Челюсти

Март

Гоуст — это брошенная кость, и если и оливковая ветвь, то по какой-то причине ядовитая. Мактавиш хватается за Сто сорок первую собственными зубами и даже не морщится, когда прут попадает по лицу. Шепард наблюдает — с самого верха, с высокого трона, и ослабляет поводок: кажется, еще немного, и он передаст его в руки Мактавиша. Шепард хочет, чтобы Гоуст был его, но не любит спотыкаться на каждом шаге, поэтому он тянет и ставит новую фигуру на шахматную доску. Мактавишу хочется назвать его шулером, сказать, что такой карты, как «Гоуст» в колоде нет и быть не может — и оказывается до опасного близок к правде. В его личном деле больше пропусков, чем заполненных полей: Саймон Райли, альфа, первая группа крови — Мактавиш смотрит на бумаги в руках и отводит глаза в сторону. Даже по телефону слышно самодовольство Шепарда, альфы все — один к одному, когда самомнение говорит громче человека: — Сложный, — он улыбается, слышно, как выдыхает дым, — сможешь приструнить? Гоуст — это сирена, и Мактавиш должен отреагировать на предупреждение, однако Шепард не спрашивает и даже не просит — это приказ, ровно такой же, как и любой другой. Это оттянутый поводок, проверка такая откровенная, что обозначать подобное вслух — дурной тон в их профессии. Верхушка не заинтересована в том, чтобы сместить Мактавиша с должности, однако лично Шепард в восторге от возможности подергать за ниточки, когда дело касается Джона Мактавиша — как альфа и как генерал. — До связи, капитан. Звания Шепард умеет произносить — с отягощенной годами гордостью, немного — снисходительно, в случае Мактавиша — еще и уважительно, но соблюдая рамки. Его жизнь состоит из войны, он сам — заряженная винтовка с отлетевшим предохранителем и бесконечным магазином. В его горячной несдержанности Мактавиш горит так давно, что почти привык к этому жару. Вокруг него пожар расступается, когда соглашается, когда рычание из враждебного становится довольным и отчасти ласковым — так, Шепард уверен, он может похвалить и альфу, и тем более омегу — даже такого, как Мактавиш. Самый молодой капитан SAS, первый омега в этой должности — с той долей несдержанности, с которой может смириться альфа и гордиться генерал, привыкший к бойне.

***

Гоуст не умеет подчиняться — или не хочет, или не считает нужным, считает себя самым умным — о доверии, даже когда вокруг них раздаются выстрелы, не идет никакой речи. Мактавиш по ошибке говорит в рацию «Браво-пять», а затем осекается и хватает Красотку за руку, когда тот вскидывается, готовый к приказу. Приходится строить схему в голове заново, и этой секунды хватает, чтобы Гоуст бросился вперед от одного укрытия к другому. За ним змейкой следуют Пугало и Химия, и когда Мактавиш видит растерянное лицо Озона, у которого еще десять минут назад сломался наушник, он до боли сильно сжимает зубы, чтобы подавить рычание. — Гоуст, стой! — Красотка рядом с ним не вздрагивает, но по его лицу сразу становится ясно, насколько хорошо у Мактавиша получается сдерживаться, — Пугало и Химия — влево, Красотка вас прикроет. Получив наконец внятный приказ, Красотка высовывается из-за укрытия, Мактавиш едва обращает внимание на выстрелы, когда ползком добирается до места, где всего секунд десять назад был Гоуст. Его, очевидно, там уже не оказывается, но Химия, приняв лежачее положение, уже отстреливается из-за новой преграды, гораздо левее стола, за которым укрывается Мактавиш. — Красотка, подбери Озона, — Мактавиш оглядывается вокруг, пытаясь выцепить Гоуста, — потом к Пугалу с Химией и за мной. Засада из-за двери — это старый, но рабочий прием, Мактавиш едва успевает достать нож и сделать выпад, когда замечает Гоуста прямо впереди. Наемник рядом еще не успевает упасть, когда Мактавиш уже движется дальше. Хватает одного удара ботинком в лицо, чтобы скинуть с Гоуста человека, а одного выстрела из пистолета — чтобы оставить его лежать. Когда Гоуст поднимается, он не смотрит по сторонам и даже не оглядывается на Мактавиша, только поправляет свою маску, уже делая шаг вперед. Как раз в этот момент в соседнем помещении становится тихо, и Красотка, пригнувшись, оказывается прямо за спиной Мактавиша через мгновение. Ему не нужно оборачиваться, чтобы почувствовать альфу — точно так же, как он чувствует Пугало в соседней комнате и различает его осторожные шаги, когда он подходит к неподвижному Химии. Гоуст почти у двери, когда Озон, замыкая цепочку, заходит. Буквально минута — им нужно пересчитать трупы и, быть может, даже заложить взрывчатку, но вместо того, чтобы отдавать указания, Мактавишу приходится догонять Гоуста у самого выхода. — Стой, — он хватает его за плечо, разворачивая к себе, уже не пытаясь придать голосу спокойствие, — за мной, — Мактавиш не замечает оскал, но слышит рычание, — ты меня слышишь? Или я, блять, запру тебя в шкафу. Если бы не мучительная жара, Мактавиш, может, и ощутил бы искру, что на мгновение зажигается в движениях Гоуста, когда он резко скидывает руку со своего плеча. Любой альфа умеет придать самому простому жесту угрозу, но Мактавиш не реагирует на провокацию, пока раздает указания. В помещении тихо, когда они — все шестеро, по-быстрому осматривают трупы, прицениваются к оружию и подбирают уцелевшие папки с бумагами — все, что найдут, никто из них все равно не понимает хинди, а в этом, скорее всего, и была затея Шепарда. На это уходит не больше двух минут, Красотка успевает коротко отчитать Озона за наушник, а Мактавиш — прикинуть, сколько наемников им ждать на верхнем этаже. — Десять, — начинает он почти шепотом, что в целом уже бесполезно, но привычно, — еще два были в лифте, семеро на цокольном этаже. На «Золушку» остается максимум пять, не больше. Пока по плану — не дайте им ничего с ней сделать. За мной, на верхнем этаже — в рассыпную, — Мактавиш поворачивается вбок, — Озон, держись кого-нибдуь. На всякий случай. Хорошо слышно, как тяжело дышит Красотка, когда в унисон с остальными произносит «да, сэр» — прерывистость такой простой фразы и сильный акцент выдают его. Он по-настоящему плохо переносит индийскую жару — в Калькутте воздух такой сухой, что привычное дыхание становится до странного тяжелым процессом. Если бы Мактавишу не нужно было тратить время на то, чтобы оглянуться и проверить, следует ли за ним Гоуст — пошло бы проще. А так — он спотыкается на лестнице, но падает бесшумно, хотя от боли в колене на миг белеет перед глазами. Рядом оказывается Красотка — прямо за мгновение до того, как Гоуст рывком распахивает двойную дверь, и Мактавишу приходится сжать зубы, чтобы не врезать ему прикладом вдогонку. На верхнем этаже, в огромной светлой комнате, сгрудившись за обернутым столом, спрятались три человека — больше бы просто не поместилось. Максимум — один на одном, но в их случае слишком непрактично, даже для защиты «Золушки». Мактавиш не успевает преградить путь Гоусту, но следует за ним — правильно рассредоточиться в большой полупустой комнате просто невозможно, особенно учитывая то, что одной-единственной щели в столешнице будет достаточно, чтобы рассмотреть направление их движения. Сбоку громко рычит Красотка, прежде чем выстрелить — они, должно быть, разделились три на три, но Мактавиш не видит перед собой никого, кроме Гоуста. Если наемники будут защищать «Золушку» до последнего, им нужно действовать на опережение — пригодился бы снайпер, но Шепард был против, поэтому Мактавиш, ожидая нервного рывка Гоуста в сторону, говорит: — Гоуст, флешка. Сейчас, — он, на удивление, движется мгновенно, Мактавиш отсчитывает секунды до вспышки и одновременно продолжает, — Химия, Пугало, двое с вашей стороны. Гоуст, за мной, Красотка — следом. Проходит чисто — настолько, что Мактавиш облегченно выдыхает, когда ногой переворачивает тело одного из наемников и видит неповрежденный ноутбук. — Красотка, забери у Озона мои отвертки, — Мактавиш взглядом останавливает Гоуста, уже потянувшегося к ноутбуку, — лейтенант? — Капитан? Злость Мактавиша успевает прервать вернувшийся Красотка — он подает набор, а затем отходит, собирая в кучу Пугало, Химию и Озона. Гоусту нужен приказ, просто так за Красоткой он не последует. — Лейтенант Райли, мне нужно проверить безопасность дальнейшей эксплуатации «Золушки». — Хорошо. Требуется огромное усилие, чтобы не закатить глаза — Мактавиш объясняет ровным голосом: — Лейтенант Райли, я хочу, чтобы остальная команда была в укрытии. Гоуст не движется с места, Мактавиш смотрит на него, сидя на корточках перед ноутбуком, и солнце слепит его, когда он пытается сквозь стекла темных очков рассмотреть его глаза. — Гоуст, Красотка уже вывел всех из комнаты, иди и спрячься за стеной. — Я должен находиться рядом. — Ты должен был находиться рядом пять минут назад, — Мактавиш жалеет, что Гоуст носит очки, до того сильно хочется посмотреть ему в глаза, — и если меня через минуту размажет по стеклу, — он указывает на окно сбоку от них, — лейтенант должен остаться в живых. На мгновение Мактавиш раздражен тем, что на миссию им положено носить пластыри, скрывающие запах, иначе он мог бы лучше почувствовать настроение Гоуста. Из очевидного — он хмурится, сквозь маску сложно сказать, но он, должно быть, весьма и весьма недоволен — еще бы. Мактавиш тоже недоволен мыслью о том, чтобы оставить Сто сорок первую на Гоуста — в этом они солидарны. Он не двигается с места, и Мактавиш со вздохом жмурится, поворачивая лицо к солнцу — для всех будет лучше, если они оба окажутся на этом стекле — в гораздо менее собранном виде, чем сейчас. Иначе он просто разобьет Гоусту голову об него. Мактавиш легко снимает крышку с ноутбука и не находит ровным счетом ничего, что могло бы не быть его частью. — Голд игл, — Мактавиш касается рации на груди, — «Золушка» у нас. Обезвреживать не пришлось. — Принято, Браво-шесть, — голос Шепарда довольный и расслабленный, — Хоутел-один прибудет на место эвакуации через три часа. Без опозданий, — сигнал не прерывается, Мактавиш слышит, как Шепард закуривает, — капитан, все в порядке? — Отлично, Голд игл. Отбой. Мактавиш вынимает жесткий диск без опаски, а затем вспоминает, что остальные все еще скрываются за стеной, и зовет их обратно. Они движутся цепочкой, следуя за Красоткой, усталость искажает его лицо гораздо сильнее, чем еще десять минут назад. Ему гораздо хуже, чем остальным, в этом городе, но он не подает вида, единственное — снимает тактическую маску, чтобы утирать ей со лба пот. Краем глаза Мактавиш ловит движение — Гоуст на пути к выходу из комнаты, он не может избежать солнечных лучей, заливающих комнату почти полностью, но все равно держится ближе к стене. — Осмотрите тех, кто остался, проверьте стол. Время есть. Красотка ведет плечами и трет шею под снаряжением — там, где приклеены пластыри. Они крепко держатся даже несмотря на температуру, хотя ощущение и не из приятных. Гоуст уже в дверях, когда Мактавиш нагоняет его, сдерживая порыв схватить его, чтобы остановить. — Лейтенант Райли, — он останавливается, но оборачивается медленно и неохотно, — вам напомнить, где вы находитесь? Затихает шорох бумаг и бормотание Озона, даже тяжелого дыхания Красотки не слышно, зато отчетливо можно разобрать слова Пугала, который переходит на шепот: — Он перешел на «вы»? Мактавиш игнорирует его, но не может отрицать, что это злит его еще больше. — Когда я говорю вам идти — вы идете, лейтенант Райли, когда стоять — вы стоите и ждете моего приказа, чтобы мне не пришлось, как маленького ребенка, вести вас за руку. Это понятно? — Да, сэр. — Своим поведением вы подводите не меня, а своих солдат, и ставите под угрозу миссию, вы понимаете это? — Да, сэр, — Мактавиш может поклясться, что слышит, как у него скрепят зубы. Если бы он сейчас угадывал выражение лица Гоуста под маской, он бы поставил на сжатые губы или, может быть, оскал. — Тогда вместе с отчетом я буду ждать объяснительную. Мактавиш делает глубокий вздох и оборачивается — восемь пар глаз смотрит на них, стоящих в проходе, и шесть из них тут же отводят взгляд, имитируя бурную деятельность. Красотка вопросительно смотрит на него, он весь красный, но выглядит невозмутимым. — Озон! — вздрагивают все трое, когда Мактавиш зовет его, — еще раз ты проебешь наушник — и я примотаю его к твоей голове скотчем, ты меня понял? — Да, капитан! — Вы закончили с осмотром? — Нет, капитан, — Красотка, в отличии от остальных, не пытается отвести взгляд, но все равно напряжен, боясь попасть под раздачу. — Тогда нечего греть уши. Пугало, спрошу с тебя. Сержант Джонсон, — от взгляда на Красотку у Мактавиша начинает зудеть кожа под пластырями, — приведите себя в порядок. Вы не на курорте.

***

— Я, блять, ненавижу Калькутту, — Красотка не успевает даже дверь закрыть, когда начинает возмущаться в кабинете Мактавиша. — Элли, как же ты воняешь, — Мактавиш откидывается на спинку кресла в надежде, что запах недовольного альфы будет слышен меньше, но Красотка трет шею запястьями, и становится только хуже. У него вся кожа в красных полосах, он расчесал ее едва не до крови, а вместо нейтрализующих пластырей сильно выделяются почти бордовые прямоугольные пятна, уже напоминающие синяк. — Ты был в медпункте? — Еще нет. Запах горький, но не неприятный — Мактавиш слышит травы: одуванчик и ромашку, сухое сено, может почувствовать прикосновение ветра к щеке, нежное и теплое — однако это всего лишь из открытого окна. — Там в коридоре еще четверо. Воняет ужасно, — Красотка ерошит волосы, еще мокрые после душа. — Давай по-быстрому. Устный отчет — это необязательная часть, но Мактавиш хочет обговорить то, что они будут писать в бланках, которые после увидит уже Шепард, а ему знать некоторые детали ни к чему. По-хорошему, сломанный наушник Озона нужно упомянуть, даже если это случайность, однако Мактавиш избегает острых углов, чтобы и Озон, и Пугало с Химией упомянули ситуацию с Гоустом мельком. Это первая совместная операция с ним — впечатление складывается не лучшее, но иначе бывает редко. Пугало, Озон и Химия заваливаются втроем — Мактавиш, в целом, привык общаться с ними вместе, было бы более странно, если бы они зашли по отдельности. Он дает инструкции — Пугало возникает раз или два, но тоскливый жалостливый взгляд Озона заставляет его прикусить язык. Мактавиш просит — не приказывает — объяснительную по поводу наушника, но в частном порядке, она не уйдет дальше этого кабинета и этого стола. Озон знает, что проебался, но даже это не мешало им так сильно, как своевольные выходки Гоуста — они все это понимают, но покидают кабинет молча, довольные. У Мактавиша от смешанного запаха зудит в носу, он морщится, когда шире открывает окно. После индийского зноя английская погода кажется чересчур ветреной. — Капитан Мактавиш, — Гоуст ждет кивка, прежде чем зайти в кабинет. Он все еще в полном обмундировании, только, разве что, без винтовки и рюкзака, и ничем примечательно не пахнет, что удивляет Мактавиша, но не слишком. Гоуст кладет ему на стол несколько исписанных листов, скрепленных скрепкой, и остается стоять перед столом. — Садись. Гоуст подчиняется, но неохотно, без солнечных очков Мактавиш может, наконец, поймать его взгляд — он закатывает глаза, но быстро моргает, когда замечает, что на него смотрят. Пробежавшись глазами по отчету, Мактавиш берет в руки лист с объяснительной, исписанный с двух сторон. По пунктам перечислены приказы Мактавиша, почти слово в слово, а сразу за ними — то, что вместо них делал Гоуст. Воспоминания неприятно щекочут затылок, Мактавиш думает о том, что не может осуждать того себя, который хотел зарядить Гоусту прикладом по голове или подорвать их обоих на ловушке. Плечи у Гоуста напряжены, он внимательно следит за реакцией Мактавиша, и когда тот разрывает его объяснительную, не может скрыть удивление. Это почти приятно — заставить его врасплох, но Мактавиш слишком устал, чтобы думать о Гоусте больше положенного. — Я не жду чудес, — усталость пробирается в голос, и Мактавиш никак не может прогнать ее, даже когда продолжает после паузы, — это первое наше задание вместе, Шепард сам назначал команду, — «не оправдывайся» — думает Мактавиш, — «ты не должен оправдываться перед лейтенантом, перед альфой, перед ним», однако сонливость побеждает гордость, — я бы не ставил этих троих вместе, они всегда держатся особняком, а Красотка не заинтересован в том, чтобы найти с тобой общий язык. — Не то чтобы я в восторге от компании сержанта Джонсона, — фыркает Гоуст, все еще напряженный — хмурость и чуть сощуренные глаза выдают недоверие. — Он был, как это называется, — Мактавиш делает вид, что думает, пытаясь заставить себя говорить внятно, — «исполняющим обязанности лейтенанта». — Он был «Браво-пять»? — Да, он был «Браво-пять», — и Шепард прекрасно знает об этом, — теперь это твой позывной. — Не было бы проще, — Гоуст медлит, делает голос тише, как будто их могут подслушивать, — дать мне другой позывной? Новый? — Было бы, — Мактавиш не говорит об этом, и Гоуст понимает. Прихоть Шепарда, которая усложнит им жизнь, потому что ему нравятся сложности и нравится, когда Мактавиш вырывает свое место зубами. — Я понял, капитан. — Ладно, — Мактавиш смотрит на отчет Гоуста перед собой, — генерал Шепард ждал успешное выполнение миссии, он его получил. Остальное ему знать необязательно. О наушнике Озона, кстати, тоже. Гоуст снова усмехается, кажется, даже улыбается, Мактавиш задерживает взгляд на его лице — на маске, — это, должно быть, самый длинный их разговор с тех пор, как он прибыл на базу. В этом, может, некоторая проблема — Мактавиш зачастую чересчур занят, чтобы следить за Сто сорок первой круглые сутки, она шевелится сама по себе, как муравейник. Гоуст же не может войти в поток сам по себе — ни выбить себе любимую кружку в комнате отдыха, ни занять кресло, даже про курилку на крыше, куда, на самом деле, подниматься по идее нельзя, он вряд ли знает. — Лейтенант Райли, — Гоуст вскидывается, ожидая выговора, но торжественность момента пропадает, когда из-за акцента Мактавишу приходится произносить следующие слова гораздо медленнее, чем положено: — ты часть Оперативно-тактической группы сто сорок один, моей команды. Ты мой человек, Гоуст, точно так же, как и все остальные. Когда я говорю «прыгай», ты не должен бежать, стоять или лежать, ты должен прыгать, потому что от этого зависит не только твоя жизнь. Ты не просто мой лейтенант, люди надеются на тебя — ты их лейтенант, они прикроют твою спину — я прикрою, Гоуст, если ты не будешь нестись вперед, как будто ты бессмертный. Требуется некоторое время, чтобы слова Мактавиша дошли до Гоуста — или он тактично умалчивает то, что ему сложно разобрать его речь: — Я понял, капитан Мактавиш. — Я на это надеюсь, лейтенант Райли.

***

Июль

Временами Мактавишу кажется, что Гоуста только-только выпустили из клетки, и он еще не привык не кусать протянутую руку. Не привык к яркому свету солнца, тишине, голосу, далекому от командного тона. Шепард ухватился за него, как за любимый пистолет, не выпускает его из рук и держит наготове, сняв с предохранителя. Гоуст слушает Мактавиша — так, как слушал бы, если бы действительно соглашался. Не перебивает, не возражает, даже кивает, когда Джастис пытается с ним поговорить, а это уже больше, чем получалось у Пугала или Зеро в последние месяцы. Мактавишу кажется, что волка дрессировать все равно бесполезно, несмотря на резкие попытки Шепарда. — Почему сержант Джонсон не с нами? Если бы Мактавиш не смотрел на него в упор, вряд ли расслышал бы вопрос — голос Гоуста сливается с пронзительным стрекотом цикад и далеким шумом деревни, что тянется внизу холма вдоль реки. В кои-то веки он снял очки — так смотреть в прицел наверняка гораздо удобнее, и так Мактавиш может разглядеть капли пота, что стекают у него со лба, уже не впитываясь в маску. В Калькутте тридцать восемь градусов, так сказал Джастис утром. Они уже обсуждали погоду сегодня — и калькуттскую, и деревенскую, и домашнюю: «Я соскучился по дождю». Это до опасного очевидно — то, что Гоуст не выносит тишину — даже рабочую, даже неловкую, даже необходимую. Он умеет говорить так, что его голос не выбивается из молчания, больше похожий на эхо, чем на обычный голос альфы. — Красотка плохо переносит жару, — чуть подумав, отвечает Мактавиш, всматриваясь в самый краешек красной щеки, что можно увидеть за маской. — Ага, — Гоуст не подает вида, но в голосе можно расслышать едва уловимый смешок. Гоуст весь — полутона и недосказанность, они проводят вместе почти по двадцать часов каждый день уже в течении недели, Мактавиш воспринимает его дыхание как свое. Он учится делить его настроение точно так же, как Гоуст учится выуживать из слов Мактавиша ту недосказанность, которую может позволить себе капитан, и давить до тех пор, пока скука не заставит Мактавиша говорить. Он не отвел глаз от прицела, когда задал вопрос, его голос — это пение деревенских птиц и зычный треск насекомых. Гоуст по-настоящему заинтересован в том, о чем спрашивает, настолько, что всеми силами пытается доказать обратное, сливаясь с окружением. Едва ли Мактавиш заметил бы его в камуфляже среди сухой травы, если бы с переменным успехом не смотрел на него в упор в течении целой недели. Там, где смотреть больше не на что. — Так..? — Гоуст задерживает дыхание, и на мгновение Мактавишу кажется, что вот-вот что-то произойдет. Грандиозное, как взрыв, или чуть менее помпезное, как выстрел. Он переводит взгляд в сторону базы, за которой они наблюдают, но там даже не сменился часовой на вышке. — Я не обязан отвечать вам, лейтенант Райли, — Мактавиш не находит в себе достаточно сил, чтобы придать голосу строгости, и Гоуст отвечает ему так же лениво: — Конечно, капитан. Мало какая разведывательная миссия отличается разнообразием и оживленностью, единственное, что у них есть — это бесконечный поток бессмысленных бесед. Раз в день, глубоко за полночь, один из них спускается вниз с холма к Джастису и Юте, чтобы узнать настроение в деревне. С той же долей подозрения, что вызывает у гражданских одинокий омега или альфа, они не замечают, когда приходят беты — даже солдаты, даже иностранцы. Омега обязательно приведет за собой альфу, а беты были безопасными соседями — особенно в деревне рядом с военной базой, где подобные гости — это часть рутины. — Пересменка, — вяло произносит Гоуст, — на два. — Успел закончить? — Мактавиш смотрит в бинокль, наблюдая за тем, как часовой сбрасывает карты на стол. — Проиграл. Со вздохом Мактавиш откладывает бинокль и осматривается, замечает нервное шевеление Гоуста — в такт покачиваются сухие стебли высокой амброзии. — Джастис там, наверное, играет с местными детьми, — раздраженно начинает Гоуст, — или обедает. Или носится по деревне, чтобы найти, у кого еще послушать радио. Мактавиш сдерживает смешок, только согласно кивает и невнятно и протяжно говорит «ага», рутина в последние пару дней достает даже его. Обсуждали погоду, обсуждали часовых, Джастиса, Юту, сухую осоку, индийскую жару, калькуттскую бедность, но не приказы — ни Шепарда, ни Мактавиша. «Почему сержант Джонсон не с нами» — это «почему не вместо меня», но Гоусту не обязательно это знать, чтобы подчиняться. Это простое уравнение, для солдата — элементарное — следовать за тем, кто выше, кто говорит громче, кто стоит впереди. Гоусту не в новинку подчиняться, но он еще только учится слушать — мучительно медленно и почти что болезненно. Он, конечно, с поразительной эффективностью исполняет приказы Шепарда, но слушать, в конце концов, ему приходится Мактавиша. — Почему? — переспрашивает Мактавиш, и Гоуст замирает — вместе с ним утихает ветер, и иссушенная, безжизненная трава больше не качается. — Да, — он смаргивает пот, переводит дыхание, но не отрывается от прицела, какое-то долгое мгновение даже не моргает, — почему. Потому что Шепард уверен в том, что альфа и омега в тандеме эффективней, потому что, видит бог, я с ним согласен. Потому что мы вообще не ставим альф на снайперские позиции на разведке — слишком много несдержанного, вспыльчивого упрямства и темперамента, даже у таких, как Красотка и Ангел. потому что тебя это будто и не касается, ты — калькуттская деревня, горячий ветер и колыхание безжизненной амброзии, ты — цикада, ты снайперский прицел, ты... Мактавиш выбирает дипломатичное, строгое и нейтральное: — Потому что ты лучший, — и только после того, как говорит это, понимает, что именно сказал. Гоуст усмехается — злобно и резко; Мактавиш не надеется поймать его взгляд, но смотрит ему в глаза — один прищурен, другой не отрывается от прицела. Полутон, каменный курган, заросшая могила — Мактавиш уже целую неделю не может поймать этот момент. Гоуст затихает, закрывается в себе, намертво срастается с холмом, на котором они укрываются. Омега сказал бы, что он злится — с той утробной раздражительностью, которая мешает альфе сосредоточиться. Мактавиш не может разглядеть это на лице Гоуста — он вообще мало что может сказать о его настроении через прорези в маске, однако он чувствует его так же хорошо, как любого в Сто сорок первой. Мактавиш слышит ровное, чересчур медленное дыхание альфы, может представить мерный стук сердца — в тон вздохов, длинных и коротких. Он слышит альфу в Гоусте так же отчетливо, как услышит омегу, когда у него заноет сердце. Это возмутительно знакомый инстинкт — успокоить, утешить, поддержать, дать опереться — запах, касания, голос, может быть, даже урчание. Он не шевелится, Гоуст так же остается неподвижным.

***

Нет даже пяти часов, когда Матавиш начинает чувствовать, что у него слипаются глаза. После того, как Гоуст удачно получил солнечный удар, он должен был остаться в деревне с Джастисом и Ютой, но вместо этого они перебрались под крышу старой смотровой вышки. Это лучше, чем целый день греть макушку под пеклом, но в тени Мактавиш чувствует непозволительную расслабленность и абсурдно сильную сонливость. Из-за того, насколько ближе вышка располагается к военной базе, за которой они вели наблюдение, им стоило быть внимательнее. Мактавишу — вдвойне — после того, как он не уследил за Гоустом, который все еще отказывался от отдыха и упрямо смотрел по сторонам, дергая головой, как заведенный. — Райли, — тихо позвал Мактавиш, не отрываясь от прицела, — если ты будешь и дальше так маячить, меня тоже начнет тошнить. Угомонись. — Да, сэр. Мало что может отвлечь Гоуста, поэтому — кто бы мог подумать — он продолжает покачиваться, чуть менее заметно и резко, конечно, но Мактавишу даже интересно, что за шум у него в голове. Если он снова свалится, потому что будет слишком отвлечен от своего состояния и сосредоточен на чем-то на горизонте, Мактавиш его понизит в звании и закатает в брезентовую палатку или стог сена, может, отправит на растерзание деревенским детям, с которыми обычно играет Джастис. Мактавиш выдыхает, успокаивается, следит за часовым, который уже битый час кидает кости — и зевает вслед за ним. — Устали, капитан? Наконец, Гоуст замирает, готовый к броску. Мактавиш кидает на него взгляд только мельком и закатывает глаза. Их общая напряженная настороженность чуть меняет вектор, когда Гоуст находит, к чему прицепиться. Его насмешливая игривость плохо вяжется с картинкой, прилипшей Мактавишу за веки — неподвижное тело в траве, едва заметное дыхание и тотальное молчание, походившее уже на могильное. Между чувством облегчения, которое приносит теперь голос Гоуста, и раздражением, Мактавиш выбирает то, что знакомо ему ближе: — Когда я устану — ты побежишь вниз с холма за Джастисом, — прямо рядом с ухом Мактавиш слышит тихое жужжание, и шея рядом с пластырем начинает чесаться так, что на мгновение он отвлекается от наблюдения, чтобы лечь удобнее — так, чтобы одна рука была свободна. — И что мы втроем тут будем делать? — Он оживляется, весь вскидывается на месте, — есть такой анекдот: заходят как-то в бар бета, омега и альфа, а потом... — А потом я заклею тебе рот, Райли, — Мактавиш чешет шею, задевая края пластыря. Приходиться уговаривать себя даже не думать о том, чтобы сорвать его. Часовой закуривает именно в тот момент, когда поднимается небольшой ветер — достаточно, чтобы почудилось, будто вокруг стоит сигаретный дым. Естественно, Мактавиш не мог закурить в высокой, сухой траве на открытой местности и тем более — не может тут, иначе бычки за собой придется доедать. Да и какой толк в прикрытии, если всегда есть вероятность того, что за ними останется запах. Желание покурить до смешного тривиально, когда в пятистах метрах от них стоит не отмеченный на картах военный объект, полностью функционирующий. Несмотря на это, Мактавиш обещает себе по возвращении на базу выкурить пачку сигарет разом — или нет — съездить в город и купить таких дорогих сигар, что Красотка назовет его сумасшедшим. Еще лучше, только, наверное, помыться — и содрать ебаные пластыри, от которых зудит шея. Занятый своими мыслями, Мактавиш не сразу слышит тихий смех Гоуста, а когда все же ловит его краем уха, поворачивает голову и смотрит на альфу в упор, надеясь, что взгляд скажет не меньше, чем он хочет сам. Это свойственное миссиям с Гоустом желание — огрызнуться на него или отчитать, специфика работы с ним в одной команде. Он так ловко маневрирует между непосредственной наглостью и обычным подшучиванием, что Мактавиш временами забывает, что они не друзья. В целом — даже Красотка очень умело проводит черту между капитаном Мактавишем, которому подчиняется, и Мактавишем Джоном, с которым прослужил плечом к плечу половину жизни. Гоусту такое понятие, как субординация, знакомо ближе уже после выхода за рамки. — Ты самый кошмарный мой альфа, Райли, — монотонно тянет Мактавиш, возвращаясь к наблюдению. Он хотел сказать что-то вроде «в моей команде» или «под моим подчинением», но получилось гораздо проще. «Мой» слетает с языка так легко, будто он говорит о том, кого знает всю жизнь. — Я думал, Пугало — худший, — он наклоняет голову в сторону, больше не раскачивая ею. В замершей позе он снова сливается с окружением, Мактавиш может с уверенностью сказать, что Гоуст уже был здесь, когда он пришел. Это вообще его вышка, он здесь смотритель. — Хуже Пугала, — медленно произносит он, переключая внимание на часового, вернувшегося к костям, — представляешь? — Надо постараться, — радостно, почти по-юношески торопливо говорит Гоуст, — чтобы быть хуже Пугала. — Ты отлично справляешься. Если бы под маской оказался едва отрастивший приличную щетину мальчишка, Мактавиш бы, может, и не удивился, однако Гоуста выдавали глаза. Смеющиеся — и настороженные, почти загнанные, и чуть хитрый прищур отдавал сплошным смирением и такой тоской, что казалось, будто в светлом оттенке голубого просто отсутствует весь цвет. И если бы дело было только в безразличии, но смотреть в колодец и не видеть отражение — вот что заставляет остальных остерегаться Гоуста. Мактавиш отчетливо чувствовал пропасть между ними, хотя временами казалось, что он может ее перешагнуть — он бы не стал. И если бы дело было только в возрасте, они с Шепардом отбирали только состоявшихся в армейской службе солдат, но звание капитана старит его больше, чем возраст. Есть он, а есть Мактавиш Джон, по которому скучают сестры и ждут племянники, который не был на могиле родителей больше года, которого нет на задании в Калькутте, и на базе его тоже не встретить. Сложно сказать, от чего чешется шея — фантомное ощущение от пластырей или местные насекомые, но Мактавиш расчесывает ее, пока не становится больно, и боль приносит короткое облегчение. Наконец, он ложится прямее, чуть смещает снайперскую винтовку, удобно упирая приклад в плечо. В ней даже патронов нет, но привычные движения заставляют дыхание выровняться и делают голову чуть свободней. Не чувствовать свой запах, не ощущать запах Гоуста, находится на чистом воздухе, в свободном пространстве — это не странно и даже не непривычно, но длительные миссии, подобные этой, безнадежно выматывают. Была бы у них какая-никакая база, было бы проще, но Джастис и Юта живут в палатке, а они с Гоустом спят на голой земле. Мактавиш почти слышит, как у него под кожей шевелится этот порыв: привилегия принадлежать, вольность распоряжаться: базой, солдатами, своей кроватью. С одеялом и подушками, с наволочкой, с простыней, которую он перед отъездом смял и забросил в стирку. Это чувство качает кровь, зудит в шее, собирается кучей в груди, чтобы воскликнуть, громко и ясно: вперед! Кажется, что часовой смотрит прямо в прицел, когда Мактавиш замирает, сосредоточив взгляд прямо впереди, на двенадцать часов. Он не может их видеть, но может знать, что они здесь — это больше, чем предчувствие, скорее инстинкт, собирающийся в районе затылка тупой гудящей болью, что спускается дальше, к холке. Там, где оставляет брачный укус супруг. Мактавиш еще наблюдает за неподвижно застывшим часовым, когда начинает говорить, отчетливо, проговаривая каждое слово: — Гоуст, — тот напрягается, замирает даже его дыхание; готовится к броску, — часовой на двенадцать, скорее всего, знает о нашем местоположении. Две минуты, пока отправят патруль — три максимум. Пять, чтобы добраться. Еще до того, как он заканчивает, Гоуст уже собирает их вещи: пустые бутылки из-под воды, разодранный сухпаек, свернутый спальный мешок — занимает меньше минуты. — Он не носит рацию, — напоминает Гоуст, пригнувшись рядом. Он чуть запыхался и еще, должно быть, чувствует головокружение. Мактавиш сжимает губы, хочет поморщиться, но боится даже моргать. Как только этот часовой — высокий жилистый альфа, в набок съехавшей кепке и закрытой шеей, поймает за хвост это ощущение, эту молниеносную вспышку, как это сделал Мактавиш, у них появится крохотное окошко времени. До ближайшего поста охраны минута максимум, быстрым шагом — половина, а после он вернется на место, но их уже не будет. — К лестнице — по моей команде. Мактавиш складывает снайперскую винтовку — это мгновение, может, даже меньше, чем мгновение, но когда он оборачивается, Гоуст уже внизу.

***

Август

Перебирая папки с документами, Мактавиш отвлекается всего на секунду, но и ее хватает для того, чтобы он вовсе забыл о том, что искал. Расписки или справки, может быть, чье-то дело, не сданное в архив, но ритмичное тихое шуршание бумаг наталкивает на другое, уводя мысль от работы. Мятые простыни, запах Красотки на старом одеяле, прохладная сторона подушки и глухое тиканье настенных часов. Мактавиш смотрит на время и откладывает телефон на стол. Так скоро после течки он чувствовал себя по-настоящему собранным — как новенькая пружина или до блеска отполированный огнестрел. Шепарду стоило куда-нибудь его забросить — находясь так близко к своему гнезду, он все еще чувствовал это притяжение, это влечение, это желание — запутаться в пододеяльнике, зарыться носом в футболку с чужим запахом, развалиться на кровати и наслаждаться этим ощущением — его база, его комната, его вещи, его запах, его-его-его, все, от пола до потолка. База говорит с ним: шагами по коридору, звоном кружек, стуком дверей и шорохом жалюзи. Это фон — такой несущественный, что ощущается на периферии, собираясь в складную мелодию — гремящую, скрипучую и незаметную. В этом идиллистическом оркестре выделяются только беты, но можно привыкнуть даже к звуку их неправильно бьющегося сердца. Мактавиш может сказать точно, когда порядок меняется: сбилась ровная походка, в раковине не осталось посуды, щелкнул замок, а тень накрыла помещение. Солнце бьет Красотке в лицо, когда он распахивает дверь, и он морщится одновременно с Мактавишем, который сдерживает порыв зажать нос, лишь бы не чувствовать его запах. Сырость могильного камня и слякоть вместо сухого сена, вместо полевой ромашки и дикого одуванчика, кровь, болотный ил, снова кровь — уже другая, и... — Гоуста не могут вытащить из вертолета, — рычит Красотка и ежится, грубым движением он трет руки друг о друга, пытаясь стереть кровь, — он напал на Зеро. Прокусил ему руку. Напряжение заряжает воздух — кабинет может подорваться от того, как громко Мактавиш встает, отодвигая стул. Вшитая в тело Красотки злоба достает до самых костей, пересчитывает позвонки и крепко сжимает шею, перекрывая дыхание. Голос альфы — надрывный, мучительно взвинченный, тянется Мактавишу до самого затылка и отдает куда-то за веки болью — ему приходится щуриться, когда они спускаются по лестнице мимо окна. Он хочет толкнуть Красотку вперед, чтобы не чувствовать этой рези в глазах и кома в горле. База переворачивается, когда Мактавиш пытается пересчитать ступени — и сбивается. Они далеко от кабинета, еще дальше — от стираных простыней, свежей наволочки, шерстяного одеяла и ощущения безопасности. Это больше где-то в груди, чем в голове, осознание, что это все еще его база, а Красотка — его солдат, Гоуст — его солдат, Зеро — его солдат, они его ответственность, на уровне инстинктов, совершенно рационально — тоже. Затхлый запах Красотки забивается в нос и оказывается привкусом на языке; резко и неожиданно, как проскочившая искра — Мактавиш думает, что может перегрызть Гоусту горло. Как только доберется до него, когда увидит его — с кровью Зеро на зубах — он вцепится в него и не сможет отпустить. Красотка не остановил бы эту сцену — может, она бы его повеселила, или он бы присоединился, или, быть может, Мактавиш следом набросился уже на него. Лишь бы не чувствовать, как болотная тина застревает в горле, перекрывая дыхание, а трясина оказывается так глубоко внутри, что от голоса омеги, тлеющего в груди, остаются только потухшие угли. Шорох штор, дребезжание кружек, щелчок, еще один, третий, четвертый... Гоуст — его солдат, часть Оперативно-тактической группы сто сорок один... — Он хуже бешеного пса, — резко чеканит Красотка, преодолевая очередной пролет; раскатистое эхо его голоса похоже на скрежет, — и место ему на цепи. Мактавиш представляет, как столкнет Красотку с лестницы: как вытянет руку, как упрет ладонь в его спину, отпихнет от себя, поставит удобную подножку; как притянет к себе за плечо и схватит зубами за шею, как почувствует его кровь на языке — теплую, почти горячую, с неприятным металлическим привкусом. Поэтому Шепарду стоило, все же, куда-нибудь его отправить — хоть в Индию, хоть в Казахстан. Поэтому считается, что самое удачное время для сложных, едва выполнимых миссий — сразу после течки и прямо перед гоном. Когда запах говорит о намерении больше, чем человек, и заменяет всякий разум и любую целесообразную мысль на дикий инстинкт, не больше. — Заткнись нахуй, Эллис. «Исполняющий обязанности лейтенанта» сержант — именно, блять, поэтому — думает Мактавиш. Гоусту совершенно случайно не повезло сразу же не понравится Красотке, а после проебываться так, что это задевало лично его. Если бы это был не Зеро — да хоть Озон, кто угодно еще — может, было бы проще. На мнении Красотки строится впечатление половины отряда, и если он считает Гоуста реальной угрозой — совершенно неуправляемой стихий, что не подчинится даже капитану — так посчитают остальные. Это нелегко — новой детали быть синхронной в слаженной работе целого механизма, мало Красотки — пусть Мактавиш спустит на него всех собак, и они набросятся на него даже без команды. Сколько бы не было в нем ядовитой спеси — он один. Талантливый, опытный солдат, не лучший в общении, конечно, больше скалится, чем говорит, но не может, когда надо, заткнуться, настроил против себя Красотку... И все еще был лейтенантом Мактавиша и альфой Сто сорок первой. Будь то буря или нет, это на него не похоже. Мактавиш пытается сосредоточиться на ступеньках — по одной на каждый пункт: напал на Зеро, никого к себе не подпускает, вернулся с задания Шепарда, работал с американцами. Полторы недели назад, одиннадцать дней отсутствия — Гоуст появился на пороге кабинета Мактавиша, едва постучав, когда тот делал себе кофе. Сначала ничего не сказал, задержав взгляд, прищуренный, хитрый и довольный. Спонтанный шепот приближающейся течки, чрезвычайно неуместная растерянность или простая вежливость — Мактавиш отправил его за кружкой, а он вернулся с пакетиком чая. Молча вышел снова, задержался дольше, чем в прошлый раз, но все же смог донести свою кружку — жилые комнаты находились на два этажа ниже, а комната отдыха — на один. Гоуст молчал, пока наливал кипяток из чайника Мактавиша, пока взглядом искал его ложку, а затем сахар — еще не открытый, потому что Красотка только принес себе новую пачку. Молчал до тех пор, пока снова не ухмыльнулся, удовлетворенный, и не сел за стол — прямо напротив. Только после этого, чуть покачивая головой, сказал: — Кофе ваш вкусно пахнет, — размеренно и лениво, уже по-настоящему принюхиваясь, тихо протянул он, — сладко. Осознавая бесхитростную невинность его высказывания, Мактавиш отвернулся, чтобы скрыть улыбку. Свой кофе он выпил, пока ждал Гоуста, поэтому смущение было уместно; или пусть не смущение, но близкое к этому чувство. Удовольствие, может быть, какое-то странное утоление голода, когда он становится только сильнее. Ненавязчивый запах Гоуста медленно расплывался по комнате, скользя по столу, прилипая к кипе документов, цепляясь за портсигар и стакан с письменными принадлежностями. Он смешивался с чуть более, чем обычно, неестественным запахом Мактавиша, и становился слаще. Жженый сахар, почти приторный, и жареные кофейные зерна, благодаря течке — с ложкой или двумя сахара, от чего привычная горчинка практически не ощущалась — только послевкусием. Мактавиш пытался поймать взгляд Гоуста, но тот, едва приподняв маску на нос, сидел вполоборота и неудобным жестом прикрывал лицо, держа кружку практически перед собой. Он уловил запах — это должно быть легче, когда нос ничего не закрывало — и мучительно медленно переживал то ли распад личности, то ли ее взлет — сложно сказать точно. Едва не свернулся в клубок. Сначала поникли плечи, затем он неловко поерзал на стуле — Мактавиш сжал губы, чтобы не улыбнуться. Он, как правило, не спустил бы альфе Сто сорок первой подобное замечание в сторону капитана, первый и единственный пример — это Пугало, который единолично был дежурным уборщиком по этажу два месяца подряд. Гоуста, кажется, Мактавиш впервые видел в таком состоянии: по-настоящему смущенным, немного удивленным, еще чуть-чуть — взволнованным. Отчаянно пытался прокусить губу, напрочь забыл про свой чай, но все еще крепко держал кружку, и такой молчаливый, что тишину кабинета можно сдуть, как толстый слой пыли. Мактавиш позволил себе насладиться моментом еще пару мгновений, прежде чем заговорил — отстранено, расслабленно, но едва подавляя фырканье: — Лейтенант Райли, — осторожно позвал он, боясь спугнуть Гоуста, — вы что-то хотели? Или забежали так, чай погонять? — Да, — Гоуст резко сел прямо, а затем поморщился, сначала закрыл глаза, а после потер переносицу через маску, плотно поджав губы. Совершенно уничижительное выражение его лица Мактавишу будет снится. — Да — что? — Он не может сдержать смех, закипающий в груди, — еще чаю? — Нет, — это звучит почти жалостливо, — и у вас все равно больше нет чая. — Принесешь? Посидим еще. — Капитан. — Лейтенант? Он действительно был близок к течке — наслаждался компанией Гоуста, вел с ним светские беседы вместо того, чтобы заниматься работой; тем не менее — это не запах Мактавиша путал Гоуста, он сам по себе вел себя чересчур взволнованно. Так, что внутри проснулась потребность зацепить его — больше как омега, как Мактавиш Джон, чем как капитан. — Шепард отправляет меня в Штаты, — Гоуст опустил маску, выравнивая взгляд прямо перед собой, и уставился за плечо Мактавиша, в зашторенное окно, — на неделю, две — максимум. Сегодня вечером. — Ладно. — Хотел предупредить вас. — Спасибо. Не попрощавшись, Гоуст вышел — неторопливо, но нервно, ожидая подвоха — Мактавиш позволил себе улыбнуться, когда дверь за ним закрылась. Если бы он рассказал Красотке — тот не поверил бы, но какой-то импульсивный рефлекс не позволил Мактавишу говорить об этом. Это же чувство заставило вымыть чужую кружку и оставить ее у себя в кабинете. Так что — ничего из ряда вон перед его отъездом не случилось, только если Гоуст самостоятельно не постарался над тем, чтобы влезть во что-то. Не лишенная смысла мысль, однако его сложно было найти в комнате отдыха или столовой, максимум — курилка, но в таком случае, новость разошлась бы быстро. Бесконечно сидя в своей комнате, он много не навоюет с остальными, значит — не то. Судя по тому, что на Красотке разная кровь, а сказал он только про Зеро — Гоуст ранен, сложно предположить, насколько сильно, однако это не необычное для него состояние. Он выносливей прочих, вид собственной крови не шокирует его, он достаточно сдержан, чтобы при необходимости помогать Зеро и Ангелу оказывать первую помощь. Не каждый альфа настолько равнодушно воспринимают чужую кровь на себе — Красотка, вон, срывается в нервы, хотя в Сто сорок первой он, не считая медиков, наиболее стойкий. Мактавиш невольно замедляется, когда они проходят коридор, ведущий в соседнее крыло — отсюда должно быть видно взлетную полосу, но из-за того, как сильно бьет в окно солнце, сложно разглядеть вертолет. Если они не поторопятся — если он не сможет собрать мысли в кучу, кто-нибудь еще вздумает помочь Гоусту или, еще хуже, обезопасить от него других. Сто сорок первая неприкосновенна, пока рядом нет капитана, но Мактавиш не может заставить себя перестать чувствовать — беспокойство пополам с раздражением, таким, что внутренности сводит спазмом от сопротивления инстинкту — бежать, скалить зубы и, главное, защитить. Что-то, что случилось на задании, но не связано с ранением Гоуста, скорее всего, — он добрался до точки эвакуации — своей, не с американцами. Никаких гостей, Красотка сказал о нем одном, значит, по задумке Шепарда, Гоуст исчезает сразу после выполнения своей миссии. Такая спешка, как правило, даже ни к чему — у солдат должно быть время показаться медикам и прийти в себя, суета — лишь генеральская прихоть. Сложно сосредоточиться и одновременно в правильной последовательности ступать по лестнице — Мактавиш не запинается только потому, что идет в ногу с Красоткой. Странно, что тот идет прямо — он так увлечен стиранием хлопьев крови с ладоней, что едва смотрит под ноги. Стены базы гудят, громко, почти оглушающе, и сдавливают голову Мактавиша до боли; он бросает взгляд на руки Красотки — на раскрасневшуюся кожу, на сбитую костяшку среднего пальца, на чистые ногти. Гоуст в сознании и способен дать существенный отпор, единственная веская причина напасть, но при этом оставаться на месте — это если сам Гоуст понимает, что он опасен. Зеро — высококвалифицированный полевой медик, обученный для взаимодействия с особо агрессивными альфами, если он не справился — не справится и Неон. По крайней мере, в одиночку его отправлять небезопасно, пусть взаимодействие с альфами в подобном состоянии само по себе рискованно, намеренно подвергать его угрозе, не имея плана, нецелесообразно. Гоуст дал ему такую огромную фору, что в это сложно поверить — Мактавиш мог бы расцеловать его прямо сейчас. Шедевр, а не альфа. Свежий воздух шокирует так сильно, что Мактавиш невольно замедляется, рассматривая картину перед собой: человек десять, должно быть, если не больше, аккуратной вереницей выстроились вокруг выхода из чинука, загораживая его. Больше всего — из медотсека; кажется, Мактавиш видит темную макушку Озона, но перед лицом из ниоткуда появляется Неон, увлекая в бессвязную беседу, больше похожую на монолог. Конечно, медперсонал уже в курсе, что с Гоустом не так, но из-за ранения Зеро и нетипичного поведения альфы мнение Мактавиша, как капитана, необходимо. — Нужен омега, — Мактавиш кивает, медсестра выглядит озадаченной больше, чем испуганной или напряженной, — который умеет обращаться с альфой под воздействием веществ, вызывающих неконтролируемо агрессивное поведение. Это базовое знание, на самом деле — любой омега в Сто сорок первой имеет представление о том, что именно необходимо предпринять в случае беспочвенной и непредвиденной враждебности. Хуже всего то, что Зеро — лучший; он не ошибается — не благодаря каким-то академическим теоретическим знаниям, а потому, что быть омегой — его профессия. Однако слово «неконтролируемо» вызывает у Мактавиша то же сомнение, что и у медперсонала — Гоуст проявляет нехарактерную ситуации осознанность. Все это — семантика; определение мало имеет отношение к состоянию альфы, но обозначить его — протокол. — Капитан, я пойду, — Неон выглядит взвинченным, но не напуганным — больше воодушевленным. Омега, конечно, всегда лучше, чем препараты, к тому же — на этом настаивает Шепард. Он вообще не любит, когда его солдат пичкают лекарствами подобного спектра: с каким-нибудь говорящим названием, вроде «только для омег» или «только для альф». Однако одного рвения Неону будет недостаточно — он прошел отличное обучение и великолепно показывал себя в полевых условиях, но печальный опыт Зеро показывает, что его навыки здесь не имеют значения — тут нечто совсем иное. Мактавиш ловит взгляд Красотки, стоящего в отдалении — тот показательно глубоко вздыхает и закатывает глаза. Он все понимает, разумеется — слишком много лет бок о бок. Омега, конечно, всегда лучше, особенно обученный — прошедший углубленные курсы, вызубривший каждую методичку, что попадалась в руки, и имеющий опыт — но не в случае Гоуста. Ни один из них не обсуждал с ним калькуттскую погоду, они не знают, что он пьет чай с тремя ложками сахара: «С горкой, капитан». — Дайте мне десять минут, — громко говорит Мактавиш, привлекая внимание, — а после я должен сказать, что еще живой. Красочным ругательством Красотка дает знать, что думает об этой идее, но кроме этого он не произносит ничего, даже напутственных слов. Неон не может показать своего недовольства, но сжатые губы и хмурость говорит за него, он отходит чуть в сторону с лаконичным «так точно, капитан». Видит бог, был бы здесь Зеро — он был бы в ужасе. Схема простая: в лучшем случае — омега справляется с крайне возросшим к разрушению аппетитом альфы и снимает с него нашейные пластыри. В худшем — с альфой справляются силой, а затем с помощью медикаментозного воздействия на организм сдерживают угрожающие его жизни и жизням окружающих порывы. Гоуст, должно быть, даже не позволил Зеро подойти достаточно близко; если бы он не принадлежал Сто сорок первой — его бы вырубили. Не так легко наткнуться на эту дрянь даже в военных кругах — химическое оружие подобного спектра, во-первых, запрещено, а во-вторых — практически невозможно воссоздать, не имя щедрого финансирования. Из-за этого, быть может, Шепард в принципе организовал совместную работу с американцами, а один-единственный солдат в лице Гоуста мог обеспечить секретность. Мактавиш кивает своим мыслям; он не следит за походкой, однако чувствует ровный асфальт под ногами, чувствует горячие лучи солнца на своем лице и тихий, едва заметный рокот разговоров собравшихся. Они, может, и могли бы его отвлечь, однако расплывчатые голоса, создавая фоновой шум, позволяют сосредоточиться. Это просто, как дыхание, слышать, что чувствует омега, как разливается от груди по всему телу в предвкушении тепло. Мактавиш действует по наитию, это его вторая натура, или нет, нет, не вторая, они сосуществуют в такой тесной связи, что он не представляет себя иначе, без этого огня, что шевелится в сердце живым существом, существом справедливым и таким милосердным, что это почти неожиданность — так ярко ощущать это пламя. Зеро — способный солдат и бесподобный омега, однако в случае Гоуста ласкового голоса и запаха недостаточно — дистанция попросту мешает раскрыться способностям омеги. Практически не знакомый с запахами Сто сорок первой, Гоуст обрекает себя не только на одиночество, но и на полную беспомощность в случае, подобном этому. Однако есть некоторая вероятность, что Мактавиш мог сойти за исключение — это капитанская чуйка. Шаг ровный, твердый и правильно поставленный, когда он заходит на борт чинука — он не торопится, но и не пытается красться — это не прогулка, однако он не на поле боя. Настороженность не сковывает его движения, Мактавиш вообще не может себе представить снова ту враждебность, что ощущал рядом с Красоткой — когда думал о том, как вырвет Гоусту глотку зубами. Пугало знает, какого это — быть под действием этого, он серьезно подрался с Красоткой и выкосил целую комнату врачей, прежде чем Зеро добрался до него. Гоуст — это лично мактавишеское благословение — он не перегрыз Красотке шею, у Зеро на месте конечности, а сидя в замкнутом пространстве он никому, кроме себя, навредить больше не мог. Запах крови едва заметный, однако после свежего воздуха его легко различить; Мактавиш слышит рычание еще до того, как успевает заговорить, пройдя не больше половины пути. До Гоуста чуть больше двух метров, тень, которой Мактавиш почти полностью скрывает его от солнца, мешает разглядеть его полностью. — Лейтенант Райли? Он осекается сразу же, как заканчивает произносить его фамилию, и морщится. Не лейтенант — ему нужен альфа. Подпустить его ближе должен альфа. Еще одно короткое мгновение уходит на осознание того, что собственный запах Мактавиша полностью заполняет помещение, никакой сладости, выжженный горький кофе, но и металлического оттенка крови в воздухе тоже не остается ни капли. Привыкая к легкому затемнению, он замечает, что Гоуст сжимает край своей ладони между зубов — прямо через маску — костяшка указательного пальца и половина фаланги исчезают у него во рту. Одной перчатки нет, но балаклава все равно на месте, — Мактавиш быстро пробегает по нему глазами, ощущая трепет, больно спутывающий грудь. — Съебывай отсюда нахуй. Для того, чтобы низко, отделяя каждое слово друг от друга заметной паузой, прорычать это, Гоуст вынимает изо рта свою руку. Его тяжелое, рваное дыхание становится слышно так отчетливо, что Мактавиш не может, кроме тупого покалывания, ничего ощутить, даже не проникаясь угрозой. Она тяжелая в словах Гоуста, ощутимая, но не имеет на него эффекта. Предостережение вместо наступления, зыбкая сдержанность вместо бессознательной агрессии — он мог бы сожрть Гоуста просто для того, чтобы оказать восхищение его воле. — Альфа. Он звучит в точности так, как чувствует себя — завороженно; Гоуст рычит — хрипло и гортанно, уставившись на Мактавиша, но не двигается, глубоко коротко дыша. В таком освещении его глаза сложно рассмотреть — по крайней мере, сложно так же хорошо, как под индийским солнцем — тогда этот светлый оттенок напоминал ему морское мелководье, песок, перемешанный с белыми ракушками, и вместе с этим — непоколебимую глыбу льда. Мактавиш проводил часы, вперившись в него взглядом, за неимением другого развлечения — он мог бы нарисовать эти глаза по памяти, ему не нужно смотреть в упор, чтобы видеть. Когда он рычит в ответ — низко, тягуче и мелодично, это больше похоже на урчание, что разгорается прямо в груди, там, где бьется сердце. Мактавиш не помнит, когда слышал этот звук в последний раз, когда позволял омеге завоевывать больше, чем себе. Это практически благоговейное чувство — вспыхнувшая искра, пылающий огонь, согревающий все тело, размягчающий кости, делающий альфу послушным. Это зов, это приглашение — голос омеги — нахальный, неуместный, но тем не менее правильный, выученный незыблемой молитвой. Альфа медленно дышит, набирая полную грудь, и молчит, подняв на подошедшего вплотную Мактавиша глаза. Сдерживая порыв стянуть маску, чтобы провести по его волосам рукой, чтобы почувствовать его ближе к коже, на кончиках пальцев ощутить тепло его тела, он опускается перед Гоустом на колени. — Мой хороший. Гоуст сдается и скулит, тихо и жалостливо, на его глаза наворачиваются слезы, он не тянется остановить Мактавиша, вообще не шевелится, когда повторяет, как мантру: — Уходи, — он смаргивает влагу, его ресницы беспокойно трепещут, — уходи, уходи, уходи. Несмотря на сильный кофейный запах, что приятной горечью ощущался на языке даже у Мактавиша, Гоуст, должно быть, все еще чувствует во рту привкус крови Зеро. Толика осознанности, за которую он цепляется, держится на чувстве вины — достаточно сильном, чтобы мыслить — примитивно, но достаточно четко. Однако он не сопротивляется, когда Мактавиш аккуратно, не отрывая от него глаз, вытирает с его лица слезы через прорези балаклавы. Размеренные касания, перерастающие в монотонное поглаживание: очертить край брови, задеть дрогнувшее веко, пальцами ощутить колебание ресниц — Мактавиш складывает картину, добавляя к безразличному взгляду мягкие черты лица. Гоуст опускает руки на запястья Мактавиша, но не останавливает его движения, а следует за ними, поддерживая маршрут. Можно заметить глубокие отпечатки зубов на тыльной стороне его ладони, но Мактавиш не задерживает на них взгляд, вместо этого легко замедляет касания к лицу, наблюдая за его реакцией. Гоуст держится за него, тяжело моргая, но резко испуганно дергается, ощущая руки на краях маски, у самой шеи, однако даже это не может заставить его усилить хватку, чтобы замедлить Мактавиша. Это больше ласка, чем настоящее касание — Мактавиш проводит над ключицами, ведет к плечам, но нервная дрожь Гоуста только усиливается. Непроизвольно морщась, он замедляется, оставляет на коже шеи лишь кончики пальцев — это момент необъяснимой скорби по сопротивлению. — Простите меня, — Гоуст жмурится, на секунду с силой сжимает зубы, — простите. — Это я, — он старается быть тихим, но говорить четко, не сбиваясь на чрезмерную ласку — получается плохо, — это Джон. За что ты извиняешься? — Я больше не буду, — это почти рыдание, — пожалуйста, не надо. Не костер и даже не пожар — чистая лава, целый вулкан вместо внутренностей: легкие заменяет огонь, под напором которого легко плавится сердце, агония вместо шепота. Под натиском стихии начинает шатать вертолет, а Гоуст идет кругами — или это Мактавиш чересчур резко реагирует. Того, что расстроило альфу, здесь нет. Ему нужно вспомнить, где и с кем он находится, почувствовать собственный запах — как он прилипает к одежде, впитываясь в ткань, как растворяется в воздухе и, самое главное — почувствовать его на омеге, ощутить, как он цепляется за кожу, как Мактавиш становится частью его пространства. Что Мактавиш — его, он знает этот запах, он пил этот кофе — без сахара, крепкий и горький. Необязательно даже думать так, чтобы почувствовать эту близость, обжигающую кожу — желанием, влечением, почти неприличным порывом — обнаженное к нагому. Он позволяет касание — Мактавиш настойчив в своем намерении избавиться от пластырей, лучше не медлить и не дать горю Гоуста взять верх. Благоговение перед омегой не утешает его, как любого альфу, больше пугает — а покорность, что держится на страхе, по своей натуре разрушительна. Гоуст не сопротивляется, больше не пытается сказать Мактавишу остановиться, когда тот располагает ладони по обе стороны его шеи. От негромких всхлипов до мягкой дрожи, колеблющей все тело, мокрых ресниц, хмурых темных бровей — Гоуст не просто печальная картина, он — кровавый памятник. От него невозможно отвести взгляд — трагедия, искажающая его лицо, заполняет грудь, касается острых краев ребер — и завывает, так отчаянно, что Мактавишу кажется — это его собственный голос, оплакивающий муку Гоуста. Это необходимо — неожиданная резкость, короткий миг боли, громкий и рваный выдох Гоуста, когда Мактавиш отнимает пластыри от его шеи и откидывает липкие длинные полоски в сторону. Это обязательная часть, неизбежный момент в том странном процессе взаимодействия, запертом между ними, однако в беспокойстве альфы виноват омега. Не чувство вины как таковое, скорее обида на самого себя, неуместно настойчивого, недостаточно ласкового, чрезмерно черствого к чужим чувствам. Приказ больше, чем просьба — самому себе — сберечь от слез, как хочешь, любой ценой, без вариантов и возражений, без обсуждения, выполняй. Мактавиш поддается — забирается под маску, берет лицо Гоуста в ладони — его взгляд рассредоточенный и потерянный. Тем не менее — он расслаблен и глубоко размеренно дышит, осматривает окружение, но не осознает его. Теснее прижимаясь к коже Мактавиша, он коротко тихо скулит, пока тот пальцами не приникает к его щекам плотнее, почти надавливая. Это не сложно — различить шрамы, и Мактавиш пересчитывает: короткий зигзаг прямо от уголка рта, рядом — длинная прямая линия поперек щеки. Теплая слеза скользит к указательному пальцу, что зависает рядом с глазом, и расплывается по коже. Ненамеренно, покачиваясь, Гоуст приникает к той ладони, что ощущает ближе, пока Мактавиш стирает со щек влагу, а с лица — расчерченное грубым движением мастихина беспокойство. У него под маской — еще одна, боевая, прямым текстом она говорит: в Ад и обратно, и Мактавиш, растягивая по коже медленные касания, вчитывается. — Мактавиш! Гоуст вздрагивает так сильно, что ударяется затылком о стену позади, и сразу же прижимается к ней, весь съеживаясь; он обхватывает себя руками и замирает, уставившись на Мактавиша. Есть всего несколько секунд, прежде чем Красотка поднимет панику, но придется повысить голос, чтобы ответить, а Гоуст испуган и без того. Не думая дважды, Мактавиш прижимает его к себе, одной рукой обхватывает за спину, а другую плавно перемещает на затылок, зарываясь в волосы. Смятение альфы быстро сменяется на удовлетворение, он устраивается в объятиях так просто, будто это его законное по праву место. — У меня с моим хорошим альфой все отлично! — Мактавиш боится спугнуть Гоуста, но тот издает протяжный довольный звук, мало похожий на рычание — больше на хищное пение. Некстати и не вовремя он вспоминает: на площадке, кроме Красотки, половина медблока, Неон и, не дай бог, Озон — он доложится Пугалу и Химии прежде, чем Мактавиш успеет выйти из вертолета. Вся остальная база будет знать минут на десять позже, если Красотка постарается — на пятнадцать. Грубая ткань балаклавы Гоуста, там, где он упирается носом в шею Мактавиша, приятно щекочет кожу, его влажное дыхание гладит плечо. Блаженное умиротворение, не скрашенное неловкостью, запах переслащенного кофе, едва заметный гул снаружи, сквозняк, короткие волосы под ладонью. Медленно, не торопясь снова открыть глаза, Матавиш моргает, растворяясь в моменте, позволяя ему впитаться прямо через одежду. Так не должно быть — после течки; не бывает тишины, нет сдержанного удовольствия, только тяга двигаться вперед до тех пор, пока еще бьется сердце. В груди не горит, не тлеет, не дымится — вместо вулкана камин, а вместо огня горячие угли — омега довольно молчит. Гоуст медленно отстраняется, не вырывается, как загнанный в клетку, и не тушуется, отбрасывая любую неловкость. Его взгляд внимательный, сосредоточенный и совершенно ясный, он заинтересованно вглядывается в глаза Мактавиша, не разжимая объятий полностью, но сохраняет тишину. Заново знакомится, изучает, как блестящего жука, и Мактавиш его зовет — по имени, которое никогда не произносил вслух, которое даже не помнил, что помнил до этого самого момента: — Саймон? — Гоуст скалится, но не злобно, не нервно и не вызывающе, и не отстраняется. — Джон? Эйфория, вспышка света, солнечный зайчик на щеке, божья коровка на пальце — Мактавиш так рад его видеть, что не может вместить это чувство в своем теле. — Не забывайтесь, лейтенант Райли. — Никак нет, сэр. Наконец, они размыкают объятия, и когда руки остаются пустыми, это кажется почти преступлением — забрать у омеги тепло. Гоуст трет шею — там, где ткань, должно быть, неприятно липнет к коже после пластырей. Расслабленный, неторопливый, он — изваяние из стали и пепла, горького дыма, приторного сахара... — Я должен отчитаться перед Шепардом, — он поднимается, держась за стену, и Мактавиш наблюдает за тем, как гордое существо возвращает себе обыкновенную его природе величественность; альфа думает Мактвиш, когда ловит его взгляд, — и извиниться перед Зеро. Как... У него дела? — Ну, ты его укусил. Его еще никто не кусал. — Ну пиздец. Сдержанный, выносливый, благородный альфа, — он следует за Мактавишем нетвердым шагом и жмурится, когда выходит на солнце. Все взгляды прикованы к нему: любопытные и оценивающие, медперсонал держится на расстоянии, но все равно выполняет свою работу. — Капитан Мактавиш! — На сегодня можно было бы и закончить, — бормочет Мактавиш, Красотка и Гоуст одновременно усмехаются. — Капитан Мактавиш, вас к телефону, — Озон бледный и запыхавшийся, — генерал Шепард. Растерянно, в какой-то прострации, он хлопает себя по пустым карманам — ну, ему пиздец: американцы, должно быть, уже отчитались.