Хроники путешествий: История одного пса.

      За все эти годы я успел прожить немало путешествий. Куда бы ни отправлялись Льюисы, они всегда брали нас с собой. Конечно же — ведь мы были одной семьёй.       Семья.       От слова «семь»? Забавно: нас сейчас действительно было семеро. Как и когда-то в моей собачьей семье — мама-собака, мои сёстры и брат. Видимо, семь — это счастье. Большое, тёплое и неразрывное, как наша связь.       С момента первой встречи Льюисов с Баккерсами прошло, наверное, около десяти лет. Иногда мне кажется, что теперь я ровесник мистера Бана в тот день, когда увидел его впервые. Странная мысль, но она часто приходит ко мне — как лёгкое напоминание о времени, которое течёт иначе для собак.       Мы почти каждые выходные ездили навещать старых фермеров. Годы шли, и эта привычка стала частью нашей жизни — простой, тёплой, почти ритуальной. Так было до тех пор, пока Баккерсы не отошли один за другим. Ещё один этап пути — утраты, которые я смог принять не сразу. Сердце не черствеет, но учится хранить важное. И я уже не чувствовал прежней боли при воспоминаниях: знал, однажды и я последую за ними куда-то дальше.       И сейчас, лениво перегревая бока на полосатом коврике, я с тихим наслаждением и лёгкой горечью думаю, что мне, кроме Льюисов, больше ничего не было нужно.       Я принадлежал им так же, как они принадлежали друг другу — просто, естественно, по-настоящему. И, наверное, впервые в жизни я чувствовал себя абсолютно на своём месте.       Так и должно быть. Просто существовать, дышать, наслаждаться тем, что обрёл — домом, теплом, людьми, с которыми связана вся моя жизнь.       Я услышал, как хлопнула дверь. Погружённый в собственные мысли, я едва не пропустил приход Ланы. Вильнув хвостом, я поднял голову и замер в ожидании, когда она заметит меня. Моё место располагалось почти у самого входа, так что я всегда первым встречал тех, кто возвращался домой. — Хэй, Рэдли! — позвала она, едва переступив порог.       Меня всё так же радовало чужое внимание. Хотя… можно ли назвать его чужим, если Лана была частью моей стаи? Человеческой, но всё же — стаи.       Она по-прежнему жила рядом с родителями, и я видел, как годы понемногу меняли их всех. Особенно это было заметно на старших Льюисах: в их волосах появилось больше серебра, в улыбках — мягкая усталость, в движениях — осторожность, которой прежде не было. Время касалось их нежно, но уверенно.       Изменился и Джоуи. Тот шумный, немного капризный мальчишка, который когда-то таскал меня за уши и бегал по двору так, что приходилось спасаться на диване, теперь стал выше, спокойнее, рассудительнее. На его лице проступали черты будущего взрослого, а не того малыша, с которым я познакомился.       Да и сам дом будто вырос вместе с ними: стал тише, но теплее, наполнился запахом кофе по утрам и шелестом страниц поздними вечерами. Всё менялось — медленно, но неизбежно.       Впрочем, как и я сам.       По голове мягко провели рукой — тёплой, знакомой, ласковой. Лана прошла мимо, остановившись лишь на секунду, чтобы приласкать меня.       Она уже давно выросла, вытянулась, окрепла и даже ростом обогнала Саманту. Как же быстро течёт время, когда счастье рядом. Все годы моих давних скитаний казались теперь туманной вечностью — бесконечно длинной, по сравнению с теми короткими, но светлыми мгновениями, что я проживал в этом доме.       Все мы всё-таки изменились.       Я тихо вздохнул, и из груди вырвался рваный, хрипловатый выдох. Не жалоба — просто усталость, привычное теперь сопровождение моих дней. — Что с тобой? — Лана наклонилась ко мне. — Нездоровится?       Усталость, тихая и вязкая, вновь окутала меня, будто мягкое одеяло, которое я не просил. Я уже не пытался понять, откуда она взялась. Ответы и так постепенно прояснялись: с каждым утром тело слушалось всё хуже, а лапы дрожали чаще. Мне становилось труднее скрывать своё состояние — и смысла в этом уже почти не было. — Мама! — позвала Лана. — Рэдли какой-то грустный!       Да… в последнее время я действительно грустил. Не от боли, не от страха — от ясного, спокойного понимания.       Я знал, что есть вещи, которые нельзя изменить.       Миссис Льюис подошла ко мне быстро, встревоженная голосом Ланы. Она присела рядом, внимательно оглядела меня, аккуратно прощупала бока и лапы — так уверенно, будто сама была ветеринаром. Хотя она им и не являлась, но с такой крылатой и шерстистой командой невольно становишься наполовину врачом. По её взгляду я понял: какое-то решение она уже приняла.       И вот, как когда-то давно, меня снова уложили на заднее сиденье машины — торопливо, но осторожно. Мотор взревел, и мы помчались вперёд, не тратя ни секунды впустую.       Я прикрыл глаза всего на миг и, когда снова открыл, понял, что меня уже несут на руках, быстрым, уверенным шагом, ко входу в знакомую клинику. Мы бывали здесь часто: Льюисы всегда беспокоились о нашем здоровье, как о собственных детях.       У дверей нас встретил знакомый человек — тот самый помощник ветеринара, который когда-то только учился, а теперь, казалось, ничем не уступал самому врачу. — С какими жалобами? — спросил ветеринар, улыбнувшись тепло и спокойно.       И сразу накрыло ощущение, будто рядом с ним всё действительно может наладиться, будто для него всё возможно.       Обычное беспокойство — то самое, что всегда заставляло Саманту проверять всё и вся по сто раз. Привезя меня сюда, она будто хотела убедиться, что всё ещё поправимо, что ветеринар скажет что-нибудь обнадёживающее, и тогда её тревожная, горячая душа хоть немного успокоится.       Но я-то знал правду. Знал её давно. Просто старался не думать.       Следующие несколько часов превратились в череду бесконечных процедур. Меня осматривали со всех сторон, прочёсывали шерсть так, будто искали в ней все тайны мира, брали кровь, ставили уколы. Терпел. Не потому что хотел — потому что привык. Я никогда не полюблю такие места, каким бы здоровым ни выходил отсюда после каждого визита.       Всё завершилось бурным, глухим от напряжения разговором миссис Льюис с ветеринаром. — Можно… хоть что-то изменить? — её голос дрожал так сильно, что я услышал это даже через шум приборов. Я не видел её лица, но чувствовал — Саманта стояла перед ним вся скомканная тревогой, как в первые дни после нашего знакомства.       Послышалось шуршание листов — ветеринар перелистывал карту, делал пометки. Люди всё записывают, будто память их подводит, но здесь, в клинике, это было понятно: слишком много пациентов, слишком много бед, которые они пытались удержать в руках. — Боюсь, его время пришло, — наконец произнёс ветеринар, тихо, почти извиняясь.       Я повернулся на бок, чтобы увидеть их лица. Он стоял нахмурившись, будто эти слова давались ему тяжелее, чем нам услышать их. — Это… из-за старых травм? — голос Саманты сорвался. — Но ведь всё зажило, столько лет уже прошло… Он же был в порядке. — Дело не в травмах, хотя и они могли ускорить процесс… — ветеринар на секунду замялся, будто подбирал слова, осторожные, как шаги по льду. — Просто… его время пришло. Сколько ему лет? Не каждый пёс живёт так долго. Ему... очень повезло с вами. Не многие стали бы выхаживать раненое животное, как сделали вы.       Миссис Льюис тяжело, сдавленно вздохнула — почти так же, как когда-то давно вздыхал мистер Баккерс, переживая за нас всех. Такие люди слишком сильно чувствуют. — Заберите его домой, — мягко сказал ветеринар. — Пускай последние дни проведёт с вами…

***

      Уже подъезжая к дому, я ясно чувствовал нависшую над нами тяжёлую, давящую атмосферу. Смириться с неизбежным — самое трудное, но ещё тяжелее признать, что, возможно, ты упустил первые знаки, пропустил момент, когда всё начало идти к этому. А после — донести эту страшную, пугающую весть остальным членам семьи.       В эту минуту я не мог не сочувствовать Саманте. — Ну почему всё так?! — сорвалось с её губ. Она резко ударила ладонями по рулю. Машина пискнула в ответ, будто тоже испугалась её боли, будто эхом отразила то, что творилось у неё внутри.       Я вздрогнул вместе с этим звуком — не от страха за себя, нет. Я переживал за неё. За ту хрупкую, горячую сердцем женщину, что сидела рядом и впервые в жизни казалась такой потерянной. Я медленно сполз с сиденья, приблизился как мог, просунул морду сбоку и положил голову рядом с её рукой. Просто попытка утешить… но это единственное, что у меня было.       Она посмотрела на меня — взгляд полный грусти, вины и какой-то отчаянной нежности. И всё же я не понимал, зачем ей сожалеть. Моя жизнь была наполнена счастьем, теплом и домом — всем, чего собака может желать. И всё это было благодаря Льюисам. — Идём, Рэдли. Пора.       Оказалось, идти сложнее, чем когда-либо прежде. У меня ничего не болело, но тело будто стало чуточку тяжелее, а лапы — ленивее. Даже немного грустно становилось от того, что я больше не смогу сопровождать Саманту в её забегах. Хотя, если честно, она не бегала — скорее просто быстро шла, а рядом, ради компании, трусила Молли.       Я попытался сделать шаг, другой… и почувствовал, что сил становится меньше, чем я ожидал.       Саманта, не дожидаясь, подхватила меня на руки, тяжело, почти надрывно вздохнув.       Было ли ей это в тягость? Судя по тому, как уверенно держали меня её крепкие руки, как спокойно и ровно она шагала, даже несмотря на слёзы — я так не думаю.

***

      Разговор, состоявшийся вечером, не предвещал ничего хорошего.       Полагаю, первым, кто по-настоящему понял, что со мной происходит, был мистер Льюис. От его внимательного, почти проницательного взгляда редко что ускользало. И мой «секрет», если это вообще можно было назвать секретом, давно уже перестал быть для него чем-то скрытым.       Я и сам не смог бы указать точную минуту, когда всё зашло так далеко: когда дневной сон стал наступать чаще, чем того можно ожидать; когда я перестал вскочком подниматься по утрам, а шаг мой сделался тяжелее, неровнее. Со стороны, наверное, уже давно было заметно, как я иногда чуть запаздывал в движениях, неуклюже переставлял лапы, будто забывая, как правильно держать равновесие.       Глупые мелочи. Ничтожные детали. Такие, на которые я не обращал внимания. А если бы и мог рассказать, что чувствую… думаю, я всё равно бы промолчал. Зачем лишний раз тревожить тех, кого люблю? Пусть хоть немного дольше думают, что всё в порядке.       Но у секретов короткий век — особенно у тех, которые и так давно всем известны. — А лечение? — голос Саманты дрогнул, будто она сама боялась услышать ответ. — Неужели ничего нет?       Лана сидела рядом, нахмурив тонкие брови, плотно сжав губы. Она то и дело бросала на меня встревоженные взгляды, словно пытаясь понять, насколько мне больно, и не в силах привыкнуть к мысли, что помочь мне уже нельзя.       Молли тихо прижалась ко мне, её тёплое дыхание ровно щекотало бок. Она, обретя с возрастом спокойствие, вела себя на удивление сдержанно. Но даже она не могла полностью скрыть тревогу: уши её то поднимались, то опускались, хвост чуть подрагивал. Через минуту подруга всё же распахнула глаза, посмотрела на Льюисов и, громко зевнув, перевернулась на другой бок.       Как же я завидовал ей в этот момент — её спокойствию, её способности просто заснуть, забывая обо всём. Я тоже хотел бы так же безмятежно закрыть глаза и позволить миру идти своим чередом…       Но я понимаю: сейчас я должен был быть рядом с ними.       Люди любят создавать себе проблемы. В этом я был уверен так же крепко, как в собственном имени. Из небольшой беды, даже если речь идёт о болезни и приближающемся конце, они умудрялись развернуть целые собрания, обсуждения, волнения, будто бы их тревоги способны отодвинуть час, который и так давно назначен. Я хорошо знал: что произошло, того не изменить. Я пытался когда-то сам — много раз, отчаянно, упрямо — но это лишь отсрочивало неизбежное.       Мы со старшим братом так и не смогли помочь маме-собаке. Как ни старались, мы не спасли её, а лишь продлили ей мучения — и себе тоже. Я слишком хорошо помнил те дни, чтобы верить в чудеса сейчас. — Я не думаю, что можно что-то изменить, — спокойный голос Роджера прозвучал так ровно, что я поднял на него глаза. Он понял всё без слов. Он всегда был тем, кто видел суть, даже когда остальные отчаянно искали обходные пути. — А в Рэддинге нет других клиник? — не сдавался Джоуи, наклоняясь вперёд. — Может, перевезти его в другой город? Там, наверное, есть ещё… ну… хоть что-то!       Он хотел как лучше. Его предложения были наполнены той наивной надеждой, которая живёт в детях и юношах. Но я уже видел это в глазах доктора — надежда на чудо давно ушла. — Дорогу он не выдержит, — мягко, но твердо произнёс мистер Льюис, покачав головой. После короткой паузы он добавил: — Старение нельзя ни отсрочить, ни остановить. Сделаем так, как сказал доктор Хэлвуд.       При этих словах глаза Саманты расширились, будто она услышала приговор, которого боялась дольше всех. Лана молча опустила голову, так низко, что её волосы почти скрыли лицо. — Как же так?.. — Саманта выдохнула эти слова едва слышно, словно они сами сорвались с её губ. — А если…       Роджер осторожно взял её за руку. Я с невольным трепетом смотрел на их движение — в нем было всё: любовь, поддержка, просьба успокоиться и обещание, что он рядом. Они всегда были для меня примером: как две половины, говорящие без слов. — Торопиться уже некуда, — сказал он так тихо, будто обращался только к ней.       Наверное, это были самые тяжёлые слова для Саманты за много лет. Принять, что больше ничего не поделаешь… что остаётся только быть рядом… что время уходит и его уже не повернуть назад… — И времени всё меньше…       Последующие дни проходили в смятении. Не у меня — я почти не менял своих дел, которых, кроме сна и отдыха, особенно и не было. Я лишь старался наслаждаться тем, что у меня оставалось, не торопясь, не суетясь. А вот в доме Льюисов, наоборот, всё будто немного пошатнулось. Саманта стала тише, задумчивее, и мистер Льюис, видя её состояние, взял всё в свои руки. Никаких упрёков к ней я не держал — люди так устроены: они винят себя даже за то, что им неподвластно. Может, она и правда считала, что «не уследила». Но я-то знал: ни один человек в мире не способен удержать время.       Меня стали чаще возить по городу. Мистер Льюис почти всё время проводил дома — давно я не видел его таким. Он брал меня на прогулки, аккуратно поднимал на руки, когда мне становилось тяжело, катал в машине, открывая окна, чтобы я мог ловить носом свежий ветер. В каникулы он делал так же, но теперь в этих поездках появилось больше тишины, больше внимания, словно каждый миг он старался бережно сложить в память.       Всё своё время Льюисы посвящали мне. Даже Саманта будто воспряла: то ли вновь обрела силы, то ли просто решила не показывать, как тяжело ей на самом деле. Люди умеют скрывать эмоции — иногда даже слишком хорошо.       Животные другие. Если мы печальны — просто опускаем голову и молчим. Если злимся — скалим зубы. У нас всё проще, прямее. А у них — внутри целые комнаты, закрытые двери, слова, которые так и не сказаны.       Я вспоминал свою семью — тех, кого потерял. Помню, как больно было вначале, как долго я не мог привыкнуть к одиночеству. Но время сгладило углы, оставив вместо боли тёплую память. И теперь, глядя на Льюисов, я ловил себя на мысли: может быть, и они однажды будут вспоминать меня без слёз? Может, произнося имя «Рэдли», они будут улыбаться, а не отводить глаза?       Я хотел бы этого для них. Хотел бы, чтобы годы, проведённые рядом со мной, стали для них чем-то светлым, пусть даже немного грустным. И, может быть, однажды, где-то в будущем, они снова осчастливят бродячего пса, подарив ему дом.       Да, я многое бы отдал, лишь бы провести с ними ещё немного времени. Ещё один вечер у камина, ещё одну поездку на машине, ещё один тихий момент, когда Саманта гладит меня за ухом. Но жизнь распоряжается иначе, и её планы редко совпадают с нашими. Она не спрашивает, чего мы хотим, и не делает поблажек ради чьих-то чувств. Поэтому теперь я просто стараюсь быть рядом столько, сколько смогу, впитывая каждое их движение, каждый звук, каждый запах, будто они — последние ноты мелодии, которую я так любил.       Но, к моему сожалению, времени у меня почти не осталось. Я чувствую, как всё постепенно утекает из меня. Лапы становятся всё слабее, и иногда я не могу подняться с первого раза. Сон тянет меня всё глубже, заполняет долгие часы, и проснуться из него становится всё труднее. Мир словно смягчается, размывает контуры, а тишина вокруг становится гуще.