Челюсти

Август

Несмотря на ранний подъем, благодаря буре день Мактавиша по-настоящему начался намного позже обычного. Еще до обеда по просьбе Пугала он искал ведро, которое можно поставить в спортзале на третьем этаже, где протекает крыша. После этого разбирался с тем, кто оставил нараспашку форточку в столовой, где весь пол оказался залит водой. За десять минут до обеда выяснилось, что в офицерском крыле через открытое окно ветром вытянуло документы капитана Кеннеди. И он, Мактавиш и еще два лейтенанта оказались во внутреннем дворе под дождем, собирая то, что осталось от бумаг. — Я тебя, блять, ненавижу! — Мактавиш сминает мокрый лист, сжимая зубы, чтобы удержаться от дрожи, — в следующий раз ты будешь ползать тут один, я доложу Шепарду, чтобы тебя отправили под суд за халатность! — Помолчи, Мактавиш, хоть минуту! Приходится перекрикивать дождь, и в какой-то момент у Мактавиша начинает саднить горло; очередной порыв ледяного ветра пробирает до костей, и злость, закипающая в груди, становится особенно ощутимой. Вряд ли он действительно донесет Шепарду о «проблеме» капитана Амелии «Лили» Кеннеди, но это мысль только усугубляет горячее раздражение. Он мог бы это сделать — из вредности, по нелепой прихоти, просто потому, что может — чтобы насолить невнимательному, рассеянному, безответственному альфе, из-за которого он мокнет под ливнем в самую сильную бурю, что случалась этим летом. Дождь попадает в глаза, вода затекает в рот, а одежда еще в первые минут пять уже была насквозь мокрая — Мактавиш хочет встрепенуться, как собака, когда холодная капля скользит по спине. Его легко потряхивает от холода — больше похоже на тремор, на самом деле, еще немного — на нервный тик. Собственный запах так просто смывается с кожи дождем, что находиться снаружи становится еще более невыносимо. Кеннеди выглядит не лучше — его обычно растерянный вид сменяется на расстроенный, Мактавишу даже жаль его на какое-то мгновение. Проблемы с документами — это не нонсенс; зачастую кто-нибудь из сержантов путает папки в архиве, бывает, чужой лейтенант приносит на подпись не то, что нужно, и конфиденциальная информация становится достоянием офицерского крыла. Случаются и подобные капитана Кеннеди «утери», но еще ни разу, на памяти Мактавиша, так неудачно. — Я больше не вижу! — Кеннеди, распихавший мокрую бумагу по карманам, оглядывается вокруг себя, прежде чем подойти к Мактавишу вплотную. Лейтенанты, которых они совершенно случайно поймали в коридорах офицерского крыла, мельтешат вдалеке, перед самым забором. Мактавиш с минуту, кажется, молча наблюдает за ними, неподвижно стоя рядом с Кеннеди, а после особенно яркой вспышки молнии, не сговариваясь, они оборачиваются друг на друга. — Я ухожу, — сырая бумага неприятно расплывается в руках, когда Мактавиш вручает ее капитану, — Красотка сегодня на северо-западном полигоне весь день, скажу ему посмотреть, если что. Но я сомневаюсь, что от твоих документов что-то останется до вечера. Почти синхронно они морщатся, когда с новой силой, завывая, по влажной коже проходится ветер — точно наждачка. Любую жалость к капитану Кеннеди сдувает, остается только перманентное раздражение и мысль о том, как не вовремя они встретились в коридоре. Мактавиш пытается добраться до своего кабинета полдня, если Красотка решит отменить рядовым тренинг, даже если он радостно сообщит, что отменять его не собирается — он его даже не найдет. Мактавиш не слышит, как глубоко Кеннеди вздыхает, но видит, как вздымается его грудь. Он неотрывно смотрит на лейтенантов, которые идут вдоль забора по направлению ветра. — Спасибо, Соуп. Правда. — Иди ты на хуй, Лили. Приходится оббегать все западное крыло, чтобы зайти обратно на базу через южное. Горячий воздух окутывает Мактавиша со всех сторон, как только он оказывается внутри, и знакомый запах расслабляет некоторое напряжение. Почти сразу перестают стучать зубы, и хотя ощущение ледяного ветра цепляется за кожу — как только он оказывается в своей комнате, прежнее недовольство отходит на второй план. Красотка так и находит его — в одном полотенце и носках, застывшего, как изваяние, перед батареей в крохотной ванной. Он оглядывает Мактавиша с ног до головы и опирается о косяк двери, хочет что-то сказать, даже начинает, но затем недоверчиво смотрит на него снова, переводит взгляд на мокрую одежду, развешанную на бортике ванной, и просто непонимающе качает головой. — Не поверишь, если расскажу. — А ты попробуй. Красотка высокий — выше Мактавиша почти на голову; его фигура легко заполняет пространство маленькой душной комнатки. Запах, в кои-то веки легкий и ненавязчивый, быстро становится чуть тяжелее, — это чистый деревенский воздух в один миг, а в другой — пресыщенный, как будто Мактавиш жует ромашку прямо с корнем. Болезненное притяжения поет в костях, электризуется на обнаженной коже, ощущается в груди вместе с биением сердца. Оно естественно, как дыхание, как огонь, как движение крови — желание приблизиться, а не стоять прямо, желание откинуть голову — совсем немного, едва заметно, но обозначив отсутствие границы. Открытая шея, холодная кожа, резкий запах кофейных зерен, пространство, разделенное на две полярности, что безупречно сходятся в одно целое. Это естественно — поддаться порыву, позволить пламени гореть, разливать тепло по телу и растекаться в чьих-то руках. Обычное дело — не сопротивляться инстинкту, который просит заполучить, требует добиться, не терпит протеста, отрицает несогласие и понимает только покорность как неотъемлемую часть природы. Эта потребность загорается в глазах Красотки, когда Мактавиш дрожит от холода. Решимость, что присуща любому альфе, проскальзывает в его резком, неуклюжем движении, когда он вскидывает руку, даже тянется к нему. И Мактавиш все-таки вскидывает голову — и усмехается: снисходительно, небрежно, не отводя от Красотки сосредоточенного взгляда. Наваждение быстро спадает, и Красотка чуть смущенно фыркает, даже тихо смеется — сам над собой. Его размеренное дыхание разбавляет тишину, и по тому, как просто он отбрасывает свое влечение, легко угадывается несостоятельность их поведения. Альфа и омега — это простое уравнение. Между ними нет неловкости — не столько из-за того, как долго они друг друга знают, сколько из-за того, сколько они вместе служат. Привязанность между ними примитивна — как стайный инстинкт; это плотское гораздо больше, чем осознанное. Дружба теснее, чем физическое влечение — именно потому, как возмутительно много Мактавиш знает о Красотке, он не поддастся навязчивому жжению, с которым покалывает пальцы. Не омега-альфа, даже не капитан-сержант, больше Джон-Эллис, с того момента, как почти пятнадцать лет назад они друг на друга впервые взглянули. — Если увидишь что-то подозрительно напоминающее лист бумаги — подбери и не дай подобрать рядовым, — Красотка смотрит на него, сощурив глаза. Мактавиш понижает голос, — Кеннеди, он, м-м-м... — он секунду задумывается, что именно звучит хуже: случайно потерянные документы или намеренно, — позволил, скажем так, вылететь в окно кое-каким бумагам. Из чьего-то личного дела, может, или отчеты, не знаю. — Он что? — Шепчет Красотка и делает шаг ближе к Мактавишу, закрывая за собой дверь, будто их могут подслушать, — это военная база или цирк? На его лице, тем не менее, расплывается улыбка; непривычно видеть Красотку довольным чем-то — или хотя бы искренне развлеченным, а не раздраженным. Мактавиш наблюдает за его расслабленной неповоротливостью — эта ванная не предназначена для двух взрослых мужчин, однако они отлично в нее помещаются: как пазлы, как рисунок на обоях, как паркет, как... — Я не буду отменять рядовым тренировку, — уверенным тоном произносит Красотка и чуть отходит, сразу же упираясь в раковину. — Я так и понял, Элли, — Мактавиш опускается на крышку унитаза и встряхивает влажными волосами, — если кто-то будет меня искать, скажи, что я в кабинете... Скоро буду. — Гоуст искал, — как бы между делом вспоминает Красотка, — привел новичка. — И почему ты не сказал мне раньше? — Ты не дал мне и слова вставить, — Красотка игриво скалится, снова отходит дальше. Кажется, что его запах заполняет комнату так основательно, что начинает впитываться мокрую одежду и полотенца. — Ты даже не пытался. Ощущение, что на базе невыносимо холодно, не покидает Мактавиша даже в кабинете — звук резких капель дождя, отбивающих ритм по стеклу, начинает нервировать. Непривычная тишина дает понять, что большая часть офицерского крыла собралась в столовой или комнате отдыха на первом этаже, что случалось не так часто. У них, как правило, достаточно неотложной работы, а шумную толкучку, что образуется во время обеда, сложно переварить — Мактавишу, по крайней мере. Пусть Красотка и гоняет рядовых по полосе препятствий, на базе и без них полно народа, в такую погоду это особенно заметно. Личное дело Гэри Сандерсона смотрится гармонично на заваленном бумагами столе, однако папка белого цвета будет выбиваться, если вернуть ее обратно в архив. Сто сорок первая не может похвастаться большим количеством бет, а те, кто есть, помимо отличительных физических навыков, обладают и другими весьма завидными способностями. Количество иностранных языков, которыми владеет Джастис, Мактавиш с первого раза даже не перечислит; по странному стечению обстоятельств Юта превосходно имитирует практически любой хоть сколько-нибудь знакомый ему голос; Ракета— изумительный пилот, во всей Сто сорок первой второго такого же попросту нет — да и во всей Британии, скорее всего. Шепард с сомнением относился к природной одаренности бет, уверенный, что их способности полностью ограничиваются пределами их биологии. Мало какой бета действительно способен превзойти альфу или омегу в навыках, даже для того, чтобы приблизиться, они должны работать гораздо больше прочих и кроме рвения обладать исключительными талантами. Наличие беты в команде может быть по-настоящему полезным, временами — необходимым и даже незаменимым, однако Шепард всегда, без исключения, заведомо против нового беты в группе. К тому же — не Шепард должен следить за тем, чтобы альфы не устроили драку из-за последнего пакетика черного чая в комнате отдыха. Сержант Гэри Сандерсон выделялся даже на фоне бет Сто сорок первой, однако, кроме выдающихся боевых навыков, он еще и весьма искусно врал. Он был крайне высоким для ирландца, слишком тощим для военного, а для того, чтобы называться бетой, был, очевидно, омегой. Мактавиш может почувствовать это в тот самый момент, когда Гоуст заводит его в кабинет — он выглядит не как сопровождающий, а как конвой. Комната быстро заполняется его тяжелым приторно-сладким запахом, пусть Сандерсон и выглядит встревоженным — это из-за ситуации в большей степени, чем из-за смешения запахов. Хватает всего одного взгляда, одной встречи глаз, мягкого взмаха ресниц, осторожной попытки улыбнуться и решительного приветствия, чтобы понять, что перед ним омега. Мактавиш может слышать в его размеренном дыхании, стуке сердца, плавном движении вперед, когда он подходит к столу, даже в его голосе — он слышит, как с ним говорит омега, в нейтральном, практически бесцветном тембре и сдержанном молчании. Подобное притягивает подобное — если костер протянет язык, пламя свечи станет пожаром. — Я что, похож на твоего секретаря? — Гоуст не обижен и не возмущен, но он легко чувствует напряжение Мактавиша. — С твоим-то языком? — Он чуть улыбается, краем глаз наблюдает за Сандерсоном, — На муравьеда похож. Помолчи. — Я по всей базе тебя искал, если бы не встретил сержанта Джонсона... — Ты меня отчитывать будешь, лейтенант? Какое-то короткое мгновение он не двигается, практически застывает, пытаясь сойти за предмет мебели; это обычно для Гоуста — мимикрировать под окружение. Момент растягивается, да так основательно, что Сандерсон вздрагивает, когда Гоуст все же падает на диван — бесшумно и мягко, так плавно, что движение едва заметно. — Сержант Сандерсон, — Мактавиш привлекает его внимание, отвлекая свое от Гоуста, — добро пожаловать в Оперативно-тактическую группу сто сорок один. Официально вы будете приняты примерно через месяц, когда я и моя команда убедимся в ваших навыках. До тех пор вам запрещается посещение офицерского крыла без сопровождения, — он сосредоточенно кивает, — ваша временная комната находится в казармах восточного крыла, они часто пустуют, но на данный момент там располагается отделение рядовых солдат. Не слишком к ним привыкайте — они всего на неделю. Мактавиш бросает беглый взгляд на часы — половина третьего, и между делом продолжает: — Если встретите там сержанта Джонсона, постарайтесь не пугаться. Он чувствует страх. Глаза Сандерсона чуть расширяются, но когда он слышит смешок Гоуста, то невольно вздрагивает — и в этом неаккуратном нервном движении, в том, как он резко меняет положение, оборачиваясь в сторону дивана, легко различить омегу. Как птицу по оперению или направление ветра, как течение реки или высоту облаков — по привычке. — Я шучу, — Мактавиш неотрывно за ним наблюдает, — идемте. Покажу вам северное крыло — там спортзал и стрельбище. А потом зайдем в нашу комнату отдыха. Когда он переводит взгляд на Гоуста, тот выглядит, как карикатура, особенно в маске; различить выражение его лица непросто, но Мактавиш достаточно практикуется, поэтому узнать скептичность в сощуренных глазах легко. Неудобная поза, напряженные плечи, недоверчивый взгляд, сложенные на груди руки — Гоуст всеми силами показывает, как ему все равно и на присутствие Сандерсона, и на поведение Мактавиша. Он выглядит, как застывший гранит, как высеченная из камня статуя — неумелая работа: неаккуратные, грубые сечения, сколы, глубокие следы — в нем неправильно все. Гоуст — это голем, его движения — это сдвиг тектонических плит, и Сандерсон реагирует соответственно: замирает в страхе, как если бы он стоял на краю разлома, где шаг будет стоить ему жизни. Сложно сказать наверняка, что именно в Гоусте вызывает в нем подобные эмоции; он альфа, он лейтенант, он оружие — любимое из коллекции Шепарда, это не новость, но это сплетни, которые цепляются за кости его маски и тянутся за ним кровавым следом. — Я ухожу. Внезапно — еще до того, как Гоуст успевает дойти до двери — Сандерсон вскакивает и встает смирно, отдавая ему честь; Мактавиш не может увидеть его лица, зато как снова щурится Гоуст — да: сначала недоверчиво, затем снисходительно и насмешливо. Он мог бы сказать «вольно», мог бы кивнуть или ехидно, в своей манере, высказаться — вместо этого он выходит молча, не задерживая ни на ком из них взгляд и тихо прикрыв деверь. На то, чтобы обойти базу, уходит много времени — это необходимая прелюдия, в гораздо меньшей степени для Сандерсона, чем для всех тех солдат, что они встретят. Ревностная привязанность к территории присуща каждому из них, новое лицо — это вторжение. Однако пару с Мактавишем оно становится санкционированным и необходимым, показатель того, что в будущем — не вторжение вовсе, а всего лишь новый сосед к чьей-нибудь пустой койке. Сандерсон внимательный, но неаккуратный: он спотыкается на лестнице, бьется головой о раму окна, когда пытается рассмотреть спортивный полигон, поскальзывается на первом этаже, ставит кляксу на документах, которые подписывает на внутреннем стрельбище. После всего этого — едва не срывает с петель дверь комнаты отдыха, потому что чересчур сильно толкает ее не в ту сторону. С помощью таланта Мактавиша крайне умело открывать двери, особенно незапертые, они все же оказываются внутри — и на шум, настороженные, оборачиваются все. Мэшер и Баал у кухонного островка прижимаются к холодильнику, чтобы прикрыть спины, Джастис и Зеро отвлекаются от игры в карты, Пугало и Химия недоверчиво смотрят со своего насеста на полу у дивана. Озон единственный не двигается, только морщится от громкого звука, плотнее кутаясь в одеяло, и закидывает руку на лоб. Озабоченность Пугала протекающей крышей с этого ракурса яснее — из-за мигрени Озона он сам становится едва выносимым: одержимым опекой, придирчивым, бестактным — гораздо хуже, чем обычно. Запах в воздухе едва ли меняется, резкая реакция — это навыки, а не инстинкты; на базе они дома — там, где никто не имеет права напасть — ни через дверь в их комнату, ни через окно, ни тем более в сопровождении капитана. Мактавиш довольно улыбается — они не на взводе, достаточно расслабленны и благодаря буре расположены на ленивую беседу, как бывает обычно в такую погоду. Кроме, разумеется, Озона, но лежать в комнате отдыха — претенциозное решение в его состоянии. — Сержант Гэри Сандерсон, — Мактавиш чуть отходит в сторону, представляя его, и кидает быстрые взгляды на лица остальных. Зеро может, нет, должен почувствовать биение сердца омеги, незнакомое, бойкое, что стройно вплетается в мелодию сердец комнаты отдыха, которая звучит, как монструозный оркестр. Тяжелый запах Пугала сливается с запахом других альф, но Сандерсон почти не реагирует — не морщится и не отступает, дыхание хоть и остается ровным, но становится глубже, он чаще моргает и в какой-то момент, кажется, даже пытается сдержаться от того, чтобы чихнуть. Мактавиш привык к своим альфам — больше, чем ему самому хотелось бы признавать, но отрицать очевидное попросту бессмысленно. Его уже не смущали ни Пугало, ни Химия, даже Мэшер с Баалом больше не были чужими — в отличие от Сандерсона, однако, играй он бету неважно, не прошел бы ни один тест. Комната оживает — так же внезапно; Пугало поднимается с пола и подходит ближе, загораживая собой диван с Озоном, скалится, но не злобно, скорее снисходительно, и спрашивает, как только оказывается достаточно близко: — Бета? Требуется огромное усилие воли, чтобы тут же не треснуть ему — Мактавиш сжимает зубы, но держится, даже когда Сандерсон кивает. Джастис довольно улыбается, Зеро показывает ему большой палец и растягивает губы в привычной для него тактичной бесцветной улыбке. Видеть лица этих людей — наказание, Мактавиш переводит взгляд с одного на другого и не может поверить в то, что является капитаном самой бездарной команды, что когда-либо вообще была сформирована в армии. Если они — лучшие, эта страна просто безнадежна, и если завтра же планета начнет гореть, в этом будут виноваты они, поименно — и Красотка тоже, потому что не пришел. — А зовут-то тебя как? — Голос Пугала действует Мактавишу на нервы. — Роуч. Пугало протягивает ему руку, и на короткую секунду момент застывает: звон микроволновки сливается с раскатом грома, вспышка молнии подсвечивает бледное лицо Озона, Мактавиш ловит отблеск глянцевой поверхности карты, что держит Зеро. Роуч пожимает руку, не колеблясь, и улыбается, а Пугало воняет так сильно, что сразу понятно, как он доволен собой — ему достаточно внимания омеги, чтобы почувствовать меланхоличное спокойствие, но недостаточно ума, чтобы понять, что перед ним омега. Иногда у Мактавиша складывалось впечатление, что рядом с Химией и Озоном пугало неумолимо терял в сообразительности, и пусть на поле боя ситуация складывалась обратная, на базе он возвращался к привычному облику: недалекий, невнимательный, легкомысленный... — Мэш? — Мактавиш зовет его прежде, чем оборачивается, Мэшер застывает перед микроволновкой с вилкой в руках и боязливо оглядывается, — что скажешь? — Что я в жизни не видел бету красивее. — Ты разве не говорил то же самое вчера кому-то еще? — Что я могу поделать? Вокруг меня столько красивых людей. ...Беспечный, распущенный, непутевый альфа, такой же, как и любой другой. Мактавиш неподвижно наблюдает за тем, как Сандерсон легко вливается в течение комнаты отдыха: предусмотрительно избегает подходить к Озону, пока рядом с ним остается Химия, ловко избегает комплиментов Пугала, натыкаясь на довольного Мэшера. Взгляд скользит по пустым креслам, залитому дождем стеклу, выключенному телевизору, кухонному уголку, где Баал со скептичным выражением лица смотрит на две тарелки с едой. Зеро отвлечен на игру с Джастисом, но быстро поворачивается в сторону Мактавиша, когда чувствует его взгляд — вопросительно вздергивает брови, не встревоженный, но удивленный вниманием. Внутренности плавятся под чувством разочарования, когда Мактавиш все же выходит за дверь; сердце сжимается — от горечи и тоски, и бьется как будто с трудом, нехотя, сгорая от недоверия. Осознание, что они не узнали в Сандерсоне омегу, не накатывает, а медленно колет в затылке обидой — на себя в том числе, за то, что даже не попытался выудить признание. Громкие слова ни к чему, армия — не самое дружелюбное место даже без фетишизации хищного естества, как у Шепарда, и это отнюдь не вина Мактавиша. Однако ответственность за молчание Сандерсона знакомо обжигает, выводит из равновесия и ревностно ежится; иголками шевелится под кожей раздражение, царапает кости, давит на горло, перекрывая воздух. Вместо него Мактавиш набирает в легкие колючую досаду, как если бы он дышал тучами, что закрывают небо, и молнии пытались вместиться в его теле — стихия, которая раскалывает его на части, неудержимая, бесконечная, смертельно опасная и в своем бессмертии безразличная к его терзанию. Он мирится сам с собой, когда позволяет омеге выпустить пар — в той манере, которую может себе позволить. Хлопает дверью своего кабинета, распахивает шторы и серьезно думает о том, чтобы открыть окно. Навязчивое желание слиться с набатом дождя и раствориться в луже на асфальте не отпускает даже когда наступает некоторое облегчение. Кем бы ни был Сандерсон, в регулярной армии вряд ли были солдаты, подобные людям Сто сорок первой. Рано или поздно либо он тотально просчитается, так, что поймут даже Джастис или Юта, либо догадается Зеро, может, неладное заподозрит Пугало, даже Гоуст мог бы почувствовать, пусть и будет последним, кто выдаст чью-то тайну. Однако тем, кто напомнит Сандерсону, куда именно его приняли, должен быть Мактавиш: в первую очередь как капитан, который не позволит омеге погибнуть на поле просто потому, что медики будут уверены в том, что он бета. Сандерсон отлично ладит со своей природой, иначе Пугало к нему бы не ластился. Он не слишком далеко ушел от непутевого вездесущего флирта Мэшера, но тот хотя бы не дает альфе управлять собой и умеет, когда необходимо, держать дистанцию. Мактавиш не может сложить со своих плеч ответственность за нового омегу просто потому, что он решил, что быть бетой проще. Меньше ожиданий — меньше обязанностей, и если люди, подобные Шепарду, заведомо разочарованы в твоих способностях, требований у них не будет. Пусть с ценностью жизни беты считаются меньше, вместе со статусом безнадежного аутсайдера, особенно когда дело касается должностей повыше, появляется привилегия той необъяснимой свободы, что может принадлежать только им. Кандидатура беты, как правило, даже не рассматривается, когда дело касается особенно сложных миссий, мало что может уничтожить его репутацию — больше, чем его природа, его сложно различить в толпе — даже Мактавишу. Из беты может получиться отличный разведчик, однако гораздо выгоднее обучать этому омегу или альфу. В любом случае, пока Шепард не вмешается в работу — все это мало касается Сто сорок первой, однако Сандерсон, должно быть, привык к лояльности командиров в регулярной армии и мелких специальных подразделений. Именно поэтому он не слишком аккуратно пользуется той привилегией, что есть у любого омеги, и способен легко увлечь недалекого, как Пугало, человека. Возможно, он действует просто по наитию, его суть настроена на то, чтобы быть омегой — пусть без запаха, но даже так он способен воздействовать на сущность бессильного перед природной тягой альфу. Телефонный звонок разрушает интимный монолог с монотонным звуком дождя — Шепард умеет быть настойчивым. Мактавиш берет трубку, но не отходит от окна, продолжая гипнотизировать ливень и мелькающие вдалеке фигуры рядовых на полосе препятствий. — Капитан. — Генерал. Мактавишу всегда доставляет трудности определить настрой Шепарда в начале разговора, его холодная решимость оттеняет любую другую эмоцию, кроме непоколебимой уверенности. Генерал хорош в том, чтобы поддерживать напряжение даже во время неофициальных звонков или праздной беседы, которая направляет диалог в нужное русло. С его темпераментом сложно сладить, особенно Мактавишу, даже несмотря на то, что конфликты по поводу Сто сорок первой мало портят их взаимоотношения — они явно не стимулируют их улучшение. — Мне нужно, чтобы Ракета подбросил Гоуста до Бирмингема, — он делает паузу, — в течение двух часов. — Что? Приказ Шепарда заставляет Мактавиша усомниться в том, что он видит за окном, где один из солдат вдалеке поскальзывается и падает, утягивая за собой еще нескольких. Отсвет яркой вспышки молнии врезается в стекло, освещая кабинет, а ливень не перестает барабанить по подоконнику. — У тебя связь плохая, Мактавиш? — Злость окрашивает голос Шепарда резким оттенком, — повторяю: Ракета должен доставить Гоуста в Бирмингем как можно скорее. — Генерал, буря будет продолжаться всю ночь, а дороги уже размыло... — Поэтому я говорю тебе о Ракете, — Шепард недовольно вздыхает, как будто пораженный несообразительностью Мактавиша, — выдели ему вертолет. Можешь на мою фамилию. На громкий, почти хриплый раскат грома реагируют солдаты на полосе препятствий: можно отчетливо проследить, как всего за пару секунд их движение становится яростнее и быстрее, а из-за того — более неаккуратно. Красотка не отпустит их, пока не будет доволен или пока они попросту не смогут подняться с земли, подобная погода играет на руку любому хоть сколько-нибудь опытному командиру. Отчаяние сделает голову холодной, усталость — увереннее, а страх перед стихией превратит рьяное желание свернуться в постели в вечный двигатель, но это все — в лучшем случае, если они все же смогут отделить себя от глиняного месива и песка. Мысль — это один вздох, на выдохе Мактавиш находит слова для того, чтобы возразить: — Генерал, выходить в небо слишком небезопасно. Ракета отличный пилот, но не управляет погодой... — Если ты так беспокоишься за своего бету, — звук, с которым Шепард закатывает глаза, можно услышать, — пусть Гоуст летит сам. Я тебя уговаривать должен, Мактавиш? Действительно, — думает Мактавиш, — он действительно не должен уговаривать меня на то, чтобы вышвырнуть человека в небо — этого приказа вообще быть не должно. Каким бы Гоуст ни был пилотом, его навыки, во-первых, вряд ли превосходят способности Ракеты, а во-вторых — он просто не успеет преодолеть расстояние до Бирмингема, прежде чем вертолет, блять, собьет нахуй неудачно попавшая молния. Шанс добраться, конечно, есть, но единственная причина, по которой Мактавиш действительно отправил бы человека на самоубийство — это если жизнь королевы будет под угрозой; но и в том случае разбрасываться солдатами не то чтобы даже негуманно, а попросту непрактично. Пренебрежительное отношение Шепарда к бетам — это одно, но так просто рисковать альфой ему несвойственно. Особенно учитывая то, что на базе в Бирмингеме достаточное количество высококвалифицированных солдат — совсем недавно по генеральскому распоряжению в тот район было направлено половина группы капитана Кеннеди. В подчинении у Шепарда предостаточно людей, его требования в таком случае больше каприз, чем реальная необходимость. Рисковать жизнью Гоуста, когда на бирмингемской базе еще минимум тридцать два человека, обученных для чрезвычайных ситуаций едва ли хуже Сто сорок первой, походит если не фаворитизм, то на желание как можно скорее от него избавиться или, что еще более вероятно — на безразличие к его жизни. С таким же равнодушием он мог бы переставлять по шахматной доске солдат Кеннеди, а не пытаться сбросить фигурку Гоуста, и без того приклеенную в самом центре; даже если Мактавиш захочет — не заберет. Чтобы остудить голову, Мактавиш прислоняется лбом к стеклу; вспышка, раскат грома, а затем он сам удивляется тому, что не рычит: — Генерал, при всем уважении... — Ты забыл, с кем разговариваешь, капитан? — Шепард едва внятно выговаривает последнее слово, низкий звук его голоса болью отдает в затылок. — Нет, генерал, я... — Я не прошу тебя, Мактавиш, это не дружеская беседа. Или тебе голову ветром сдуло? — Нет, генерал, я... — Все, что я хочу от тебя слышать — это «да, генерал». Ты меня понял? Мактавиш жмурится и сжимает зубы до тех пор, пока боль не притупляет остальные эмоции, от которых добела накаляется ярость, молчать — это агония. От горячего дыхания начинает запотевать окно, и приходится отстраниться от него, снова сосредоточить взгляд на мокром подоконнике, сыром асфальте, каплях на стекле и тучах — темных, отливающих резким фиолетовым цветом. Шепард, конечно, слышит это в его голосе — безнадежное упрямство, мятежный огонь — именно тот, что позволяет ему удерживать должность в безумной, почти безрассудной одержимости. Альфе соперничество — нож поперек горла, но Шепард достаточно долго разыгрывает свою партию. — Да, генерал. — Тогда слушай внимательно: ты отправляешь мне Гоуста — как хочешь, пусть хоть пешком выходит, но будет у меня через два часа, не позже. За опоздание с тебя прошу, ты меня понял? Шепард чиркает зажигалкой, а затем затягивается — Мактавиш от этого звука беззвучно усмехается. — Единственная причина, Мактавиш, по которой я все еще не повесил трубку — это то, что я что я уважаю тебя и твою команду. Ты можешь сколько угодно защищать их, я ценю твою власть над ними, но ты должен понять, что Гоуст — не твое дело. — Я вас понял, генерал. «Как же не мое, если он в моей команде?» — Я на это надеюсь, капитан. Шепард затягивается сигаретой, затем кашляет — Мактавиша потряхивает от злости, и он желает ему, со всей присущей его омеге горячей ненавистью, подавиться и сдохнуть в собственном кабинете, развалившись под столом. — Но позвольте сказать... — Мактавиш... — Вы направили Гоуста ко мне вместо того, чтобы привязать к себе, вы присоединили его к моей команде, вы отдали его мне не для того, чтобы наши общие усилия... — Он замолкает, пытаясь подобрать слова и взять под контроль раздражение, чтобы не послать Шепарда или не дать взять верх над бешенством омеге. — Чтобы что? Чтобы приучить его есть с твоей руки? Ты забыл, кто тебя кормит, а, Мактавиш? Это фарс — думает Мактавиш, — он не может быть настолько чокнутым; разбрасываться солдатами, особенно такими, как Гоуст — это бессмысленная жертва, даже жестокая, даже для Шепарда. — Нет, генерал, — Мактавиш заставляет себя сделать глубокий вздох, — он сильно повредил себе мышцы зубами — и месяца не прошло, еще не восстановился. Ведущей рукой не сможет уверенно держать оружие. — Это Гоуст-то? Возьмет в другую. Голос шепарда спокойный, почти нудный, он не заинтересован в том, что говорит Мактавиш, то, что он вообще позволяет ему высказаться — чистая формальность. Как игра в кошки-мышки в запертой клетке, откуда попросту нет лазов, где власть сосредоточена в клыках Шепарда. Убедить его, с одной стороны — это дело принципа, однако грань между беспрецедентной наглостью и вежливым намеком может быстро стереться; с другой стороны ровным рядом имена, а ровной шеренгой — солдаты, за жизни которых Мактавиш отвечает. — Более того, самостоятельно управлять летательным аппаратом в такую погоду он... — Долго еще собираешься надиктовывать, Мактавиш? «Пока ты не вспомнишь, что тебя просит не омега, а капитан, пока мне не придется умолять; пока жизнь, не имеющая даже удостоверения личности, остается человеческой жизнью; пока Сто сорок первая принадлежит мне. Пока ты не придешь, блять, в себя,» — думает он, но говорит: — Собирался долго, генерал. — Крепко за него взялся, а, капитан? По насмешливому, снисходительному тону Шепарда легко догадаться, как именно он хотел назвать Мактавиша, однако он сам понимает, что «омега» — это не оскорбление, а расположение, и совершенно нетактичное при их отношениях. Мактавиш не первый раз просит за кого-то из Сто сорок первой и не последний, он будет говорить до тех пор, пока Шепард не повесит трубку, а он, как правило, не вешает. Из интереса, как далеко Мактавиш может зайти, из присущей его положению гордости, из уважения, о котом он говорил — в последнюю очередь. Альфу, подобному ему, легко читать. — Я могу рассчитывать на ваше понимание, генерал? — С условием, капитан, — Шепард едва не облизывается, когда произносит это, но Мактавиш не может знать наверняка. Он отвечает быстро, не задумываясь: — Конечно. И осекается — едва слышно — от досады. У него нет долгов — по крайней мере тех, что невозможно выслужить, но отвечать перед Шепардом — не просто морока, даже не наказание, скорее петля, которую Мактавиш сам, причем с радостью, закидывает на свою шею. Соглашаться на сделки подобного рода — обременительно, это даже не компромисс — Шепард получает в точности то, что ему нужно, в любом случае, а Мактавиш лишь заменяет жизнь своего солдата на свою. — Координаты, которые я тебе назову, не записывай — запомнишь. Город, имена, самое главное — список документов, которые ты должен достать — не записывай. Понял меня? — Да, генерал. — Повтори. — Ничего не записывать. — Слушай внимательно... Дыхание замедляется, Мактавиш замирает, невидящим взглядом уставившись в окно; кажется, что дождь прекратился — шум ливня заменяет грубый голос Шепарда. Он повторяет цифры до тех пор, пока Мактавиш несколько раз подряд не произносит их в ответ, то же самое с перечнем бумаг, затем — целая вереница фамилий. Мактавиш не хочет слышать о русских ультранационалистах, но слушать Шепарда — его обязанность, в первую очередь перед Сто сорок первой, только после этого — перед генералом. — Можешь довериться Гоусту, но без подробностей, — напряжение в хриплом голосе Шепарда громко бьется о тишину в кабинете, — когда будешь планировать операцию, моего имени фигурировать не должно. Назначь учения или что-то еще — как хочешь, но ни слова о реальном положении дел. — Понял, генерал. — Двух месяцев тебе должно хватить, — он затихает, задумавшись, — пятьдесят дней — после жду отчет. Звонишь с этого самого телефона, со своего кабинета, говоришь только со мной. — Я вас понял, генерал. — Мактавиш, — Шепард понижает голос, почти рычит, — ты все еще должен мне за своего нового бету, — он делает паузу, — Гоуст никуда не полетит. Блеск молнии, порыв ветра, раскат грома, миг — короткий, но замерший на несколько секунд, дает фору, чтобы допустить мысль — Шепард так и хотел. Разрешил Мактавишу высказаться, позволил разубедить себя, а затем — дал согласиться на авантюру. Не первую, подобную ей, но одну из тех, что вызывают больше всего подозрений, когда такими вещами интересуется капитан. С Красоткой работать было бы проще, но это не Мактавиш выбирает себе напарника — это Шепард великодушно выдает сопровождение Гоусту. — Гоуст подорвется быстрее, чем успеет достать нож, — Шепард сокрушенно, разочарованно выдыхает, — тебе вести его. Сдержать смех — или скорее усмешку — по-настоящему сложно, но Мактавиш позволяет себе только брезгливо поморщиться и стоически промолчать. Шепард будет держаться за жизнь Гоуста, пока тот не умрет или не сорвется с поводка — расставаться с боевой единицей, подобной ему, то же самое, что утопить в озере танк. Устроить спектакль по телефону — не ново, однако временами Шепард напоминает полоумного больше, чем искусного манипулятора, которым себя мнит. Он наперед знает, что Мактавиш вступится за своего бету еще до того, как услышит, кого именно нужно отстоять, а с легкой руки в эту же категорию вливается Гоуст — и становится на место, как влитой — как дюбель, как девятимиллиметровый патрон в магазине пистолета, как рокот грома, что разрезает шум ливня. — Да, генерал. Когда Шепард все же кладет трубку, Мактавиш позволяет себе разжать зубы и тут же чувствует боль сразу везде — пульсирует в затылке, покалывает пальцы, которыми он держал телефон, немеет запястье. Руки чуть подрагивают, когда из нижнего ящика стола он достает миниатюрный блокнот и вместо того, чтобы писать на пустой странице, пишет поперек карандашного эскиза: координаты — столбиком, как неправильную нумерацию, фамилии — наоборот, но в алфавитном порядке, а необходимые документы сортирует по цветам — красный-синий-белый, как альфа-омега-бета. Шепард действительно, быть может, держит подобную информацию в голове, однако для Мактавиша это основание преступления в той же степени, что и залог незаинтересованности или, по крайней мере, доказательство вины генерала. Мактавиш нечасто становится свидетелем подобного — то, что Гоуст, в силу отсутствия необходимых навыков, попросту не справится в одиночку — это и наказание, и благословение одновременно. Связанная Шепардом кровавая цепочка следов, ведущая к ультранационалистам, ставит под угрозу не карьеру в армии, больше собственную жизнь, однако такая услуга — гарант для Сто сорок первой. Шепард должен быть в отчаянии, чтобы привлекать Мактавиша. С одной стороны — приказ, который ставит под сомнение здравомыслие генерала, с другой — бескомпромиссная заносчивость, которая не позволит Шепарду признать собственную некомпетентность или, не дай бог, беспомощность. Однако Мактавиш, в свою очередь, не имеет права усомниться ни в одном ни, тем более, возражать другому — только соглашаться. Если бы он только был достойным капитаном — если бы не погода, Кеннеди, Сандерсон, его альфы, если бы он был собраннее, сосредоточеннее, внимательнее, если бы слушал не скулеж омеги, а голову — Мактавиш бы точно понял, к чему именно ведет генерал. Сразу после приветствия выудил бы ту часть из слов Шепарда, что намекала на его намерения — вместо того, чтобы искать общий смысл его приказа. Еще лучше — догадался бы о его скором звонке, почувствовал, что где-то на маленькой бирмингемской базе он планирует забросить удочку, клюнуть на которую мог только Мактавиш. Если бы он только был достойным капитаном. Мактавиш может сказать точно, когда от тяжелого запаха дышать становится трудно— не просто до боли, но почти до головокружения — и наконец приоткрывает окно. Придерживая створку рукой, он позволяет ветру, влажному воздуху и холодным каплям касаться лица — грубо, как пощечиной. Затылок и шея ноют, как от перенапряжения, спину, вдоль позвоночника, тянет, будто вот-вот переломаются кости, и Мактавиш сложится пополам. Вина, сдавившая ребра, ощущается тугой гарротой, что перекрывает воздух — или это все буря, что проникает внутрь с глубоким вздохом, сливая гром со стуком сердца в одно. Приказы Шепарда зачастую из ряда вон, но работа Мактавиша — тонкости, а не только результат. Официально Баал имел только базовую медицинскую подготовку, но часто помогал медикам на поле; Мэшер нашел подход даже к неразговорчивому Зеро; Пугало не мог разговаривать с Гоустом без ругани, но быстро переключался на Химию и Озона; Красотка не переносил команды больше десяти человек, но умел слаженно наставлять целый взвод — можно продолжать до бесконечности, не хватит ни одной записной книжки, чтобы перечислить его солдатов. Шепард умеет собирать эффективную команду, как тогда, в Калькутте — но совершенно не слаженную — это работа капитана. Шепард знает, какой ценой Мактавишу досталась Сто сорок первая и знает, даже слишком хорошо, о его отношении к ней, а значит — знает и о его взаимоотношениях с Гоустом. Мактавиш чувствует его до того, как слышит, но от того, как громко хлопает дверь, все равно кривится. Звук болезненно отдает в пульсирующие виски, и к Гоусту он оборачивается с тем же перекошенным усталостью лицом, даже не пытаясь маскировать ее под что-нибудь более привычное — ту же злость или хотя бы раздражение. Сладкий запах, оттененный приторной тревогой, несложно уловить, но Мактавиш все равно закрывает деревянные створки окна — те чуть поскрипывают, когда перекрывают комнате кислород. — Лейтенант Райли? — Привкус альфы, что оседает на языке, неприятно будоражит и даже нервирует, и Мактавиш находит в себе силы, чтобы продолжить: — еще раз так ворвешься — я тебя больше сюда не пущу. — Капитан, — Гоуст привычно напряжен, но скованность, несвойственная ему, ломает фигуру, — я сделал что-то не так? Если у вас ко мне есть претензии, мы можем решить их без привлечения генерала Шепарда. Это не повлияет на мою работоспособность или отношение к вам или команде. Недоуменным взглядом Мактавиш не пытается пригвоздить его к месту, однако Гоуст не двигается, едва даже, кажется, дышит. Его солнечные очки зацеплены за карман куртки, а застиранная маска с выцветшем черепом чуть влажная, как если бы до офицерского крыла он добирался бегом. — Нет, Райли, все так. Подбирать слова — это тоже работа капитана; в случае Мактавиша — наиболее сложная. Вид Гоуста заставлять огонь в груди тихо потрескивать, как костер, как мурчание, желание утешить его — это воля пламени, что топит все тело в невыносимом жаре. Не расстроенный, но растерянный альфа — это в меньшей степени опасность для окружающих, в большей — для самого альфы, загнанного в тупик. Гоуст выглядит так, будто застрял в углу или шкафу, что ему не по размеру — отрешенный, оторванный от реальности. В какой-то степени его мимикрия так и работает. — В следующий раз, — Мактавиш не садится за стол, сохраняя зрительный контакт с Гоустом, — если возникнут некоторые... Сложности с выполнением приказов генерала — скажи мне. — Сказать тебе? — Его лицо — маска, угадать выражение — все равно что играть в пятнашки. — Это не приказ. Ты просто можешь сказать мне. — Мне отчитываться перед тобой? Гоуст не рычит, не повышает голос, наоборот — его шипение до того похоже на шуршание ветра за окном и стук капель, что Мактавишу приходится подавлять желание сощуриться. Он мог бы поморщиться, но оскал альфы напротив, едва угадываемый через маску, заставляет скалиться в ответ — сдержанно, не показывая зубы. — Сообщение отправь, через Красотку передай, — Мактавиш спиной упирается в холодное стекло, — как хочешь. Просто скажи мне, если... — Что еще я должен делать? Давай запишу. — Перебивать меня, лейтенант, ты точно, блять, не должен. Это бесконечная петля, Уроборос, кусающий себя за хвост, чертово колесо — как только Мактавиш позволяет себе мысль о том, что с Гоустом становится легче, что он понимает его — Гоуст доказывает ему обратное. Вскидывается, пытается ухватиться за протянутую руку, но кусает только воздух. Шепард говорил — «сложный», однако это неподходящее слово для описания солдата, который, без имени, но с ошейником, был посажен на длинную цепь из рукопожатий, что скрепляли Сто сорок первую между собой. Гоуст не может сорваться, но натягивать ее до предела или пытаться перегрызть, чтобы сделать лишний глоток воздуха — да. — Какая тебе вообще нахуй разница, где я? — Мактавиш замечает неловкое движение пальцев, когда Гоуст пытается сжать правую руку в кулак. — Ты мой лейтенант, Райли, — он хочет повторить: мой лей-те-нант, — или ты, блять, забыл? Мактавиш не может даже представить, что именно Шепард сказал ему — это была, очевидно, не базовая реплика, отменяющая начало выполнения задания, и не просто неформальный телефонный звонок со словами вроде: «Бирмингем отмена». Генерал не полоумный и не безумный — представление не только для Мактавиша, но и для Гоуста — и не менее значимое в координате, что представляет собой Гоуст в Сто сорок первой. Кожу спины покалывает от холода, от смешения тяжелых запахов закладывает нос, а затылок и шея навязчиво чешутся. Гоуст не прячет глаза, но избегает прямого взгляда Мактавиша, так и оставшись у самой двери. Он в полной комплектации — оружие, жилет, форма — очевидно, вот-вот собирался на выход, прежде чем ему позвонил Шепард. Натягивать нервы — это тоже своего рода партия — в шахматы, карты или кости? — Вы можете быть свободны, лейтенант Райли. — Правда? Можно? Мактавиш наконец ловит взгляд его светлых, пустых глаз — как безоблачное небо, как мертвое соленое море. — Иди отсюда к хуям, Гоуст, куда хочешь. Мягкого щелчка двери и нескольких секунд, за которые дождь отбивает Мактавишу, кажется, прямо по затылку, свой ритм, достаточно для того, чтобы он пожалел о том, что сказал. Складывалось впечатление, что Гоуст отвергал любые связи, что Сто сорок первая могла сплести с ним, однако выстраивать связи — это их природная натура. Необходимость в людях, в близком круге, в крепких рабочих отношениях или деловых, но в меру положения дружеских — присуща любому. Пусть беты обделены подобным желанием сбиваться в стаи, для альфы подобное естественно — Гоуст может быть нелюдимым, но чувство принадлежности ему самому, в отличие от Шепарда, не помешает.

***

Сентябрь

Кружку, что стоит перед ним на столе, прямо рядом с ноутбуком, он видит впервые. Ненавязчивый бубнеж Мэшера прямо рядом с ухом чуть отвлекает, поэтому Мактавиш даже не морщится, когда пробует кофе, принесенный Гоустом — некрепкий, сладкий, с молоком. Только после этого закрадывается навязчивая мысль о крысином яде, отраве для тараканов, может, Гоуст в кружку просто плюнул — по-другому объяснить его поведение сложно. Вчерашняя ссора — не то чтобы даже ссора, а скорее разногласие или недопонимание, беспокоит Мактавиша не столько из-за Гоуста, сколько из-за Шепарда. Хорошо бы разбить каждый, до единого, телефон на базе, чтобы блестящие идеи генерала не распространялись дальше капитанского кабинета, однако подобные действия ни перережут поводок, что держит Шепард, ни помогут Гоусту. Бездумным взглядом Мактавиш смотрит в экран ноутбука, механически проверяет подключение, поручает Баалу, как самому высокому в поле его зрения, протереть линзу проектора. Последнее свободное место рядом с Химией занимает Гоуст, их разговор с Пугалом и Озоном сложно разобрать, и Мактавиш переводит взгляд на увлеченного видом за окном Зеро, который незаметно забрался на стул с ногами. Помещение медленно заполняется знакомым смешением запахов, умиротворяющим и до странного родным, и Мактавиш ненамеренно расслабляется. Ливень за окном затихает, остаются только голоса: мягкий шепот Ангела, кривляния Юты, беседа Мэшера и Баала; если постараться, можно услышать, как хриплым тоном причитает Озон и посмеивается Пугало, даже нейтральную интонацию Гоуста и редкие реплики Красотки. Еще несколько минут Мактавиш имитирует деятельность, мельком оглядывая конференц-зал. Ленивое тепло довольно тлеет внутри, перебирая угли; подобное затишье — десять или двадцать минут, полчаса, может, если он сможет растянуть кружку кофе — такая редкая привилегия, что заставить себя начать брифинг вовремя будет преступлением. Против его разнеженных беззаботных альф и разомлевших омег, что на короткий миг даже не походят на солдат. Взгляд Гоуста — безразличный и текучий, цепляется за кружку в руках Мактавиша и задерживается на ней ровно до того момента, пока Мактавиш не делает глоток. Если это своего рода извинение, то вполне в духе Гоуста сделать кофе по-своему, но за старания или хотя бы за искренность — особенно, если он все таки туда не плюнул — зачесть можно. Для гордого, вроде него, альфы, просить о чем-то, особенно прощении — нечеловеческое достижение. Однако еще в начале лета Гоуст сделал бы вид, что ничего из ряда вон не произошло или вовсе игнорировал бы Мактавиша до следующего совместного задания, так что кофе — это приемлемо, даже хорошо, если брать во внимание ситуацию. Гоуст, конечно, вполне в своем уме, чтобы правильно расценивать действия Шепарда. Более того — он обладает той информацией о нем, которая не известна Мактавишу, значит уравнение, что он решает, должно быть без неизвестных чисел. Противный, из-за молока наполовину холодный кофе, что стоит в горле комом — тому подтверждение. От змеиного хвоста остается только огрызок. Краем глаза Мактавиш видит, как Пугало двигает стул ближе к Зеро — тот бросает на него безразличный взгляд только мельком, возвращая внимание погоде за окном и пустому в это время дня полигону. К коже начинает приставать чужой запах, это больше мысль, чем ощущение, а громкий голос Пугала надоедает быстрее, чем обычно, и Мактавиш пресекает его возмущение: — Зеро, убери ноги со стула; Пугало, если бы я мог, я бы тоже тебя игнорировал, — он выдерживает паузу, — выключите, кто-нибудь, свет. Брифинг проходит быстро — по истечению часа Мактавиш чувствует такую усталость, будто уже просидел за документами весь день. Залпом допивая оставшийся кофе, он морщится от сахара, осевшего на дне, в темноте, может, и не было бы видно, но лицо хорошо освещает экран ноутбука. В памяти всплывает лицо Гоуста, скептично выгнутую бровь которого легко угадать даже через плотную ткань маски. Он бы закатил глаза, может, даже сказал что-нибудь о пользе сладкого для работы мозга, поспорил бы с Красоткой, поругался с Химией и перепугал бы Роуча, если бы он был здесь. Зеро выскакивает за дверь первым, включая свет обратно; регламентированная планерка не подразумевает вопросов, и Мактавиш искренне надеется, что хотя бы до обеда его оставят в покое, а после — отчеты по поводу рядовых, объяснительные рядовых, размещение рядовых и прочие мероприятия, устроенные специально для гостей базы. Вместо того, чтобы окликнуть Гоуста, Мактавиш безотрывно смотрит на него — до тех пор, пока он не оборачивается; естественный свет из окна создает впечатление, что его глаза вот-вот прожгут Мактавиша насквозь, но наваждение быстро спадает, когда Гоуст моргает — бездну сменяет привычная водная гладь, спокойная и безразличная к порывам ветра снаружи. Складной цепочкой удаляются Пугало, Химия и Озон, и только после этого Мактавиш кивает Гоусту в сторону выхода, а затем, не дожидаясь его реакции, отвлекается на провода проектора, присоединенные к ноутбуку. Гоуст, конечно, может просто проигнорировать вежливое приглашение и сделать вид, что ничего даже близко подобного не было или он попросту не понял намека. Мактавиш, однако, взглядом цепляет его, приклеенного к стене у окна, на выходе из конференц-зала. Подняться на этаж выше, в кабинет — не сложное дело, но с таким сопровождением труднее отвлечься на сторонние мысли. Вяжущая сладость запаха Гоуста отдает гарью, его беспокойство — или раздраженность, или недоверие — муторно, как пластырь, прилипает к затылку, заставляя ту сторону мозга Мактавиша, за которую отвечает омега, беспокоиться об огорченном альфе, что бурлаком, как на веревке, следует за ним. Несмотря на настрой, Гоуст по-собственнически расслабленно садится на диван в кабинете Мактавиша, но глаза выдают его — как выдают его возраст, когда он смеется — точно так же обнажают запертого в клетке юношу, как только они оказываются в комнате наедине. Не только огорченный, но и настороженный, и печальный, и нерешительный — подсказывает омега, разжигая угли до горячего пламени. Такое чувство, будто Гоуст готов сорваться с места в любую секунду — хоть в окно, если будет открыто, лишь бы дальше от Мактавиша. Осознание не обижает и не расстраивает, скорее возвращает к исходной мысли: бесцельные попытки разобраться в нем ни к чему не приведут, но Мактавиш, как его капитан, может хотя бы попытаться вмешаться в воспитательный процесс, что организует Шепард. — Ты знаешь, я не заставляю тебя, — сам не замечая, как, Мактавиш делает голос мягче — от непривычки хочется откашляться. — Капитан... — Помолчи немного, Райли. — Я все понял, капитан. — Я заметил, Райли, — Мактавиш оглядывается, но не находит кружку из-под кофе, что принес ему Гоуст на брифинг, — использовал бы ты это на практике. — Что вы мне предлагаете? О каждом звонке генерала отчитываться? — Я предлагаю тебе думать своей головой, лейтенант. — Что еще? Съездить домой отдохнуть? От язвительного тона Гоуста Мактавиша передергивает, он ведет плечами, как будто таким образом мог бы отогнать от себя запах разозленного альфы. — Вести себя нормально, когда ты в кабинете капитана, например, — Мактавиш почти рычит, но старается не повышать голос. — Я все понял, капитан: докладывать на генерала, быть хорошим солдатом... — Ты нормальный? — ... Когда генерал скажет — лаять, когда капитан бросит кость... — Что, блять, с тобой не так, Райли? На мгновение Гоуст замолкает; его глаза — бескрайнее небо, смертельная калькуттская жара, ледяная колодезная вода. Мактавиш хочет вышвырнуть его за дверь, а завтра, когда он придет в себя, посадить в кресло прямо перед собой снова. То же самое послезавтра, если нужно — через неделю тоже, пока от разумного существа он не добьется разумных выводов; не о генерале, а о Сто сорок первой. Мактавиш одергивает себя, он капитан — не дрессировщик. — Райли, ты мой лейтенант... — От запаха гари зудит все тело. — Ты можешь сходить нахуй, мой капитан.