Хроники путешествий: История одного пса.

      Свою вторую весну я встретил один.       Время, которое прежде ассоциировалось с радостью, с нашим рождением, теперь не вызывало прежнего трепета. Весна была тёплой, но её тепло казалось чужим. Будто солнце светило не для меня — или, может, я просто разучился это ощущать.       Всё погасло. Печаль осталась, но со временем притуплялась, словно утихала в глубине сердца. Хотя прошло совсем немного времени, я чувствовал, будто прожил целую жизнь.       Месяцы мелькали, сменяя друг друга, как вспышки света. Каждый оставлял в памяти свой отпечаток — тёплый, резкий, горький. Но, как следы на влажной земле, эти отпечатки со временем высыхали и исчезали. Оставалось лишь ждать, когда ветер унесёт их окончательно.       Я пытался жить — так, как будто всё ещё рядом была семья. Наслаждаться каждым днём, помнить, ради кого остался. Но это оказалось труднее, чем я мог представить.       Впервые за долгое время я задал себе вопрос: чего я хочу от жизни?       Мне было всего два года, но я уже познал, что такое утрата, одиночество, страх и бесконечная тоска.       Я был готов уйти. Ждал лишь, когда сойдёт снег. Слякоть и скользкие дороги казались не такими страшными, как глубокие зимние сугробы, через которые уже не хотелось пробираться.       Так должно было начаться моё путешествие. Но призраки прошлого не отпускали. Они цеплялись за меня — запахами, звуками, знакомыми тенями на стенах.       Я остался в старом городе ещё на один год. Сам не знал зачем — будто что-то держало, не давало уйти. Возможно, в глубине души я всё ещё надеялся найти кого-то… хоть кого-то из семьи.       Эта надежда с каждым днём угасала, но стойкость, доставшаяся от матери, не позволяла мне сдаться. Не давала мне погрузиться в забвение.       Солнце припекало последние пару недель. Будто сама весна давала знак. Дороги, ещё недавно утопавшие в глубоком снегу, постепенно освобождались, обнажая мокрый асфальт, словно сбрасывая с себя тяжесть зимней тишины.       Где-то внутри меня что-то шевелилось — назойливое, скользкое чувство. Я не мог понять, что это было, но всей душой хотел от него избавиться. Оно тревожило, как предчувствие, как тень, которую не стереть.       Это была моя третья весна.       Осознание пришло внезапно, как вспышка. Я и не заметил, как быстро пролетело время. Три весны. И эта — первая, которую я решил начать сам. Мое путешествие... Я был готов взять от него всё, что оно могло предложить.       И тогда я понял — пора. Я больше не мог откладывать свой уход. Внутреннее чувство подсказывало: если не уйду сейчас, больше не уйду никогда. Это был последний шанс, и я чувствовал это каждой клеточкой.       Иногда мне страшно думать: а что, если бы я остался ещё на пару дней? Возможно, город бы больше не отпустил меня. Возможно, я бы врос в него, как в старую рану.       После моего ухода внезапно обрушилась метель. Холодная, злая, как предупреждение. В тот момент я осознал: пути назад нет.       Город, сама природа, казалось, прогоняли меня из моего детства.       И кто я такой, чтобы мог противиться этому?       Выживать по пути в другой город было непросто. Возможно, я сделал правильный выбор, отправившись в путешествие именно весной — когда природа просыпалась, а вместе с ней из спячки выходили звери. Воздух был совсем другим — свежим, живым, ни капли не похожим на тяжёлое городское марево.       Но и здесь были свои трудности.       Я не знал, что можно есть, кроме насекомых. Они уже порядком надоели. Не то чтобы я жаловался — я вырос на улицах, где даже найти еду было задачей со звёздочкой, а добыть её — отдельным квестом. Просто, когда ешь одно и то же утром, днём и вечером, даже терпение начинает скрипеть.       Зимой в городе было легче: находились обрезки, объедки, кто-то что-то выбрасывал.       А лес... Лес — это совсем другой мир.       Я был плохим охотником. Почти никудышным. Часто просто шёл по следу, надеясь, что наткнусь хоть на что-то. Летом в лесу полно жизни — птицы, грызуны. Я охотился по-кошачьи, как мне казалось, подолгу замирая у найденной норки, в надежде на шанс.       Мне было скучно, но и выбора не оставалось. И всё же, когда удача улыбалась — я вспоминал соседку-кошку. Спасибо ей за уроки импровизированной охоты.       Каждая пойманная мною добыча казалась вкуснее любой булочки или мясной кости, выброшенной на улицу.       Будто я насыщался не только едой… но и гордостью за самого себя.       Может, зверьки и были немного сонными — уставшими после зимы, голодными, не такими осторожными, как обычно… Но мне было всё равно. Я просто поджидал и ловил. Это был не спорт и не развлечение — это было выживание.       А ещё я до конца так и не понял, зачем соседка-кошка жевала траву. Больше того — она приучала к этому котят. Я пару раз попробовал… И после этой гадости есть мне совершенно не хотелось. Может, это такая кошачья хитрость? Или же я просто не создан для зелени. Всё-таки город меня испортил.       Грызть ветки — и то временами казалось веселее.       Осень встретила меня в дороге — на асфальте, ещё влажном после недавних дождей. Воздух был сырой, с примесью затхлости, но лёгкие наполнялись свежестью гниющей листвы. Машины проносились мимо, будто меня и не было рядом. Это безразличие дарило странное, тихое одиночество, которое я совсем недавно научился ценить.       Как я уже говорил, я провёл в городе, где родился, ещё почти год. Обошёл все знакомые улочки, словно откладывая прощание и наполняя память старыми, но уже иначе воспринимаемыми воспоминаниями.       Иногда город менялся — то строилось что-то новое, то ломалось старое. Люди упорно заполняли пустые пространства устройствами и домами. Мне это казалось странным и немного смешным.       Среди таких изменений появилось место, которое я невольно стал навещать — его называли «шатёр». Слово короткое и приятное, но долго не укладывалось у меня в голове. Примерно как «машина» — одно из первых человеческих слов, которые я выучил, слушая их в детстве.       Шатёр пах приторно и сладко, воздух внутри был тяжелым и душным, но туда постоянно стекались люди. И, что удивительно, все каким-то чудом там помещались.       Там было ужасно шумно. Но я не боялся, что меня заметят — животных, как оказалось, там хватало и без меня. Я прятался под сиденьями, втискиваясь между ногами людей, замирая в узкой, тёмной щели.       Это было тесно и жарко, но это вызывало некое успокоение.       А «представления», которые устраивали люди, были поразительны. — На сцену выходят! Дамы и господа, Саймон и Лу! Наши звёзды сцены!       Да, здесь было очень шумно, но стоило мне почувствовать, как на голову падают кусочки еды, — и все неудобства сразу забывались.       Лошади. Точнее, жеребец и кобыла. Они были удивительно красивые, насколько я, конечно, мог это понять. Больше всего меня завораживала их густая, длинная шерсть на голове — грива. Она казалась мягкой и блестящей, как уличные ленты, развевавшиеся на ветру.       А трюки, которые они выполняли, — были по-настоящему волшебными.       Никаких седел, вожжей или всадников. Они двигались сами — свободно, как будто танцевали. Один-единственный человек стоял неподалёку и, по всей видимости, был главным. Только он поднимал руку или делал едва заметный жест — и лошади тут же начинали движение.       Они скользили по арене, ускорялись и замедлялись с такой лёгкостью и грацией, что казались чем-то большим, чем просто животные. Волшебными существами. Живыми стихиями.       Я не считал, сколько было трюков. Да это было и не важно. Всё происходящее на арене завораживало. Я, как и люди, восторгался тем, что видел. Может быть, потому, что прежде ничего подобного не наблюдал — такие шатры приезжали крайне редко.       Но встречали их с большим энтузиазмом.       Когда я пробирался сквозь леса, стараясь запоминать, насколько далеко находится дорога, мне было по-настоящему страшно потеряться. Иногда я помечал деревья — как знак, что здесь уже был. Это немного успокаивало.       Даже в чаще леса меня всё волновало и будоражило. Я словно заново открывал мир, а лесные жители приводили меня в неподдельный восторг.       Поначалу я думал, что видел лошадей. Они двигались грациозно, быстро — почти как те, которых я наблюдал раньше. Но позже узнал: это были «олени». Странное имя для странных существ. Хотя… в чём-то они действительно напоминали лошадей — стройные, быстрые, с внимательными глазами и тонкими ногами, будто созданными для стремительного бега.       А вот лошади… я знал их. Большие, мощные, мускулистые. Ели они тоже больше, чем я ожидал. Удивительные создания — добрые, открытые, и, как оказалось, довольно разговорчивые. Кажется, им не хватало общения, а тут появился я — молодой, наивный, почти ничего не знавший о внешнем мире.       Это стало нашей маленькой традицией — я приходил к ним, а они делились историями. Интересными, странными, добрыми. И с каждым рассказом я чувствовал, как мир становится чуть больше и чуть понятнее.       Их звали Саймон и Лу. Я слышал, как их представляли — так называли их люди. У них были имена. И это казалось чудом, ведь я всё ещё оставался псом без имени.       Шерсть у них была цвета первого снега — мягкого, чистого, невесомого. А в свете ярких ламп они будто искрились зимними огнями.       Место, куда я приходил, они называли — цирк. Это было их жилище, их временный дом, наполненный светом, голосами и постоянным движением. И тогда в сердце моём снова кольнула тень тоски.       Я продолжал своё путешествие: через парки, пыльные дороги, сырые перелески и шумные улицы. Я старался не сворачивать с намеченного пути и всегда приходил туда, куда собирался. Я хотел, чтобы они — те, кого я помнил — увидели этот мир сквозь мои глаза. Может быть, так я мог бы хоть немного искупить свою вину за то, что не смог помочь никому. Не удержал. Не защитил.       Мои новые друзья — Саймон и Лу — никогда не задерживались в одном месте надолго. И вскоре им вновь пришлось отправиться в путь. Перед отъездом они пожелали мне удачи… и позвали с собой.       Я был умным псом — по-своему. В детстве мама говорила, что у нас в крови и собачья хитрость, и настоящий ум. Видимо, что-то от неё мне всё же передалось. Я отказался. Даже если бы люди приняли меня, я не чувствовал бы их мир своим. Ни этот шатёр, ни улицы, ни временное тепло ладоней — ничто не стало бы для меня домом.       Как и все, кого я знал… Саймон и Лу уехали.       Но я не тосковал. Не рвал землю лапами от боли. Не скулил.       Потому что, как когда-то с соседкой-кошкой, я знал — они живы.       А олени, которые с виду напоминали лошадей, на самом деле лошадьми не были. Их длинные, тонкие ноги напоминали стручки, а маленькие головы выглядели немного нелепо на фоне их округлых, плотных тел. Хвосты — короткие и смешные — почему-то показались мне особенно симпатичными.       Я бы не сказал, что олени были сильными. Скорее — пугливыми. Они всегда держались на расстоянии и к людям не подходили. Для меня это стало настоящим открытием — чтобы кто-то боялся людей настолько. Но чем больше я наблюдал за ними, тем яснее становилось: они имели на это право. Мы с ними смотрели на мир по-разному, и, кажется, я начинал это понимать.       Когда они увидели меня впервые, один из них — высокий, с ветвистыми рогами — чуть было не набросился на меня. Он был встревожен, защищал своё стадо, и я не держал на него зла. Он просто делал то, что должен.       Позже я узнал, что люди часто выходят на охоту и берут с собой собак. Охотничьих. Наверное, я показался им именно такой собакой — и это их испугало.       Я не был на них в обиде. Мы испугались друг друга — и сейчас я готов с этого посмеяться.       Они ушли вглубь леса, подальше от машин и шумных дорог. Всё же я иногда сбивался с пути, и именно так наткнулся на их табун. Даже немного неловко признавать, что я оказался не таким уж искусным путешественником, каким себя считал. Но некоторые из них даже восхитились моей смелостью — не каждый отважится бродить по миру в одиночку.       Олени всегда держались вместе — так было безопаснее. Как оказалось, в этих лесах водились волки. В каком-то смысле мы с ними родственники… но, откровенно говоря, собаки всё же дружелюбнее.       Мне было жаль расставаться с новыми знакомыми. И я, как уважающий себя пёс, решил сопровождать их. Почти как пастушья собака — шёл рядом, охраняя табун. Это придавало мне чувство гордости: впервые в жизни я кого-то защищал. И вместе с этой гордостью пришли смелость и уверенность в собственных силах.       Даже тот самый самец, что в первый раз хотел меня боднуть, со временем, кажется, признал меня. Мы с ним будто заключили молчаливое соглашение: идти рядом. И мы шли — не друзья, но товарищи по пути.       Я ведь говорил: между животными договориться всегда проще. Не то что с людьми.       Волков я видел только издалека. А позже — лишь на странных цветных картинках, что двигались внутри стеклянной коробки, которую люди называли «телевизором». И, честно сказать, я был даже рад, что никогда не встретился с ними лицом к лицу. После того, как увидел по этим пластинкам, как жадно они рвут свою добычу, я понял — вряд ли бы пережил такую встречу.       С оленями же у нас сложились почти соседские отношения. Они оказались удивительно проворными — я едва поспевал за ними, особенно когда они пугались и бросались бежать.       Еду в лесу было добывать нелегко. И, похоже, это касалось не только лета, но и осени.       Я знал, что не смогу пережить зиму в лесу так же, как мои новые соседи. Поэтому решил покинуть их до того, как выпадет первый снег. Ради своей безопасности — и, к сожалению, с ноткой печали — я ушёл спустя месяц странствий с ними.       Мы расстались далеко от дорог, в глуши, где не слышно было даже шума машин, не видно ни одного фонаря. Просто лес — и наши следы в опавшей листве.       Получается, они провожали меня весь путь. Да, именно так — меня провожали, не наоборот.       Я обежал весь табун, словно прощаясь с каждым. Запоминал запах, взгляд, поведение. Все они были добрыми соседями, достаточно долгое время.