Хроники путешествий: История одного пса.

      Совсем рядом раздался резкий свист, и вместе с ним в голове вспыхнуло воспоминание — острейший укол боли, пронзившей меня мгновение назад. Она не ушла, а вернулась фантомом, тяжело пульсируя внутри, словно напоминая: я ещё здесь, но ненадолго.       За свистом последовал тихий хлопок, а потом я уловил глухие шаги. Они приближались осторожно, мягко, будто тот, кто шёл, боялся потревожить тишину ночи. Сапоги хлюпали о мокрый асфальт, каждый звук отдавался во мне, и в этом было что-то успокаивающее.       Я попытался вдохнуть глубже, но из разбитых лёгких вырвался только сдавленный, жалобный скулёж. Шерсть на моём боку слегка задрожала, когда рядом наклонился чей-то силуэт.       И тогда я почувствовал — чьи-то руки, тёплые и осторожные, подхватили моё израненное тело.       От человека исходил запах — сладкий, терпкий, щекочущий ноздри. Он был таким знакомым, что мне сразу захотелось повести носом и чихнуть. Я уткнулся мордой в тёплое нечто, и уставший мозг начал подбрасывать картинки из прошлого. И вдруг я понял, почему этот аромат показался мне родным: именно так пахла мама-собака — чем-то сладким и мягким, вкусным до такой степени, что, казалось, я ощущал его не только носом, но и языком.       Я не мог открыть глаза, но мои слабые, едва заметные движения заметил тот, кто держал меня. Руки были осторожными, почти трепетными. — Тише…       Да, это был человек. Я почувствовал это сразу, но не был против его близости. В одно мгновение стало тепло, почти уютно, и этому сладкопахнущему существу я готов был доверить всё — лишь бы оно заглушило мою боль.       Голос был тихим, мягким, и в нём звучала лёгкая звонкая нотка, какая обычно бывает у женщин.       Было больно и в то же время тепло. Я не мог разобраться в этих ощущениях — где кончается страдание и начинается облегчение. Но внутри всё равно оставалась горечь, тяжесть, будто в груди застрял невидимый камень.       Я был один. И, пожалуй, именно в этом заключалась вся суть моей жизни.       Раздался глухой рёв, затем машина дрогнула и медленно пришла в движение. Я почувствовал, как подо мной качнулась поверхность. Но усталость быстро брала своё: веки тяжелели, дыхание сбивалось, а разум мерк, словно пламя свечи на ветру.       Когда я открыл глаза, вокруг всё утопало в белом. Белый потолок, белые стены, белый свет, искрящийся, словно свежевыпавший снег. Было прохладно, и это сразу резало память: на улице ведь недавно было куда теплее. Я пытался доверять своим воспоминаниям, но они путались, подкидывая смутные картинки, а перед глазами то и дело вспыхивали чёрные пятна. Голова кружилась, тело словно налилось бесконечной усталостью. — … несколько переломов… — Шоковое состояние… — Внутреннее кровотечение? Проверили.       Голоса доносились приглушённо, будто из-за стекла. Я не понимал, что значат эти странные слова, не мог уловить смысл. Для меня они были лишь грубым набором звуков, глухо ударяющихся о уши. Сон, нарушаемый болью и собственными мыслями, то накатывал, то отпускал. Я оставался где-то между — в тяжёлой дремоте, которая не давала ни покоя, ни забвения.       Я закрыл глаза, и когда снова открыл их, понял, что всё изменилось. Подо мной было мягко и тепло, несравнимо лучше, чем холодный мокрый асфальт.       Во рту стоял горьковатый привкус, а в нос бил резкий, удушливый запах — колкий и терпкий, словно удобрения мистера Баккерса, только ещё неприятнее. От него мои мысли, и без того тяжёлые, начинали плыть, как лодка в тумане, — туда-сюда, не находя берега.       Сквозь этот запах я вдруг уловил едва различимую сладковатую нотку. Она осторожно пробивалась сквозь всё остальное, словно тихий голос среди шума. Я напрягался, стараясь вспомнить, где раньше чувствовал её. И голова сама подталкивала меня к воспоминаниям.       Я хотел приподняться, но едва пошевелился, как мир закружился вокруг, всё завертелось и потемнело в глазах. Тело словно отказалось слушаться, и я снова лёг, тяжело дыша, продолжая оглядываться дальше.       Видимо, мне совсем не повезло, раз я оказался там. Но прошлое невозможно было вернуть. А если бы мог — я бы остался у Баккерсов, лишь бы избежать того мгновения. — Я заберу его.       Эти слова прозвучали яснее всего. Кого и куда — я не понимал, но знал одно: боль, терзавшая каждое моё дыхание, уже не возвращалась с прежней яростью.       Моё тело не слушалось, я снова чувствовал себя маленьким щенком, беспомощным без мамы-собаки.       Тонкие пальцы коснулись моего носа. Я с трудом приоткрыл глаза и увидел женщину сквозь пелену усталости. Я сразу понял — это она привезла меня сюда. Её запах был сладким, тёплым, каким-то родным; он будил во мне воспоминания о семье и маме-собаке. — Хэй, мальчик… Ты как? — её голос был тихим, ласковым, словно колыбельная.       Я издал хриплый, едва различимый звук, больше похожий на вопрос, чем на ответ. Голова бессильно склонилась набок, но я всё равно смотрел на неё.       Она улыбнулась. Улыбка была яркой, ослепительной — и в то же время с оттенком грусти, будто за ней скрывалось что-то, чего я ещё не мог понять.       Я и представить не мог, что заберут именно меня. Всё происходящее казалось будто чужим: холодная дорога, вспышка фар, крики… и вдруг — эта женщина с запахом тепла и памяти.       Жизнь умеет меняться безвозвратно: с болью и тихой мукой, со всполохами света перед глазами — и с печально-счастливой улыбкой того, кто решил протянуть руку бродячему псу.

***

      Несколько дней я провёл в том здании. Сначала оно показалось мне холодным и чужим, но со временем это ощущение притупилось. Всё же тоска не уходила: я привык ходить туда, куда хотел, и тогда, когда мне вздумается. А здесь каждый шаг будто держали на коротком поводке ещё до того, как я его сделал. Хотя, по правде, я почти не вставал — лишь лежал, прислушиваясь к себе и к звукам вокруг.       В помещении было тепло, но не душно. В Рэддинге летом жарко, и люди любят охлаждать дома, прячась от палящего солнца. Здесь тоже чувствовалась та самая искусственная прохлада — не мороз, но и не летний зной.       И всё же главным было другое: люди относились ко мне и к другим животным удивительно бережно. Их спокойные голоса, мягкие руки и забота — всё это согревало сильнее любого одеяла и без сомнений грело мне душу.       А ещё в меня пытались тыкать чем-то тонким и острым. Я возмущался как мог, всем своим видом показывая, что это мне совершенно не нужно, и уж точно я не собираюсь позволять, чтобы в меня что-то кололи.       Лишь когда в комнату вошли двое высоких людей, я немного насторожился. На них были одинаковые наряды — те самые, по которым я уже понял, кто они. «Ветеринар», — так называли его другие обитатели этого места. Человек, который лечил, даже если пациенту это не нравилось. Врач, но не для людей — для нас, собак, кошек и прочих зверей. Это было по-своему любопытно, если забыть о том, что именно я оказался в центре их забот.       Они пришли не одни. Люди, что сопровождали их, были помощниками. Я видел, как они ловко удерживали дергающихся собак и даже свирепых кошек, прижимая их лапы. Мне это зрелище внушало страх, и каждый раз, когда их руки приближались ко мне, сердце замирало. В такие мгновения я переставал сопротивляться и сразу же затихал.       Но так и быть, я в такие моменты становился самым дружелюбным и послушным псом, лишь бы эти люди не держали меня силой. Я хоть и не кусался, но иногда приподнимал губы, показывая зубы — так, на всякий случай. В ответ их лица становились веселыми, и это сбивало с толку. Я тогда вспоминал, как миссис Баккерс пугалась одной моей гримасы, а мистер Бан, наоборот, только устало вздыхал, глядя на мои детские «угрозы». Видимо, со стороны это выглядело скорее забавно, чем страшно.       Ветеринар между тем продолжал разговаривать с другими людьми. Они переговаривались быстро, иногда бросали на меня короткие взгляды, будто я был для них задачей, которую нужно решить. Я внимательно следил за каждым из них, хотя смысл их слов ускользал от меня.       Будто я вовсе разучился понимать человеческий язык. Раньше он и так давался мне с трудом, а теперь казался еще более чужим. Я слушал — но не слышал. В их речах изредка мелькали знакомые слова: «машина», «вчера», что-то привычное из человеческой жизни. Но все остальное было слишком сложным, словно их голоса приходили из другого, недосягаемого мира, где простому псу нет места. — Особый случай, — обронил кто-то. — Удивительно, как он выжил после таких травм.       Когда процедуры наконец заканчивались, чьи-то руки ласково потрепали меня за ушами. Я хотел оставаться обиженным, но это было трудно. Так уж устроены собаки: стоит проявить немного тепла, и обида начинает таять. А уж когда меня угостили косточкой — пусть и не настоящей, непонятно из чего сделанной, — я окончательно сдался. Она была хрустящей и вкусной.       Кормили там хорошо, было тепло и даже в какой-то степени уютно. Но я быстро понял: мои соседи по комнате задерживались ненадолго. Их приходили, забирали — и клетка пустела. Здесь все было похоже на человеческую больницу: тебя лечат, кормят, ухаживают, а потом отпускают — и ты уходишь на все четыре стороны. Иногда больше не возвращаешься, если судьба оказывается милостива. Но мне пока везло мало, и я коротал свои дни за тихими разговорами с другими псами, которых постигла схожая доля.       Правда, моим соседом оказался один ворчливый кот. Характер у него был тяжелый, а взгляд — будто он всю жизнь был недоволен миром. Ветеринар к нему обычно без специальных перчаток даже не приближался. Видимо, Марти, так его называли, не то чтобы сильно хотел лечиться. — Ах, ты ж, боже! — донеслось однажды.       Марти не промахивался: всегда успевал цапнуть кого-то в самый последний момент. Чаще всего это были невезучие помощники, которые попадались под его быстрые лапы и острые зубы. Доктору, напротив, почти всегда удавалось увернуться: опыт и привычка явно сыграли свою роль.       Марти — довольно милое имя для такого хмурого кота. Я обычно посмеивался про себя, но виду не подавал, хотя, наверное, по моей морде это все равно было заметно. В глубине души я опасался, что однажды останусь без глаза или хотя бы с расцарапанным носом, если выкажу слишком много веселья в его присутствии.       Ходить мне так и не разрешали, да я и сам особенно не рвался: тело все еще болело, каждый шаг отдавался бы острой болью. И все же, судя по лицам людей, я и вовсе не должен был дышать. Наверное, я оказался крепче, чем все думали, или же просто оказался в нужное время в нужных руках.       Ветеринар вообще был человеком веселым, если не брать в расчет его любовь к уколам. Но ведь это, кажется, у них называлось «работа» — место, куда они ходили, даже если им там не очень нравилось, и где им не всегда рады. Я видел, как это выглядело у других людей: тяжелый шаг, усталые лица. Но у этого врача будто все было наоборот: сам он выглядел бодрым, а вот животные, на которых он отрабатывал свои манипуляции, радости явно не испытывали.       Зато в итоге они становились здоровыми.       Я все ещё был жив — и это уже многое значило. Я был готов терпеть все его процедуры: уколы, прикосновения холодных рук, запахи острых лекарств. Хуже он мне не делал, разве что ущемлял мою собачью гордость. Но и это можно было пережить. Он лечил меня, а я, в ответ, перестал ворчать и принимал все с покорностью.       Наверное, это и можно было назвать своеобразной идиллией, насколько она вообще доступна для пса.       Я отдыхал и восстанавливал силы. Жирок, нажитый у Баккерсов и не успевший уйти за короткое время на улице, все ещё держался при мне. Более того, казалось, я даже начал набирать новые округлости — так бывает, когда только лежишь и двигаешься меньше обычного, а любое стремление встать сразу пресекают.       Люди здесь действительно относились бережно к своим молчаливым пациентам. Их руки были мягкими, а взгляды — внимательными. И даже если мне не нравилось, что мной так откровенно распоряжаются, я не мог не признать: это было приятно.       Меня осторожно вынесли из клетки на руках. Я уже приготовился к тому, что снова придется принимать лекарства — те самые, что хитростью прятали в еде. Вкус у них был отвратительный, но я все равно жевал и глотал, лишь бы не разрушать эту хрупкую идиллию. Даже сама мысль о новом уколе заставила меня напрячься. Я поднял глаза на человека в голубой рубашке и тихо заскулил.       Он крепко, но бережно перехватил меня под лапами. — Растолстел ты, дружок, — весело сказал он, — похоже, перекормили мы тебя.       Он рассмеялся, и на душе у меня стало чуть легче. Сразу стало ясно: он не собирался причинять боль. Здесь было хорошо, несмотря на горький запах больницы для животных и все неприятные процедуры.       Мы прошли мимо клеток с другими зверями, мимо настороженных глаз и тихого лая, и вышли к просторному месту у входа — туда, где ветеринар обычно встречал клиентов. — Вот и дождался, — произнёс человек, улыбаясь. — Сегодня тебя забирают. Даже сейчас.       Я уловил слово «забирают» и радостно вильнул хвостом. Не знаю, почему оно сразу зазвучало для меня так счастливо, но мысль, что меня ждут и что я снова окажусь рядом с тем человеком, согрела сердце.       Я увидел, как к зданию подъехала машина. Человека, который вышел из неё, я узнал почти сразу. Хоть наши встречи и случались в те минуты, когда я был в худшем состоянии, сердце всё равно подсказало мне: это она. Та самая женщина. Человек, который спас меня.       Я следил через окно, как она спешит ко входу. Настолько торопилась, что даже уронила ключи и телефон. На миг я растерялся: она так стремительно шла ко мне или же куда-то ещё? — Марти!       Рядом раздался пронзительный, полный счастья вскрик. Я даже прижал уши, испугавшись неожиданной громкости.       Это оказалась хозяйка моего ворчливого соседа. Женщина была немного полновата, но на удивление проворная. И как же странно было наблюдать: суровый, раздражительный кот и эта добрая, чуть смешная на вид женщина. Казалось, они не могли быть парой.       Но моё удивление стало ещё больше, когда Марти не только не царапнул её, но и, напротив, прильнул к её рукам. А потом я услышал то, чего никогда не слышал прежде: его мурлыканье. Оно было низким, хрипловатым, словно ржавый мотор, но в нём звучала такая радость, что я невольно растерялся.       Он даже мяукнул, резко, сипло, совсем не так, как это делали нежные кошки, что попадались мне раньше. Но в этом звуке было столько тепла и счастья, что мне показалось: его густая, почти чёрная шерсть засверкала, будто поймала солнечный луч.       Я даже не заметил, как прозвенел колокольчик над дверью — всё внимание было приковано к Марти и его хозяйке. У него был свой дом, свой человек, который его любил. И вдруг мне отчаянно захотелось того же — быть рядом с тем, кто примет меня, несмотря ни на что. — Миссис Льюис! — радостно воскликнула хозяйка Марти.       Я сразу понял: они знакомы. — Добрый день, миссис Молтер, — светло улыбнулась женщина, и мне стало ещё спокойнее на душе. Всё-таки приятно, что меня забирает к себе такой лучистый человек. — Как поживает Марти? Смотрю, отъелся изрядно.       Миссис Льюис протянула тонкую руку к мрачному коту. Тот прищурил свои жёлтые глаза так, будто собирался вцепиться в неё когтями. Я даже задержал дыхание в ожидании. Но, к моему удивлению, Марти лишь смолчал. Ни шипения, ни рыка — он терпел её прикосновения и спокойно сидел на руках своей пухлой хозяйки. — Миссис Льюис, забирайте своё добро, — помощник ветеринара слегка потряс мной, будто намекая, что ноша я вовсе не маленькая. А ведь он был прав: я стал тяжелее, чем выглядел, и дело было не только в густой шерсти, большую часть которой с меня уже успели вычесать. — Неужели такой тяжёлый? — она улыбнулась чуть лукаво, но меня тут же повернули боком, не дав толком увидеть её лицо. — Я помогу его донести, — сказал помощник, перехватывая меня надёжнее.       В машину меня укладывали с особой осторожностью, будто я был не пёс, а стеклянная ваза, которую стоит лишь тронуть — и она рассыплется. Но я уже привык к такой бережности, и, признаюсь, это даже нравилось.       Перед тем как захлопнуть дверцу, помощник ещё раз потрепал меня по голове и тепло, почти по-дружески, попрощался: — Ты был нашим лучшим пациентом. Самым послушным. Главное — больше сюда не возвращайся, а то в следующий раз мы можем уже и не помочь.       Я уловил в его голосе странную смесь: облегчение, грусть и усталую надежду. И тогда понял — да, он любил свою работу, любил помогать нам, тем, кто не может пожаловаться словами. Но вместе с тем ему приходилось каждый день видеть боль, слышать стоны, наблюдать, как животные мучаются от боли.       Мне оставалось лишь следовать пути, который подкинула мне судьба.