Хроники путешествий: История одного пса.

      Город встретил меня тишиной пустых улиц. К тому времени, как я добрел до окраин, небо уже усыпали белые звезды. Их свет мерцал где-то высоко, но в сиянии уличных фонарей они терялись, блекли. На ферме они казались ближе и ярче, будто висели прямо над головой, и от этого тамошние ночи были особенно живыми.       Всю дорогу я ловил себя на том, что постоянно оборачиваюсь. Будто надеялся увидеть вдали знакомую фигуру или услышать зов, который остановит меня. Но в глубине души я понимал: даже если бы кто-то позвал, я уже не повернул бы назад.       В этом городе, ещё неизведанном, но полном обещаний, было что-то притягательное. Он манил своими огнями и тенями, шептал о новых встречах и испытаниях.       Я шагал по одиноким улицам, едва сдерживая нетерпение, заглядывал во дворы и окна домов, куда доставал мой взгляд. В одном из домов горел свет — несмотря на поздний час, кто-то там ещё бодрствовал. Мне на миг захотелось остановиться, поздороваться по-своему, но я лишь вздохнул и пошёл дальше. Внутри жила осторожность, и потому я с опаской смотрел в подворотни, ожидая увидеть там людей. Но на удивление — их не было. Лишь тени и шелест ветра сопровождали меня.       И всё же память настойчиво возвращала меня к старым временам. Я вспоминал, как люди собирались вместе, смеялись так громко, что их смех перекрывал дневной шум, прячась от забот и усталости. Тогда это казалось вечным, но теперь было лишь далёким эхом.       А ещё я помнил того бездомного. Помнил его глаза, запах и шаги, что сопровождали меня в первые дни моего пути. Я не знал, как сложилась его судьба — встретил ли он тепло и кров или так и остался один. Для меня же с того времени прошло уже достаточно…       Было довольно тепло. Конец весны плавно переходил в начало лета. Воздух в Рэддинге казался гуще, насыщеннее, чем на ферме. Здесь пахло не свежескошенной травой и деревьями, а камнем, пылью, дымком от кухонь и чужими жизнями. Всё это сливалось в странный, но притягательный аромат большого города.       Да, Рэддинг был определённо больше моего прошлого пристанища. Его высокие дома, ряды лавок и узкие улочки сразу дали понять: я попал в совершенно иной мир. В нём было меньше покоя, но больше движения, и, на удивление, мне стало немного тоскливо. Хотя я давно научился бороться с такими чувствами.       И как когда-то в родном городе, теперь пришлось искать временное убежище — место, где можно пережидать ночи и наблюдать за жизнью со стороны.

***

      Днём Рэддинг жил особой, непрерывной суетой. Люди бежали кто куда, каждый со своим делом, каждый с какой-то важной целью. Иногда казалось, будто за ними кто-то гонится, будто если они задержатся хоть на миг, то потеряют всё. Мне же это было непонятно. У меня не было ни дел, ни срочности. Я не спешил и не хотел спешить. Наверное, именно в этом и заключалась вся моя собачья философия.       В какой-то момент я заметил нескольких таких же беспризорников, как и я. Нет, не людей и не бродяг, а собак. Таких же, как я, только с иным прошлым и другой судьбой.       Я и не думал, что наткнусь на подобных себе. Но стоило мне увидеть их оскаленные пасти и холодные взгляды, как всё стало ясно: эти псы давно забыли ласку человека. Они рычали на прохожих, бросались ближе, и люди шарахались от них в сторону, спасаясь от старых, но всё ещё опасных зубов.       Я и шагу не сделал навстречу. В них было что-то волчье, хищное, как будто за каждым из них стоял целый голодный лес. Я никогда не дрался по-настоящему — даже с братом, когда мы играли щенками, всё было лишь забавой, лёгкими толчками и щадящими укусами. А тут передо мной были те, кто не играет.       Наверное, я выглядел жалко и трусливо, когда, поджав хвост, попятился назад, держась от стаи подальше. Но мне была слишком дорога жизнь, чтобы ставить её на карту. Сражаться с ними за кусок города я не рискнул.       Было ли правильно — сражаться за кусок булки или обглоданную кость, если всегда можно было уйти в другое место? Для меня ответ был очевиден. Я не хотел превращать каждый день в битву за хлеб.       Возможно, в глубине души я всё ещё сторонился больших скоплений, будь то стая или толпа людей. Перед глазами снова и снова вставали картины: как люди с диким, голодным взглядом наступали на меня и брата, когда мы пытались достать еды для нашей семьи. Тогда я понял, что множество всегда опаснее одиночки — в них нет жалости, только сила и жадность.       И всё же, меня часто терзало другое чувство — будто в жизни мне чего-то не хватало. Оно особенно обострилось после того, как я ушёл с фермы. Но, если быть честным, я носил его в себе и раньше: когда соседская кошка уезжала с людьми, когда я прощался с Лу и Саймоном, или когда видел, как вожак-олень увёл своё стадо прочь.       Во всех этих встречах и расставаниях было нечто общее. Какая-то тёплая, тихая связь, которую я чувствовал и в их присутствии, и в момент прощания. Их компания неизменно трогала мою душу.       И всё же, люди здесь были слишком торопливы. В один из дней на меня едва не наступил грузный мужчина, куда-то спешащий. От него пахло салом и потом, запах въедливый и тяжёлый. Судя по его размеру, а я невольно сравнивал его с другими, ему было жарко и трудно идти. Он ворчал себе под нос хриплым, усталым голосом, будто сердился не на меня, а на сам город. Я проводил его взглядом и снова пошёл вдоль домов и улочек, то и дело оглядываясь — тревожно, с опаской, что кто-то ещё может задеть меня.       Но жизнь здесь текла по-своему. Люди в большинстве своём обходили меня стороной, словно я был всего лишь частью улицы. Не бросали ни злых взглядов, ни резких слов — и это удивляло. Это было ещё одним отличием от моей родины, где собака на улице могла вызвать и насмешку, и удар ногой.       Они текли мимо меня, как вода вокруг камня, и я с нескрываемым любопытством озирался — то на лица прохожих, то на сам город.       Рэддинг раскрывался передо мной не сразу, но с каждым шагом всё больше затягивал. Узкие улочки петляли между домами, словно нарочно, чтобы запутать чужака. Дома же были разные: одни — старые, с тёмными стенами и покосившимися крышами, другие — крепкие, аккуратные, с большими окнами, откуда тянуло теплом и запахом пищи. Где-то вдали возвышались высокие каменные здания, а ближе к окраинам попадались простые деревянные домики, будто чужие среди камня и кирпича. Фонари ночью отбрасывали мягкий свет, и он ложился на стены, создавая странную смесь уюта и холодной отчуждённости.       Иногда мне казалось, что сам город смотрит на меня — строгими окнами, кривыми переулками, тенями в арках.       Я всё-таки нашёл себе тогда убежище. Совсем небольшое, как раз под мой размер: тёмный проём между двумя домами, где кирпичные стены сходились так близко, что едва ли мог протиснуться человек. Для меня же там хватало места — небольшой уголок с крошечной полоской земли, где пробивались упрямые стебельки травы. Сверху этот закуток прикрывала старая доска, прибитая неровно и давно, и она надёжно защищала меня от дождя.       Рядом стоял магазинчик, скромный и тихий. Люди заходили туда и выходили быстро, словно по привычке, почти не задерживаясь. Я наблюдал за ними, лежа в своей тени, и видел, как на лицах оставалась лёгкая улыбка — будто сам магазин дарил им крошку радости.       Здесь я проводил дни, коротая их за пересчётом травинок. Да, это могло показаться кому-то скучным, даже тоскливым, но мне безумно нравилось. Я наблюдал, как тонкие стебельки качаются на ветру, как перед самым носом пролетает редкое насекомое, а ловкий кузнечик вдруг садится рядом и мгновенно исчезает, стоит мне лишь повернуть голову.       А ночью мой уголок преображался. В моём старом городе темнота всегда означала опасность — и днём, и ночью было страшно бродить по улицам. Но здесь всё было иначе: тишина казалась мягкой, улицы — спокойными, даже звёзды выглядывали из-за фонарей, и мне не нужно было прятаться, замирая от страха.       Я пользовался этим и наслаждался.       Каждое утро я вставал просто для того, чтобы жить. Я не мог бы сказать, что именно искал, но ждал — ждал того момента, когда душа дрогнет и подскажет: «Вот оно». То самое, ради чего стоило идти дальше.       Улицы по утрам казались особенно пустыми. Лишь изредка дверь какого-нибудь дома приоткрывалась, и человек высовывался наружу — на минуту, не дольше. Они выглядывали украдкой, будто проверяли что-то важное, и тут же снова исчезали за дверью. В этих быстрых движениях было напряжение, тревога, желание спрятаться от чужого взгляда.       Люди здесь были осторожные, пугливые. Казалось, они больше всего на свете опасаются за свои жилища.       Не сказал бы, что понимал их тревоги. Но если бы кто-то вдруг попытался выгнать меня из моего закутка в переулках, я бы и не стал сопротивляться. Наверное, потому что не считал то место своим по-настоящему. Просто один угол из сотен, которых всегда можно найти в любом городе. Не более.       Зато ночи мне нравились куда больше дней. Когда вокруг воцарялась тишина, и люди исчезали с улиц, будто растворялись во сне, весь мир словно становился моим. Я мог идти куда захочу — хоть под деревья в парке, хоть забрести к чужим домам и приткнуться рядом с клумбой, полюбоваться цветами. Я этого, правда, не делал, но мысль о такой свободе согревала. Сколько возможностей открывалось передо мной, стоило лишь шагнуть в темноту!       Иногда редкие машины проносились мимо, и их гулкий рев разрывал ночную тишину, заставляя меня вздрагивать. Но вскоре звук стихал, и снова оставалась лишь прохлада ночи и моя собственная тень.       Асфальт еще хранил следы недавнего дождя, и под лапами он поблескивал влажным блеском. В воздухе стоял свежий аромат — острый и чистый, запах молодой травы, только что орошённой небом. Это было так же прекрасно, как и рыжие закаты, что я когда-то встречал на ферме Баккерсов, где солнце бросало свои огненные отблески на спелые яблоки в саду.       Я, вспоминая уроки своей мамы-собаки, осторожно поворачивал голову то вправо, то влево, нюхал воздух и даже сделал круг, словно проверяя сам себя со всех сторон. В груди жила тревога: вдруг кто-то появится и помешает мне пересечь дорогу.       Ночь была густой, и тусклые фонари лишь с трудом рвали её мрак. Их дрожащий свет отбрасывал длинные, искажённые тени, что прятались в самые укромные уголки улицы, будто жили там собственной жизнью.       Я ступил на дорогу — один шаг, второй… и вдруг раздался гулкий рёв, от которого всё вокруг будто содрогнулось.       Честно скажу, я не сразу понял, что происходит.       Сначала — свет. Яркий, резкий, ослепляющий, словно холодное пламя, ударившее прямо в глаза. Я зажмурился, но всё равно ощущал, как этот свет прожигает меня насквозь.       И лишь потом — звук. Пронзительный визг, сливающийся с рёвом, будто сам воздух кричал вместе со мной.       А затем пришла боль. Она полоснула тело внезапно, обрушившись жгучей, тянущей волной, пробирая каждую жилку, каждую кость.       В одно мгновение всё вокруг похолодело. Страх, что терзал меня секунду назад, будто растворился, оставив вместо себя тяжёлую, тихую печаль. Она легла на сердце камнем. Может, я и понимал — для других моя жизнь не имела особой цены, не была чем-то значимым. Но для меня… для меня она была наполнена чудесами: запахом утренней росы, смехом Баккерсов, теплом косточки в зубах, шелестом травы под лапами.       Я не заметил, как колёса машины скрылись вдали, но слышал чужие голоса, резкие, рвущие слух, словно ругательства. Я уже не понимал их слов — они были для меня лишь хриплым шумом, но видел, как расплывающийся силуэт железного зверя уносился прочь, оставляя меня одного посреди дороги.       Мне не хотелось умирать. Совсем. Я жадно цеплялся бы за каждое мгновение, за каждый запах и отблеск фонаря. Но моего мнения никто не спросил. Да и зачем?.. Я ведь просто — собака.       Моя мама-собака никогда не имела хозяев. Она была сама по себе, гордая и осторожная, держалась подальше от людей, наблюдая за ними лишь издалека. А мне, ещё щенку, они казались существами странными и удивительными. Подобно птицам, они курлыкали над своими малышами, оберегали их, носили на руках и почти не отпускали от себя. Их руки же оставались свободными — и в них нередко появлялись плоские блестящие коробочки, «телефоны». В них они громко кричали или шептали, будто общались с кем-то невидимым, и я никак не мог понять, как это возможно.       Теперь же все эти мысли — о том, какой могла бы быть моя жизнь, если бы она сложилась иначе, или как живут другие собаки рядом с людьми, — уже не имели значения.       Я лежал на холодном асфальте, в ночной тишине, под равнодушным светом фонарей и шелестом кустарников за обочиной. И вдруг меня кольнула мысль: а если бы я остался у Баккерсов? Какой могла бы быть моя дальнейшая жизнь?       Возможно, я мог бы и дальше наслаждаться утренними прогулками, слушать неторопливые истории Мистера Бана и молча сидеть в конюшне рядом со стариной Маком. Мог бы бродить по саду вместе с Баккерсами, «помогая» собирать урожай, словно был их верным псом. Но все это оставалось лишь в разряде простых «а если бы» — тех мыслей, которыми обычно мучают себя люди, глядя на прошлое.       Я шел, я путешествовал, всегда стараясь не слишком крепко привязываться к тем, кто становился мне дорог. Я отпускал всё, что успевал обрести, будто сам себя готовил к потерям. Я знал, что никто не задержится рядом со мной надолго — ни моя родная семья, ни соседка-кошка, ни Баккерсы, ни кто-либо ещё. Это было правилом моей недолгой собачьей жизни.       И, наверное, именно тогда, лёжа на обочине дороги, я впервые понял, насколько на самом деле был несчастлив. Сколько бы я ни пытался убедить себя в обратном, внутри зияла пустота, от которой не спастись ни в странствиях, ни в воспоминаниях.       В тот момент мне казалось, что моя жизнь уже окончена.       Моя жизнь — всего лишь жизнь обычного пса, родившегося в городе, имя которого уже стерлось из моей памяти. Для меня он так и остался безымянным — просто город, шумный и беспокойный, но чужой. Я был его частью, как пыль на мостовой, как отголосок шагов, быстро теряющийся среди гулких улиц.       И всё же, кем я был в этой истории? Не героем, не хозяином, не тем, кого будут помнить. Просто пес.