Часть 9
28 августа 2025 г., 16:14
Я всё ещё бродил по окрестностям. Земли здесь было немало для собаки, но, похоже, для фермеров её всё равно оказалось недостаточно.
Мистер Баккерс часто заводил разговор о том, чтобы расширить свои владения. Его глаза загорались, и он становился по-настоящему одержим этой мыслью. Мне иногда даже хотелось улыбнуться, наблюдая, как Миссис Баккерс вовремя остужала его «безумную» затею. Она твёрдо утверждала, что они не справятся с ещё большим урожаем. И добавляла со всей серьёзностью:
— Не дай Бог, ещё больше живности.
В этом вопросе она была непреклонна. Помощников нанимать они тоже не хотели. Думаю, останавливало их не только хозяйство, но и что-то ещё, о чём они молчали.
А я тем временем наслаждался днями на ферме. Сухая зима оказалась куда приятнее, чем я ожидал. Я быстро привык к мысли, что снега здесь почти не бывает.
К началу весны я понял: на ферме живём не только мы с Мистером Баном и курицами. Здесь была своя, тихая, но насыщенная жизнь, и каждый жилец имел свой характер. Но обо всём по порядку.
У меня было достаточно времени, чтобы познакомиться с Маком — старым жеребцом. Он стоял в тени конюшни, неторопливо жевал сено и будто никогда никуда не спешил. Его движения были тяжелыми, словно каждый шаг напоминал ему о прожитых годах. Иногда, глядя в его глаза, я видел усталость, которую нельзя снять отдыхом. Будто он носил на себе невидимое бремя — груз долгих лет, тяжёлой работы и старых воспоминаний, что не делились ни с кем.
Я часто заглядывал к нему. Просто садился рядом и сидел молча, слушая, как он дышит. Мак отвечал тем же — спокойным присутствием. В этом было что-то особенное: он не нуждался в словах, а я не требовал ответа. И так мы находили общий язык — два одиночества, которые понимали друг друга без звука.
Но, кроме Мака, на ферме был ещё один «особенный» житель — осёл. Вот уж кто умел показать характер. Он смотрел на меня снисходительно, упрямо прижимал уши и, кажется, в глубине души злился, что рядом с ним оказался ещё один пёс. Ему и одного Мистера Бана хватало. Двух собак он явно не переносил.
Я и сам не стремился навязываться этому гордецу. Друзьями нам не быть, это я понял быстро. Да и, признаться, без участия надменного осла на ферме было с кем поговорить.
Я бы сказал, у Баккерсов живности было куда меньше, чем у их соседей. Иногда Мистер Баккерс брал меня с собой к другим фермерам, и тогда я мог наглядно сравнить: у Стэна хозяйство выглядело почти скромным.
Постепенно я понял, что у Баккерсов главное — не скотина, а земля. Они выращивали еду: фрукты, овощи, корнеплоды. Животные были лишь дополнением, а не основой. Даже куры, что порой удирали за пределы двора (и которых я лично возвращал, за что получал похвалу), держались больше ради яиц и мяса, чем ради самого хозяйства.
Наверное, следовало догадаться об этом и раньше. Но я не слишком вникал во все эти человеческие тонкости.
Вообще, этого гордого зверя я увидел лишь следующим летом, хотя сам жил на ферме уже не первый месяц. Было странно — столько времени под боком у людей, а его я ни разу не замечал.
Секрет оказался прост: осла почти всегда держали взаперти. Животина он был не только упрямая и гордая, но ещё и вспыльчивая — любил буянить и пускать в ход копыта, словно человек кулаки. Из-за этого его часто запирали в конюшне.
Там же обитал старый конь, которого я заметил ещё весной. Он редко покидал своё стойло, но каким-то образом умудрялся удерживать осла в узде. Будто имел над ним невидимую власть и авторитет. Звучало это странно даже для меня, но факт оставался фактом: рядом со стариком жеребцом задиристый осёл вёл себя смирнее.
До переселения в конюшню его держали в стороне, ближе к яблоневому саду. Я толком не знал, что там было, но подходить к тому месту мне совсем не хотелось.
Фруктовый сад занимал немало места. Я мог носиться по нему всё утро и каждый раз находить что-то новое. За городом жизнь била ключом — насекомых здесь было невероятно много, даже больше, чем в лесу. Жеребец Мак уверял, что летом так всегда: кругом зелень, цветы, ароматы.
Фермер же заботился о саде по-своему — собирал «компост». Это была жутко вонючая куча, которую он потом использовал как удобрение. Запах стоял такой, что я не подходил ближе десятка метров: слишком сильно бил по носу и надолго лишал меня обоняния. Но, как ни странно, именно благодаря этой мерзкой куче плоды вырастали крупными, яркими и сладкими. А сладости я любил. Часто с веток падали яблоки или груши, и я, не смущаясь, подбирал их прямо с земли.
А рядом с садом жили пчёлы. Несколько аккуратных домиков из светлого дерева стояли чуть в стороне. Маленькие и порой злые существа, они жалили больно, если их тревожить. Поэтому, когда мистеру Баккерсу нужно было подойти к ульям, он надевал забавный костюм — сетку на голову и белую куртку. И только так отважно шёл за их мёдом.
Зимой пчёлы прятались в своих домиках, а весной, стоило солнцу пригреть, вылезали наружу и принимались за работу. И жили они здесь не зря: яблони и другие деревья в саду цвели пышно, заманивая их.
Я же пару раз сунулся к ульям с носом, слишком уж любопытно было. И быстро узнал: ужалят они очень больно. Ошибки, за которые мне пришлось расплачиваться собственной глупостью.
К счастью пчёл, как и кур, держали только для себя. Лишь изредка Баккерсы обменивались мёдом или яйцами с соседями.
Я к ульям теперь не лез — как бы солнечный мёд ни манил, рисковать я не собирался. Обычно добывал его другим способом: выпрашивал у мистера Баккерса. Поппи, разумеется, такими сладостями меня не баловала.
— Хорошая собака не должна быть избалованной, — говорила она строго.
Я же и не считал себя избалованным, поэтому с лёгкой душой шёл к фермеру и разворачивал свой главный приём — «грустные глаза». Долго тренировался, и, похоже, результат того стоил: мистер Баккерс редко выдерживал. Втихомолку он всё же угощал меня кусочком сладости, хотя потом и получал от жены нагоняй. Поппи была женщина боевая и строгая. Мои ужимки её совершенно не трогали — она слишком хорошо знала цену моим кривляниям, которые видела не раз.
***
Летом забот у фермеров становилось в разы больше. Баккерсы с рассвета до заката возились в земле. Весной они начали выкорчёвывать старые яблони — кривые, сухие, плодов почти не дававшие. Глядя на них, даже я понимал: пора уступить место молодым саженцам. В такие дни я был мало чем полезен. Тяжёлые ветви и упрямые пни не поддавались моим зубам и лапам, и мистеру Баккерсу приходилось разбираться с этим самому. Я лишь сидел неподалёку с мистером Баном, наблюдал, как хозяин работает, и молча ждал, когда он наконец закончит. С Баном мы первое время ютились в одной будке. Я охотно уступал ему место: во-первых, не хотел занимать чужой домик, а во-вторых, нам вдвоём там и вправду было тесновато. Так мы и жили, пока Поппи Баккерс не вмешалась. Она не просто намекнула, а прямо сказала мужу, что давно пора поставить для меня отдельную конуру. К счастью, о новой будке она позаботилась ещё зимой. Снега не было, но ветер пронизывал до костей, и тёплый, свежесбитый домик оказался как раз кстати. Особенно в память врезалась одна сцена — как мистер Баккерс пытался отправить на выгул старого жеребца. Мак, похоже, вовсе не горел желанием покидать своё уютное стойло. Он стоял, тяжело дыша, будто сам воздух в конюшне был ему милее свежей травы. Но фермер думал иначе: ловко закинул упряжь на морду старику и, хлопнув его по шее, бодро потянул вожжи. — Давай, старина Мак, пора бы и на прогулку! Жеребец и ухом не повёл. Ни шагу, ни даже намёка на движение. — Ну же, Мак, солнце светит, трава зелёная, и дождя нет, — уговаривал его фермер, словно ребёнка. Но вся его бодрость разбивалась о неподвижность коня. Тот стоял, как вросший в землю, и не проявлял ни малейшего интереса к обещанным прогулкам. Уговоры не произвели на него ровным счётом никакого впечатления. — Ну что мне с тобой делать? У меня и так дел по горло! — тяжело выдохнул мистер Баккерс, будто уже не коня уговаривал, а самого себя. Теперь они оба дышали громко, как два упрямца, соревнующиеся в том, кто кого пересидит. Мак пару раз гулко топнул копытом, и из-под него взметнулось облачко пыли. Казалось, он нарочно поднимал этот туман, насмехаясь над усилиями старого хозяина. Стэн устало покачал головой и заговорил другим тоном: — Ты же у нас чемпион, верно? Ну же, старина, вспомни те времена… когда брал медали, получал награды… Жеребец вслушался. Его взгляд стал рассеянным, как будто в глазах поднялся туман воспоминаний. Я не понимал, о каких именно наградах шла речь, но по тому, как напряглись его ноздри и как дрогнули уши, было видно — эти слова что-то глубоко задели. Я вспоминал, как он сам не раз упоминал о забегах своей молодости. Да, было это давно, но воспоминания явно оставались живыми. Мак недовольно фыркнул, но с тяжёлой, гордой поступью всё же вышел из стойла, словно показывая, что делает это по своей воле и вовсе не нуждается в чьей-то помощи. — А ты, следи за ним, — бросил фермер. Мне и напоминать не нужно было. Вот только Мак встретил мой взгляд так, будто присутствие молодого пса рядом с ним — это отдельное оскорбление. Я готов был поклясться: старик почувствовал себя униженным самим замечанием хозяина.***
Мне не хотелось тревожить старую рану Мака, но ужасно манило узнать, чем он заслужил похвалы и награды в молодости. Я мог бы спросить напрямую, но что-то внутри останавливало. Его чуть тяжёлая походка, едва заметная хромота на заднее копыто — всё это будто говорило: «Не трогай прошлое». Поэтому я просто держался рядом, не мешая. Но слова, обронённые мистером Баккерсом, уже поселились в голове, и я никак не мог их отогнать. Так и шагал за жеребцом тенью — ненавязчивой, но постоянной. Хотя он, конечно, и без меня прекрасно знал, где начинаются и где заканчиваются владения фермы. В тот день я чувствовал себя почти пастушьей собакой. Вспоминалось моё путешествие с оленями по лесу — там, как и здесь, толку от меня было немного, и всё же я шёл рядом ради компании. Мак медленно переставлял ноги, словно заново привыкая к земле под копытами. Постепенно его шаги становились увереннее, топот — чуть более бодрым. Сил для настоящего галопа у него уже не хватало, хотя я был уверен: будь он моложе, непременно бы продемонстрировал мне свою прыть. Но даже так было приятно наблюдать, как он ловит солнечные лучи на спину и словно впитывает их. Только вот признаться в этом он бы вряд ли смог. Издалека за нами наблюдали — не доверяли нашему тандему. И в этом было что-то смешное. Старика иногда приходилось подгонять. Он не спешил, и тогда я начинал носиться вокруг, с шумным лаем подпрыгивая прямо перед его мордой. Мак фыркал, выражая недовольство, но ускорял шаг. Так мы и бродили до самого вечера. И, если честно, у меня сложилось впечатление, что он вовсе не горел желанием возвращаться в стойло. Но с наступлением темноты мистер Баккерс запирал всех животных на ночь. Приятно, когда твои старания замечают и ценят. Даже если просто наблюдают, как ты выполняешь свою работу. Меня это никогда не тяготило — в конце концов, я ведь всего лишь собака. Но, похоже, фермер это ценил: он стал чаще брать меня с собой в город. Мистер Бан, напротив, почти всегда оставался на ферме — он терпеть не мог поездки в старой «колымаге», как без особого уважения называл её сам мистер Баккерс. И, если честно, я понимал почему. Машина гремела так, что уши закладывало, а на ухабах неасфальтированной дороги нас подбрасывало так сильно, что я пару раз падал с заднего сиденья. Неприятно, но терпимо. А вот запах бензина и старого железа бил прямо в нос — вот это уже походило на настоящую пытку для моего чуткого обоняния. К счастью, чем дальше мы ехали, тем приятнее становилось. Поля сменялись низкими холмами, а вдоль трассы всё чаще попадались зелёные кроны деревьев. Дорога становилась ровнее, мягче, и я перестал тревожиться за собственную шкуру. Было лето. Солнце плавилось над раскалённым шоссе, воздух дрожал от жары, но впереди уже чувствовалось дыхание города — свежие кварталы, дома с тенистыми дворами и широкая, блестящая на солнце лента реки Сакраменто, встретившая нас прямо у въезда в Реддинг. Красиво — хоть и жарко. Реддинг оказался куда больше моего прежнего города. Для меня это было как оказаться сразу в двух разных мирах, каждый из которых когда-то назывался моим домом. — О, Стэн, давненько не заглядывал. Слышал про твою тыкву — жалко, главный приз утащил не ты. — А, — мистер Баккерс беспечно махнул рукой, — какое там призовое место... Ховерн перегнал меня на пару килограммов. Да и устал я от этих тыкв. Лучше садом займусь, а огород пусть Поппи ведёт. Мы заехали в один из хозяйственных магазинов. Здесь продавалось всё, что только может понадобиться фермеру: инструменты, семена, удобрения, даже мелкая техника. Люди явно заходили сюда часто — в таких местах всегда витает запах земли, дерева и чего-то полезного. С продавцом у Стэна явно были тёплые отношения. Разговор их шёл легко и по-дружески, и я просто сидел рядом, терпеливо ожидая, когда они наговорятся. Это заняло больше часа, и я снова поразился: как же люди умеют быть болтливыми! Выйдя из магазина, фермер был доверху загружен покупками. С виду казалось, будто он привёз полмагазина. Больше всего его радовали молодые яблоневые саженцы — тонкие стволики, крохотные листочки, ещё нежные и почти прозрачные. Словно новая жизнь в коробках. Лицо мистера Баккерса сияло, как отполированный бампер его старой машины. — Мои хорошие, осенью я вас посажу, — сказал он с такой теплотой, что я не помнил, чтобы о своей «тыковке» он когда-нибудь говорил подобным тоном. Ферма для него была не просто работой — она была его страстью. Ему нравилось копаться в земле, месить руками влажный компост, возиться в том, что горожанин счёл бы грязным и тяжёлым. Такая жизнь подходила не каждому, для этого надо было по-настоящему гореть. А мистер Баккерс горел. Нет, даже пылал. И лишь миссис Баккерс умела вовремя остудить этот пожар, не давая мужу разойтись по полной. — Давай, Баки, нам ещё много где надо побывать. Я бы сказал, что именно такие длинные поездки были одной из главных причин, почему мистер Бан не любил кататься с хозяином. Мы заглянули и в продуктовый магазин, хотя Баккерсы сами выращивали многое на своей земле. Видимо, готовились к чему-то особому. — Ах, годовщина, — вздохнул он устало, но с лёгкой мечтательностью. — Представляешь, Баки, сорок лет вместе, как муж и жена. Для него это был праздник, а для меня — загадка. Сорок лет… Для собаки это казалось вечностью, почти чем-то невозможным. Поездка затянулась до самого вечера. К её концу я был вымотан так, словно сам носил все эти горшки, пакеты и саженцы. Лапы тянулись к земле, веки закрывались сами собой. Добравшись до двора, я даже не дошёл до конуры — просто рухнул прямо рядом с ней и моментально уснул.***
Следующие дни тянулись спокойно. Жара постепенно отступала, и воздух уже не казался таким удушливым. Было приятно понежиться на солнце, не чувствуя той безумной духоты, что висела в самом начале лета. Не сказать, что стало прохладно, но разница ощущалась особенно тогда, когда солнце пряталось за облака. Летние ночи я любил ещё больше. Ветерок обдувал шерсть, сняв дневной жар, и я наконец переставал чувствовать себя курицей в духовке. В такие часы становилось легче дышать, и даже ленивое молчаливое соседство с мистером Баном казалось особенным. Мы оба поддавались этому спокойствию и расслаблялись, словно сами становились частью сонного двора. Яблони всё лето простояли в небольшом стеклянном домике — «теплице». Там было тепло, но не душно, и влажность держала молодые саженцы бодрыми и зелёными. Они терпеливо ждали своей осени. Инструменты для работы всегда лежали под рукой, но желание перекопать всю землю у мистера Баккерса было куда сильнее. Казалось, в такие минуты у мистера Баккерса исчезали все болезни. Будто спина переставала ныть, суставы — скрипеть, и появлялось второе дыхание. А может, и третье. Когда дело требовало, он управлялся со всеми заботами точно в срок, словно и не старел вовсе. Ослу же, похоже, тоже жилось вольготно — его выпускали на ферму слишком часто. И уж слишком много я слышал его ослиного смеха. Это раздражало, но мистер Бан не обращал внимания, и я, глядя на него, тоже учился терпению. Зато Мак быстро наводил порядок: его спокойное присутствие сдерживало шумного упрямца. Я был благодарен старику-жеребцу и часто приносил ему фрукты или овощи — украдкой взятые у Баккерсов. Его компания оставалась для меня особенной. Но о прошлом мы оба молчали. Он почти не рассказывал о своей молодости, а я не трогал тему своей собачьей семьи. Лишь мистер Бан знал всю мою историю. Кажется, они с Маком были почти ровесниками, только конь всё же чуть старше. Иногда мистер Бан говорил, что Мак в юности был отличным скакуном. Но я это и так знал. Потом его, как это бывает у людей, отправили на «пенсию». Я подозревал, что всему виной стала его хромота. И, наверное, был прав. Эх, жизнь может круто измениться в любой момент — и я это знал слишком хорошо. Ещё вчера у тебя есть семья и друзья, а в следующее мгновение всё исчезает. Есть мечта, есть дело всей жизни — и одна травма превращает всё в прах. Я часто думал, как могло бы сложиться иначе. Если бы моя семья осталась рядом. Если бы Мак не получил травму — наверняка он был бы чемпионом. Но прошлое осталось там, где ему и место. А моё настоящее — вот оно. Может, чуть грустное, но по-своему тёплое и реальное. И разве я имел право жаловаться, когда у меня была уютная конура, хорошая компания и свежая еда? Живя так, словно по законам улиц, я учился брать от жизни всё, что только возможно. Осенью мистер Баккерс наконец занялся своими яблоневыми саженцами. За лето они вытянулись, обзавелись новыми листочками и тонкими веточками. Фермер осторожно, но с заметным усилием извлекал будущие деревца из горшков, в которых они провели своё первое лето, и с таким удовольствием закапывал их в землю, что это чувствовалось даже на расстоянии. Он щедро припорашивал каждую лунку компостом, и этот приторный запах ещё долго держал меня в стороне — слишком свежи были воспоминания о прошлых «ароматах». Меня к саженцам подпускали нечасто, будто я мог повредить их нежные корешки. Но обидно мне не было: зато я с радостью копал ямы, а уж сажать доверяли самому мистеру Баккерсу. Миссис Баккерс тем временем поглядывала на нас из окна кухни, иногда выходила проверить, насколько мы продвинулись, и возвращалась к своим делам. А к концу дня её забота оборачивалась ароматной наградой — тёплой выпечкой, от которой невозможно было оторваться. Приятные они, всё-таки, люди. Осень незаметно уступила свои права зиме. Яблоневые саженцы уже прочно обосновались в земле, сбросили последние листочки и стояли голыми прутиками, словно тихо ждали весны. Поля вокруг фермы тоже стихли: трава пожухла, воздух стал свежее и резче, ночи темнели всё раньше. Зима снова пришла без снега. Я уже привык к этой странности и смирился с мыслью, что белого покрывала здесь не дождаться. Но неожиданно, в середине второго месяца зимы, небо всё же подарило нам снег. Совсем немного, но он был. Я, конечно, мечтал о большем, однако радовался и этому: тонкий слой хватал ровно настолько, чтобы на нём оставался едва заметный отпечаток моей лапы. Грустно, но что было, то было. Вслед за зимой должна была прийти долгожданная весна. По моим подсчётам, мне должно было исполниться четыре года. Иногда я задумывался: что сказали бы Баккерсы, если бы знали точный день и месяц моего рождения? Наверное, устроили бы праздник, как это делают люди. Но говорить я не мог, и оставалось лишь молча ждать, как сменяются сезоны. Весна для меня была началом. Временем, когда всё вокруг оживает, когда запахи становятся ярче, а воздух — чище. Но вместе с этим она всегда напоминала о потерях и уходах, о том, что многое в жизни меняется. Не сказать, что я любил какое-то время года больше другого. Когда у тебя нет настоящего дома, ты редко думаешь, где и когда тебе хорошо. Просто живёшь — и принимаешь, что даёт день. Но я знал точно: зиму я опасался, она была для меня испытанием холодом и голодом. Лето же приносило радость — тепло, солнце, ленивые дни и долгие прогулки. Осень я воспринимал спокойно: она словно подводила итоги, укладывала землю спать. А весна… весна всегда была особенной. В ней было обещание чего-то нового. И как известно, весна — время перемен.
