет фонарей, пасть была открыта, язык высунут… Вряд ли в этом было что-то милое.       Но, несмотря на мой «жуткий» вид, стоящие за прилавками пекари почему-то всё равно находили время — и, главное, щедрость — угостить чем-то вкусным и сладким.       Так бы и жил — от праздника к празднику. Наполнял живот чем-нибудь вкусным, а главное — съедобным, а потом просто прятался где-нибудь в тишине и покое. Наверное, именно так я тогда представлял себе идеальную жизнь. Но природа распорядилась иначе. У неё были свои законы: выживай, ищи, хватай, тащи… Не ради удовольствия — просто чтобы не умереть с голоду.       Зима, как я понял со временем, — одно из самых беспощадных времён года. Не зря дикие звери, как я теперь знаю, готовятся к ней заранее: запасаются жиром, обрастают густой шерстью, чтобы хоть как-то пережить холод и постоянный, жгучий голод.       А у нас такой роскоши не было. Мы не могли запастись ни едой, ни теплом — хотя бы потому, что нас было семеро. Семь голодных ртов, и каждый из них требовал своего куска.       А значит — еды нужно было гораздо больше.       Я не особенно стремился что-то менять в своей жизни. Возможно, просто привык, что всё вокруг стоит неподвижно — как старый каменный памятник, на который лишь изредка кто-то обращает внимание.       Стабильность казалась мне чем-то надёжным. То, что не менялось, не несло угрозы.       А всё новое — это всегда риск. Незнакомое могло быть опасным, и потому мы чаще сторонились его, словно тени, прячущиеся от света.       В этом было что-то правильное. Такая осторожность помогала выживать — не только нам, но и другим обитателям улиц. Правда, людей этот закон не касался. Мир принадлежал им, и порой казалось, что для нас в нём просто не осталось места.       Но зима… зима действительно принесла с собой перемены.